Перепалка.
Нацуя
Утро началось с лёгкого аромата свежезаваренного чая и тёплой еды, которую с любовью приготовили родители Бакуго. Мы сидели за столом, поглощая завтрак, который был настолько сытным и домашним, что в первый раз за долгое время я почувствовала что-то вроде настоящего уюта.
— Спасибо вам за всё, — тихо сказала я, глядя на Мицуки и Масару. — За гостеприимство, за доброту... Мне это действительно нужно.
Масару улыбнулся, глаза его блестели теплом, а Мицуки кивнула, будто это была их главная награда за заботу.
— Ты всегда будешь здесь желанным гостем, — произнёс Масару, словно это была не просто формальность, а искреннее обещание.
После завтрака я повернулась к Бакуго.
— Пора мне наведаться к папаше, — сказала я с тенью тяжести в голосе.
— Буду ждать тебя, — ответил он, — и если что — я рядом.
Я кивнула и быстро собралась.
⸻
Спустя примерно полчаса я уже стояла у своего дома. Холод сразу пробежал по костям, а вместе с ним накатила злость и горечь. Я поправила пистолет, спрятанный в глубоком кармане куртки. Никто не знал, что я притащила его с собой. Он был для безопасности — моей последней защитой в этом мире, где я никому не могла доверять.
Дом казался таким же пустым и холодным, каким я его запомнила. Вдохнула глубоко, сквозь зубы пробормотала:
— Кодзю Шино! Выйди немедленно, пока я тебе мозги не вышибла!
Начала бегать по дому, проверяя тайные ходы и укромные места, но никого не было. Тишина гудела в ушах, как смертельная ловушка.
И вдруг разразился мой смех — громкий, резкий, эхом разнесшийся по пустым стенам.
— Прячешься в своём офисе? Правильно. Прячься. Устроим прятки.
Я направилась туда, куда чаще всего убегал он — в его кабинет. На входе меня встретила охрана.
— Разрешите пройти, — попыталась я с лёгкой улыбкой и милым тоном, но в ответ услышала жёсткое «нет».
Тогда, без колебаний, вырубила их в два счёта, чувствуя холодную решимость, которая подпитывала каждый удар.
Проскользнув мимо, я поднялась на 48 этаж. Пистолет плотно прижат к туловищу— в этом была и угроза, и предупреждение.
У двери висела табличка: «Кодзю Шино».
Вздохнула и ногой выломала дверь.
Он сидел там. В своей роскоши, как будто ничего не произошло.
— Нашла, — сказала я, голос дрожал от напряжения и ярости.
Он поднял глаза и улыбнулся. Улыбка была такая, что хотелось выстрелить сразу.
— Ну, наконец-то, — сказал он спокойно, словно знал, что я приду.
Я сжала пистолет крепче.
— Где ты был всё это время? Почему не отвечал? Почему ты даже не ответил толком, когда я связалась с тобой через Хейджи?!!
Он лишь пожал плечами.
— Важно не где, а почему. И кто на самом деле здесь хозяин.
Я шагнула вперёд, готовая требовать правду, готовая разрывать эту ложь.
— Хейджи говорил... — начала я, голос срывался, — он утверждал, что ты боишься меня. Боишься того, кто я стала. Что ты прячешься не только от меня, но и от самого себя.
Он нахмурился, губы сжались в тонкую линию, и в глазах вспыхнуло что-то похожее на страх — да, именно страх. Тот самый, что я ощущала все эти годы, пытаясь найти хоть каплю отцовской любви.
— Бояться — это слабость, — ответил он холодно. — Я не боюсь тебя, Нацуя. Я просто не считаю нужным иметь дело с кем-то, кто разрушает всё вокруг.
Меня ударило в грудь, будто кулак.
— Разрушает? Ты о том, что я борюсь? Что я выживаю в этом дерьмовом мире? Ты забыл, кто я. Ты забыл, что твоя дочь — не маленькая девочка, которую можно игнорировать!
Он встал, подошёл ко мне, и я увидела на его лице то, чего так боялась — презрение.
— Ты сама выбрала этот путь, — сказал он. — И не жди от меня поддержки. Я здесь — потому что мне нужно, а не потому что я тебя жду.
Я резко отшатнулась, и пистолет чуть дернулся в руке.
