Снова рис..
Кацуки
Проснулся я, как обычно, рано. Первые лучи утреннего света пробивались сквозь жалюзи, полосами ложась на потолок, будто кто-то разрезал комнату на куски. Было тихо. Не гробовая тишина, не мёртвая. А такая... сдержанная. Будто сама квартира понимала, что сейчас не стоит шуметь.
Я повернулся на бок.
Она спала. Сложилась комком, как будто всё ещё пряталась от чего-то. Лицо в тени, но даже так было видно — глаза опухшие, веки тяжёлые, дыхание прерывистое. Не всхлипывала. Просто... спала, будто это единственное, что её держало в этом грёбаном мире.
Я снова уставился в потолок.
Внутри всё сжималось.
Я знал, что она вернётся такой. Сломанной, но не разбитой. В ней слишком много металла, чтобы развалиться, но и слишком много ран, чтобы идти дальше, будто ничего не было. Она всё держит в себе — и когда наконец выпускает, это как взрыв. Я видел такие взрывы на поле боя. Видел у врагов. Видел у друзей. У себя — видел в зеркале.
Но у неё... это другое.
Она не просто взрывается. Она горит. Долго. До конца.
И этот дом... этот ублюдок, которого она называет отцом... Нет, даже не называет. Это слово она ему не даёт. Оно для тех, кто заслужил.
⸻
Я встал, натянул футболку и прошёл на кухню. Вода. Хлеб. Варёные яйца. Из-за ночной сцены хотелось швырнуть сковородкой в стену — просто чтобы что-то разлетелось, а не только она внутри. Но я держал себя. Потому что если я не выдержу — кто тогда выдержит?
Я не Алехандро. Не Кодзю. Я — Кацуки, мать его, Бакуго. И если я рядом — значит, должен быть опорой. Даже если сам разваливаюсь.
Я услышал шаги.
Медленные. Тяжёлые.
Она появилась в дверях кухни, не глядя на меня. Волосы спутаны. Глаза — пустые, как будто из них всё вычерпали. На ней — моя старая футболка, висит на ней, как халат. Ноги босые. Я едва заметно кивнул:
— Садись.
Она не ответила. Просто опустилась за стол. Я поставил перед ней миску риса. Горячего. Простого. Нормального. Без соусов, без всего. Как она любит. Этот рис — её чёртов ритуал. Способ доказать, что хоть что-то в мире остаётся прежним. Ложка за ложкой. Как будто за каждым зерном она держится, чтобы не упасть.
Я сел напротив.
Смотрел.
Она ела. Медленно. Жевала. Не потому что была голодна. А потому что не есть — значит снова провалиться.
Я видел, как дрожат её пальцы. Видел, как в уголках глаз поблескивает влага. Она не плакала. Просто... слёзы были. Без движения. Застряли где-то между дыханием и сердцебиением.
Я хотел что-то сказать. Хотел, чёрт возьми, сказать: «Я рядом». Или: «Ты не одна». Или хотя бы тупое: «Ты сильная».
Но не сказал.
Потому что я знал — сейчас, если я открою рот, она сожмётся в себе, спрячется обратно под панцирь, и я её уже не достану.
И я просто смотрел.
На неё. На то, как она со слезами ест этот грёбаный рис, как будто это её последнее оружие.
И мне хотелось разнести всё. Пнуть стул, выкинуть эту миску, завопить: «Хватит! Перестань!» Потому что видеть её такой — это хуже, чем получить в живот.
⸻
— Ты ведь не будешь с ним встречаться? — вырвалось.
Голос у меня был глухой. Сухой. Но внутри — ураган.
Она подняла глаза. Медленно.
— С кем?
— С этим... Сэной.
Она нахмурилась. Взяла ещё ложку риса.
— Я что, похожа на идиотку?
— Нет. — Я сжал кулаки. — Ты похожа на человека, который пустил к себе первого встречного, потому что он умеет молчать.
— Ты ревнуешь?
— Я злюсь.
— Одно и то же.
Я сжал зубы. Хотел встать, уйти, но остался. Потому что надо было сказать. Чёрт побери, надо.
— Ты рассказывала мне про него. Про его глаза. Как он смотрел. Как будто видел. — Я подался вперёд. — А я? Я тебя не вижу? Я не сижу рядом, когда ты разваливаешься? Я не затыкаюсь, когда ты бьёшь подушку, будто это череп?
Она отложила ложку. Глаза всё ещё влажные. Но голос — жёсткий:
— Ты не обязан это делать.
— Да заткнись ты со своей «не обязан»! — Я ударил по столу ладонью. — Я это делаю потому что хочу. Потому что ты, чёрт возьми, не просто оружие. Не просто продукт. Ты — моя...
Я замолчал.
Слово застряло.