— ТЫ АХУЕЛ, ПИЗДОСРАННЫЙ МУДАК?! ТЫ САМ МЕНЯ ОТПРАВИЛ В ЭТУ ДЫРУ ДЛЯ ПОДДЕРЖКИ СВОЕЙ ЛЮБИМОЙ МАФИИ ЯКУДЗЫ! А ЩАС ЗАЛИВАЕШЬ, ЧТО Я САМА ВЫБРАЛА ЭТОТ ПУТЬ? ТЫ... — и тут я замолчала. Я рассмеялась как сумасшедшая, что сбежала из психушки.
— ТАК ТЫ ВСЕГО ЛИШЬ ХОТЕЛ ЧТОБЫ Я СДОХЛА ТАМ! КАКОЙ ЖЕ ТЫ ПИДОРАС, БАТЯ!
Я стояла посреди его роскошного офиса — того самого, где стены были обиты кожей, а воздух пах деньгами, властью и сигарным дымом. Пах им. Этим вонючим призраком, которого я вызывала каждую ночь в воспоминаниях, когда засыпала с кулаками под подушкой, готовая проснуться в драке.
А теперь он был передо мной. Живой. Реальный. И жалкий до тошноты.
— Ты... — я сжала зубы, пальцы стиснулись на рукояти пистолета, но не поднялись. Пока. — Ты только и умеешь, что стоять вот так — среди мрамора, с охраной за дверями и прятаться за словами. Но без всех этих стен ты — НИЧТО.
Он стоял, ровно дышал. Даже не пытался защититься. Просто смотрел. Смотрел, будто перед ним не дочь, а испорченный продукт. Дефектная деталь в блестящем механизме.
— Мне жаль, — сказал он вдруг. — Жаль, что ты действительно решила, будто я должен был быть тебе отцом.
У меня в ушах звенело.
— Что ты... сказал?..
— Ты думаешь, я когда-то хотел этого? Тебя? — он говорил спокойно, даже не холодно — бесстрастно, как хирург перед ампутацией. — Я видел в тебе актив. Инвестицию. Потенциал. Не семью.
Мир рванулся под ногами. Сердце дёрнулось, как будто его дернули крюком.
— Значит, всё это... вся моя жизнь... — я медленно подошла ближе, — все эти года, все попытки... всё, что я делала... всё, что во мне разорвало к чёрту кости — было просто просчётом в твоей таблице?
— Нет, — он криво усмехнулся. — Было прогнозом. Неудачным.
Молчание затянулось на секунду. Потом я шагнула ещё ближе, медленно, ровно. Подняла руку с пистолетом и направила дуло ему между глаз.
Он не дрогнул.
— И всё же, — прошептала я, — Хейджи был прав. Ты боишься меня.
Губы его чуть дёрнулись. Не улыбка. Судорога.
— Бояться — не мой стиль.
— Тогда чего ты не ответил, когда я звонила, а? Почему молчал? Почему не произнёс ни слова, когда я орала тебе в трубку через Хейджи?! Почему ты не смог даже выдавить "Нацуя", а не «Нацу» черт тебя подери?!
Он смотрел. Долго. Потом выдохнул:
— Потому что ты больше не моя дочь. Ты — продукт. А продукт, что выходит из-под контроля, утилизируют.
Я застыла. А потом медленно опустила пистолет.
И рассмеялась.
Громко. Хрипло. Бессильно.
— Утилизируют, да?.. — прошептала я. — Ну, давай. Попробуй. Вызови свою охрану. Дай приказ. Стреляй первым. У тебя же всё так красиво в жизни складывается, верно, отец?
Он медленно отошёл за стол, будто это могла быть преграда.
— Не испытывай судьбу, Нацу.
— Я не её испытываю, — я шагнула к столу и ударила кулаком по полированной поверхности. — Я испытываю ТЕБЯ, ублюдок.
Он вздрогнул. Только на мгновение. Но я заметила. Это было... достаточно.
— Я прожила в аду. Я училась у убийц. Я выживала в тренировках, от которых ломаются даже старшие офицеры. Я билась с теми, кто рвёт людей пополам. Я теряла себя. Я рвала себе руки. Я шла дальше, когда моя душа орала. И всё ради того, чтобы ты однажды... хотя бы... чёрт возьми, просто СКАЗАЛ: «Я горжусь тобой».
Я почувствовала, как слеза стекает по щеке.
Одинокая. Как я сама.
— Но ты не можешь. Потому что ты — не отец. Ты — страх в галстуке. И я не позволю тебе больше жить у меня в голове.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже развернулась.
— Если ты когда-нибудь попытаешься вмешаться в мою жизнь снова — я не пожалею, — сказала я тихо. — В следующий раз я не подойду с разговорами. Я выстрелю.
Я пошла к выходу. Спина горела от его взгляда, но ноги не дрожали. Впервые. Никогда раньше я не уходила так прямо, неся с собой себя.
Перед тем как закрыть за собой дверь, я обернулась и бросила:
— Ах да... Прошу, сожги этот офис. У тебя воняет прошлым. Моим прошлым. А я больше не принадлежу тебе. Ни на секунду. И еще.. я буду служить Якудзе. У меня ведь нет выбора. и тогда я приду за тобой. — я отошла от двери , идя к нему медленно, с глазами убийцы. — я вырву твою глотку, трахею, а после отрежу тебе башку, как ты сделал это однажды с мамой. А после - сожгу твое тело, а кости отдам собакам.
А после я достала пистолет и выстрелила пулей. Она пролетела мимо него. — в следующий раз, я буду целиться в голову. Сдохни, мразота.
Я ушла.
Город гудел, как гигантская машина — бездушная, холодная, жующая людей и выплёвывающая кости. Я шла сквозь улицы, чувствуя, как внутри всё горит. Руки сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони. Если бы сейчас кто-то на меня посмотрел криво — я бы вогнала его в асфальт.
Кодзю Шино. Мудак. Мразь. Вырезать бы его имя из собственной крови, чтобы не напоминало, откуда я.
Мимо проносились витрины, фонари, чьи-то лица. Не помню ни одного. Всё было размытым туннелем, в котором я летела на всех парах, под завязку заряженная яростью. Хотелось крушить. Громить. Разрывать в клочья. Я не знала, куда иду. Просто шла. Ноги сами несли, сердце било, как в пламени, дыхание срывалось с губ рвано.
И тут... запах.
Я застыла.
Фисташки.
Повернула голову — лавка. Маленькая, будто из прошлого, с облупленной вывеской и девочкой за прилавком, жующей жвачку. Очередь — человек пять. Я молча встала последней.
Руки скрестила на груди, нога яростно топала. С каждой секундой я чувствовала, как бешенство переливается в тупое внутреннее напряжение. Хоть бы кто толкнул. Хоть бы кто сказал слово. Я рвану.
— Мам, а почему тётя злая? — донёсся тонкий детский голос.
Я медленно повернулась.
Мелкая девочка лет пяти держалась за руку женщины в очках.
Я не меняла выражения лица, просто прищурилась.
— Мне восемнадцать, — отозвалась я спокойно, — я не тётя.
Ребёнок испуганно моргнул. Женщина притянула её ближе, буркнула: «Извините», — и отвела взгляд.
Я снова уставилась вперёд. Очередь шла медленно. Плечи ныли. Холод залез под куртку, а пульс бился в висках.
— Следующая.
Подошла. Уперлась взглядом в девушку за прилавком.
— Фисташковое. Огромную порцию. И не поскупись, у меня день из ада.
Она только кивнула, явно решив не спорить. Выдала вафельный рожок, в который влезло больше, чем в чью-то душу.
Я сунула ей купюру и ушла, даже не дожидаясь сдачи.
⸻
Мороженое было... хорошим.
Не таким, как в детстве — нет. То было лучше. Чище. Это было — как еда выжившего после бойни. Горьковатое, холодное, но спасительное.
Я шла по парку, злобно откусывая шарики, будто это был не десерт, а чья-то башка. Каждая ложка — как глоток кислорода. Жевала как будто с ненавистью. Даже не замечала, как на меня смотрят. Да и плевать.
И тут — она.
Груша.
На спортивной площадке — ободранная, как будто её уже лупили, как следует. Но ещё держалась. Ещё дразнила.
Я замерла.
Положила мороженое на лавку.
Подошла. Вдохнула. Выдохнула.
И ударила.
Раз.
Два.
— МРАЗЬ! — с хрипом сорвалось с губ.
Третий — в бок.
— УРОД, БЛЯДЬ, СЛЫШИШЬ?! — четвёртый, с разворотом.
Пятый — коленом. Шестой — локтем. Я лупила грушу, будто это был он. Кодзю. Его лицо, его голос, его холодные глаза.
— Ты послал меня СДОХНУТЬ! — удар. — Ты прятался, СУКА! — удар. — Ты даже НЕ ПОПРОБОВАЛ! — удар.
Я не кричала. Я ревела. Но без слёз. Слёзы уже высохли внутри. Там, где осталась только зола.
— Я не продукт. Я человек, ЧЕЛОВЕК, БЛЯДЬ! — я вогнала кулак в центр, грушу откинуло назад.
Вдох.
Выдох.
Руки тряслись.
Мимо прошёл парень с наушниками, посмотрел и отвернулся. Пусть смотрит. Пусть знают. Я — огонь.
Я не жертва.
Я — последствия.
⸻
Я подняла мороженое с лавки, доела его молча — оно чуть подтаяло, но всё ещё было вкусным.
Потом уселась на лавку, вытянула ноги и закрыла глаза.
Я справилась.
Я не выстрелила в отца.
А вот в грушу — да.
Плевать.
Это тоже было победой. Маленькой. Моей.
Я сидела, дыша рвано. Колени дрожали — не от усталости, а от выпущенной злости. Лавка подо мной была холодной, но я почти не чувствовала. Ветер рвал мои волосы, а остатки мороженого таяли на языке, как будто и не было минут назад той ярости, что кипела в каждом ударе.
— Впервые вижу, чтобы кто-то так яростно колотил грушу.
Голос. Мужской.
Спокойный, но с едва уловимым напряжением в интонации — как будто он что-то ждал. Что-то опасное.
Я повернула голову.
Он сидел рядом. Когда успел — не знаю. Но я бы не удивилась, если бы подкрался специально. Был из тех, кого не слышно — ни шагов, ни дыхания.
Парень.
Блондин. Чёлка-шторки, чётко подстриженная, но при этом растрёпанная ветром. Пряди волос местами черные, будто окунул голову в чернильницу. Острые черты лица — скула к скуле, губы тонкие, рот кривится будто бы от насмешки, но глаза...
Глаза.
Золотые зрачки, как у зверя.
Они смотрели прямо на меня. Не пронзая, не оценивая. Просто смотрели. Как будто видели всё.
— Проблема с грушей? Или с кем-то, кто выглядит как груша? — продолжил он, голос ровный, небрежный.
Я отвела взгляд.
— Это не твоё дело, — коротко бросила я. — Не начинай.
Он поднял руки, будто сдаётся.
— Эй. Спокойно. Я не враг.
— Тогда не сиди рядом, — прорычала я. — Я не настроена на светские беседы с незнакомцами.
— Знаешь, — он чуть сдвинулся ближе, — ты не кажешься тем человеком, который вообще настроен на беседы.
Я повернулась к нему. Медленно. С прищуром.
— А ты, вижу, настроен умереть от скуки, если решил лезть к людям, которые только что хотели в кого-то всадить десять пуль.
Он усмехнулся. Без зубов. Без вызова. Просто... усмехнулся. Словно я его развлекла.
— Не десять. У тебя бы обойма закончилась на пятой. У Colt M1911 ёмкость восемь, если без увеличенного магазина.
Я замерла. Медленно опустила взгляд на карман куртки. Он не мог видеть. Не мог. Или мог?
— Расслабься, — сказал он, — я просто хорошо знаю оружие. А ты — хорошо его носишь.
Он вытянул ноги, сцепил пальцы на затылке.
— Видишь? Я просто сижу. Груша цела. Ты — тоже. Я не враг.
— Что тебе надо? — тихо спросила я, взгляд не отрывался от его лица. Я пыталась просчитать: боец? с какой стороны? наблюдатель? подослан?
— Может, просто... поговорить? — сказал он. — Знаешь, иногда в мире, где все хотят тебе что-то вколоть, продать или отобрать, приятно просто сесть рядом с кем-то, кто может одним ударом снести челюсть.
Я молчала.
Он слегка повернул голову.
— Я — Сэна. Просто Сэна. Без фамилии. А ты?
Я ответила не сразу.
— Нацуя.
— Без фамилии? — усмехнулся он.
— Лучше без неё, — бросила я.
— Справедливо, — кивнул он. — Фамилии — как цепи. Особенно, если не ты их выбирал.
Несколько секунд повисло молчание.
Он посмотрел на мои кулаки, ещё с тенью ссадин.
— Ты давно её колотила. Грушу.
— Ты следил?
— Смотрел. Это другое.
— Хочешь аплодисменты? — фыркнула я.
Он пожал плечами.
— Нет. Я просто думаю, что это было красиво.
Я снова повернулась к нему. На этот раз — по-настоящему. Медленно. Исследующе.
— Ты либо ненормальный, либо странный.
— Или оба. — Он улыбнулся краем губ. — А ты, похоже, ищешь, кого бы врезать. Только... может, не стоит делать это прямо сейчас?
— Почему?
— Потому что ты наконец-то села. Значит, есть шанс, что не всё у тебя внутри сожжено.
Я долго молчала. Потом снова отвела взгляд.
— Я ненавижу этот город, — пробормотала я. — Ненавижу этот воздух. Эти улицы. Эти голоса. Я ненавижу себя в этом всём.
Он не ответил.
И это было странно... потому что именно молчание вдруг показалось нужным.
Терпимым.
Я выдохнула. Сгорбилась. Спрятала руки в карманы.
— Ну и что дальше, Сэна Безфамильный? Ты будешь сидеть тут до вечера?
— Нет, — ответил он, — только до того момента, пока ты не решишь, что тебе нужен кто-то, кто скажет: «Ты не сломана».
Я застыла.
Он встал. Медленно. Не спеша. Без угрозы.
— Увидимся, Нацуя Безфамильная.
Он пошёл прочь, руки в карманах, спина прямая. Даже не обернулся.
Я смотрела ему вслед. Долго.
— Урод.
⸻
Когда я вернулась, было уже начало вечера. Воздух пах асфальтом и чем-то выдохшимся — будто город выдохнул вместе со мной, и теперь оба мы были пусты.
Я открыла дверь дома Бакуго.
Внутри — всё то же: тепло, запах ужина, глухие голоса с телевизора, чуть приоткрытая форточка, откуда доносились уличные звуки. Это был островок чего-то нормального. Но я — не нормальная. Я — мина, закопанная под ковриком у входа.
— Ты жива, — буркнул Бакуго, едва я переступила порог.
Он сидел на диване, в футболке с обрезанными рукавами, волосы ещё влажные — видимо, только из душа. Он глядел на меня, не двигаясь, но в глазах — напряжение. Он ждал. И боялся ответа.
Я скинула куртку, пнула ботинки под вешалку. Подошла ближе, облокотилась о косяк, посмотрела на него снизу вверх.
— Спросишь, как всё прошло? — хрипло.
— Уже спрашиваю, — тихо.
Я усмехнулась. Злобно. Без радости.
— Как по учебнику. Вошла, выломала дверь, наставила пистолет, послала нахуй, выстрелила мимо — всё как по расписанию дочери года.
Бакуго нахмурился.
— Выстрелила?
— Над ухом. — Я дернула плечом. — Чтоб не забывал, что я не шучу.
Он медленно встал.
— Он что-то сказал тебе?..
Я замолчала на секунду.
— Да. Что я — не дочь. Что я — продукт. Что меня давно списали. — Я смотрела на него, и во мне внутри всё ещё колотилось. — Слушай, если бы ты знал, сколько раз я в голове вырезала ему язык... и сегодня, блядь, не сделала этого. Почему?..
Он молчал.
Я выдохнула резко, будто кто-то в живот ударил.
— Забудь. Я... наверху.
⸻
Я поднялась по лестнице. Руки дрожали. Сердце билось в груди, как в клетке.
Комната встретила меня тишиной и тусклым светом из-под штор. Всё было на месте. Чужое. Не моё.
Я рухнула на кровать.
Лицом в подушку.
И замерла.
Потом резко перевернулась. Сердце уже колотилось в висках.
И я взорвалась.
— МРАЗЬ! — заорала я, схватив подушку и сжав её, как горло.
— СУКА! УРОД БЕЗДУШНЫЙ! — я ударила её кулаком. Потом снова. И снова. — ТВОЯ ГРЁБАНАЯ РОЖА! ТВОИ СЛОВА! «ПРОДУКТ», БЛЯДЬ?! ДА Я ТЕБЯ САМА СДЕЛАЮ ПРОДУКТОМ — МЯСНЫМ!
Я всадила кулак в подушку с такой силой, что прошибла её насквозь.
— МНЕ НЕ НУЖЕН ТЫ! НИ ТВОЙ ОФИС! НИ ТВОИ ГРЕБАНЫЕ ТАБЛИЦЫ, СУКА! Я ЖИЛА, КОГДА МЕНЯ СЖИГАЛИ, ПОНИМАЕШЬ?! А ТЫ — НИКОГДА НЕ ЖИЛ, ТЫ ПРОСТО СЧИТАЛ! ПИДОР!
Я снова ударила. И снова.
Слёзы лились по щекам. Горячие, бессильные. Но я продолжала.
— Я не твоя ошибка! НЕ ТВОЙ ПРОСЧЁТ! Я — Я, СУКА! Я САМА СЕБЯ СОБРАЛА! С КРОВЬЮ, С ПЛОТЬЮ, С ЛОМАЕМЫМИ КОСТЯМИ! А ТЫ МЕНЯ СПИСАЛ?!!
Подушка в руках — уже мокрая от слёз и пота.
Я прижалась к ней.
Дышала, будто задыхалась.
Молча.
Долго.
А потом прошептала в темноте:
— Я не позволю тебе быть моим богом. Никогда. Ни в этой жизни, ни в следующей.
Я не знаю, сколько времени прошло.
Может, пять минут. Может, час.
Пульс в висках затих. Руки ныли от ударов. Подушка валялась на полу, вся смятая и мокрая, будто тоже пропиталась моей яростью. Я лежала на спине, смотрела в потолок. Глаза сухие. Дыхание тяжёлое. В груди — как будто пепелище. Ничего не осталось. Ни крика, ни злости. Только... серая тишина.
И тут — шаги. Тихие. По лестнице.
Я не шевельнулась.
— Я могу войти? — голос Бакуго. Не громко. Но ровно. Почти мягко. И это... пугало.
Я промолчала.
Дверь всё равно открылась. Он появился в проёме. Затормозил, увидев всё это: подушку на полу, перекошенное одеяло, меня — с растрёпанными волосами, красными руками и мёртвым взглядом.
Он подошёл. Медленно. Не торопясь.
Сел рядом, на край кровати. Рядом со мной — но не касаясь.
Молчание повисло между нами, как воздух перед взрывом.
— Он... — начал было он, но я вскинула руку, не глядя:
— Не надо. Я не хочу говорить о нём.
Он кивнул. Не возражая.
— Просто... я знал, что ты вернёшься вот такая, — сказал он. — И всё равно пустил тебя туда. Потому что... ты бы пошла, даже если бы я закрыл тебя в шкафу.
Я усмехнулась. Усталой, кривой ухмылкой.
— Я бы сожгла шкаф. И пошла.
— Вот именно.
Он замолчал на мгновение. Потом посмотрел на мои руки. Внимательно. Там уже намечались синяки — от ударов.
— Ты долбанутая, — бросил он.
— Это ты только сейчас понял?
Он кивнул, не улыбаясь. И вдруг сказал:
— А я рад.
Я повернула голову. Взгляд — тяжёлый, прямой.
— Рад, что ты живая. Что ты... — он сглотнул. — Что ты всё ещё можешь кричать, бить, материться. Значит, ты не сдалась.
— Я не могу сдаться, — прошептала я. — У меня даже такой кнопки нет. Я устроена как боевая собака: пока не убили — рву.
Он чуть наклонился. Рука легла на моё плечо — тяжёлая, тёплая.
— Тогда рви, — сказал он. — Только, чёрт возьми, не себя.
Я сжала зубы. Не потому что хотела плакать — потому что внутри всё дрожало, как сломанный мотор. Хотелось обняться. Хотелось уткнуться в него. Хотелось, чтобы кто-то, хоть кто-то, был рядом. Без условий. Без сделок.
Я повернулась лицом к его ладони и прижалась щекой. Закрыла глаза.
— Я тебя не пущу туда снова, — сказал он. — В этот дом. К этому ублюдку. Если полезешь — я тебя вынесу, как мешок. Без слов.
— Серьёзно?
— Ага. Ещё и по жопе дам.
Я хрипло фыркнула. Почти смеялась. Почти.
— Попробуй — я тебе локоть выверну.
— Вот и договорились, — сказал он.
⸻
Комната снова замерла.
И впервые за весь день я дышала.
По-настоящему.
лежала, чувствуя его руку на плече. Не как что-то интимное — как якорь. Как доказательство, что я ещё здесь. Что не сорвалась. Что не одна.
А потом выдохнула.
— Там, в парке... — начала я. Голос прозвучал хрипло, будто царапая горло изнутри. — Я встретила кого-то. Парня.
Бакуго чуть напрягся. Я почувствовала это — по лёгкому движению его пальцев. Он ничего не сказал, просто ждал.
— Он подошёл, когда я уже разнесла грушу. Сел рядом. Говорил спокойно. Без наезда, без слащавости. Просто... сидел.
— Как знал, что тебе нужна компания? — хмыкнул Бакуго. Его голос был ровным, но в нём проступила та самая нотка — та, которую я узнала уже давно. Слишком тихая ревность. Он не признается. Но она там.
— Не знаю, — я повернула голову, смотря в потолок. — Может, нюх хороший. Или просто... такие, как я, в толпе видны. Мы светимся, но не светом — дымом.
Бакуго не перебивал.
— Зовут Сэна. Без фамилии. Или он соврал — неважно. Выглядел, как будто только что вылез из драки, но внутренне — как будто уже все бои проиграл и выиграл одновременно.
Я прикрыла глаза. Слова вытекали сами.
— Он смотрел на меня... странно. Не с жалостью. Не с оценкой. Не как на оружие, и не как на угрозу. А просто... как на человека. — Я усмехнулась. — Хотя я в тот момент сама собой себя бы не назвала.
— И что? Он просто сел и сказал: «Привет, злая девочка, давай подружимся»?
— Почти. Сначала пошутил про грушу. Потом — про обойму. Сказал, что у Colt M1911 восемь патронов. — Я скосила взгляд на Бакуго. — Он знал, что у меня в куртке. Хотя я не показывала.
Бакуго дернул щекой. — ты с собой притащила пистолет??
— ну было дело..
— у меня вопрос как? На контроле в аэропорту же проверяли.
— не важно. Главное Алехандро не заметил пропажи...
Бакуго прищурился, словно пытаясь прочесть между строк. В его взгляде мелькнула смесь раздражения и лёгкого недоверия.
— Ты реально надеялась, что никто не заметит? Ты ж знаешь, как он за всем следит.
Я усмехнулась, хотя внутри горело.
— Я делала всё тихо. Быстро. Мастерство.
Он фыркнул.
— Ты называешь это мастерством? Если бы ты не притащила оружие, может, не пришлось бы выстрелить.
Я замерла. Его слова резали. Но не в этот раз — я была готова к ним.
— Ты не знаешь, что там было, — ответила я хрипло. — И не хотел знать. Ты бы тоже не выстрелил. Ты бы просто прибил его взглядом.
— Может, — пробормотал он, а потом резко добавил: — Так кто этот твой «Сэна»?
Я перевела дыхание.
— Не знаю. Он сказал, что без фамилии. Но я думаю, он просто скрывается. Как и я.
— И что он тебе сказал? — Бакуго сдвинулся, опираясь локтями о колени.
— Пытался понять меня, — выдохнула я. — Не как врага, не как оружие. Просто... как человека. Он сказал, что в этом городе слишком много шума, а иногда хочется просто посидеть рядом с кем-то, кто не собирается пулять или бить.
— Звучит слишком по-доброму для тебя, — буркнул он.
— Он странный, — кивнула я. — Не такой, как все. Не пытается меня сломать. Просто... сидел рядом. И это... странно — но было странно .
Я почувствовала, как напряжение в комнате стало чуть легче.
— Урод.
— я так же сказала.
— Не пересекайся с ним. Явно что то не так с ним.
— И не собиралась.
Он глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями, потом медленно кивнул.
И в конце концов мы уснули.