Она смотрела.
И, кажется, впервые за утро в её глазах появилось что-то живое. Осторожное. Почти испуганное.
— Я твоя что?
Я опустил глаза. Медленно выдохнул. Внутри всё сжалось.
— Мина. — Прошептал. — Ты — мина. Но не закопанная под ковриком. А в груди. В моей. И я хожу, зная, что если ты рванёшь — мне хана. И всё равно иду.
Она не ответила.
Я ждал, что она встанет. Уйдёт. Закроется. Но вместо этого — она снова взяла ложку. Продолжила есть. Медленно. Молча.
Я уставился на её руки. На этот ритуал риса.
— ты вроде типа богачка, а так обнажаешь рис.
— во первых я больше не богачка. — она посмотрела на меня, прожевывая огромную кучку риса. — во вторых...
Я смотрел на неё — и в какой-то момент понял, что всё пошло по пизде.
Потому что в следующее мгновение она подняла взгляд, прожевала огромную кучу риса, как будто только что слопала облако, и с абсолютно серьёзным выражением лица заявила:
— Рис — это же ОБАЛДЕННО!
Я прищурился.
— Ты это... серьёзно сейчас?
— Ага, — ответила она с полным ртом, и в этот момент её глаза начали светиться. Я не в переносном смысле говорю. Они реально СВЕТИЛИСЬ. Не в буквальном плане, конечно. Но я бы не удивился, если бы за её спиной вдруг вырос нимб в виде круглой рисинки. Белый, божественно горячий и... с соевым соусом на краю.
Она взяла ещё одну ложку — огромную, будто хотела запихнуть в себя всю миску разом — и на полном серьёзе продолжила:
— Он такой... мягкий. Понимаешь? Вот ты ешь, и он как бы говорит тебе: «Эй, всё нормально. Я тут. Я с тобой». — Она кивнула, почти благоговейно. — Рис не орёт. Не лезет в душу. Не обвиняет. Он просто есть. Постоянный. Простой. Верный. Как собака. Только еда.
Я медленно опустил подбородок на ладонь. Потому что, честно, я просто не знал, смеяться мне, выть или пойти в магазин и купить ей ещё два мешка риса, чтобы она устроила им алтарь.
— Ты сейчас... серьёзно молишься рису?
Она кивнула. Уверенно. Как будто я только что спросил, дышит ли человек воздухом.
— Я его не молю. Я его уважаю. — Она подняла ложку, как будто это была чаша с благословением, и добавила почти торжественно: — Когда весь мир идёт нахуй, рис остаётся. Он не предаёт.
Я смотрел. Просто смотрел, как она ест и в глазах у неё — искренний восторг. Такая яркость. Такая... детская, чистая радость. Как будто рис был её личным спасением. Как будто в этой миске она нашла то, что не дали ей ни отец, ни мир, ни мы все вместе взятые.
И меня это выбило.
Потому что, чёрт побери, я сидел перед ней, ломая себе мозги, как быть рядом, как не задеть её, как не утонуть самому в этом болоте боли и ненависти, а она сидит и ест этот сраный рис, как будто он — святой источник.
Я потерялся.
Она откинулась на спинку стула, прижала ладонь к животу и довольно выдохнула:
— Ммммм... всё. Теперь я могу снова страдать, но на сытый желудок.
— Блядь, — только и выдавил я.
— Что?
— Ты просто... ты реально сумасшедшая. — Я мотнул головой. — Только ты можешь после ночи, когда ты готова была взорвать себе голову, проснуться и устроить панегирик рису.
— Ну так я же боевая мина, — невинно сказала она, поигрывая ложкой. — Мне надо чем-то заполнять внутренние провалы. Почему бы не рисом?
И она снова усмехнулась. Эта её усмешка — резкая, как лезвие, но с мягкой выемкой на конце. Словно она могла бы порезать, но решила оставить тебя жить.
⸻
Я отвёл взгляд. Не потому что не хотел видеть. А потому что слишком хотел.
Потому что она вся — противоречие. Хрупкая, но непробиваемая. Злая, но в этой злости — правда. Сожжённая, но всё ещё теплая. Она была дымом, да. Но и светом. Жаром от углей. И, мать его, рисом. Таким, каким видела его она — честным, простым, до чертиков родным.
И если она спасается через еду — пусть так. Пусть будет миска риса каждое утро. Пусть будет хоть по три миски. Лишь бы глаза у неё снова светились. Лишь бы она снова выдыхала после еды и не уходила в себя.
— Я куплю тебе ещё, — пробормотал я, глядя на свою чашку, на которой уже остыл чай.
— Риса?
— Да.
— Зачем?
— Потому что ты, чёрт тебя дери, улыбаешься, когда ешь. А это... — я сглотнул, — это редкость.
Она замолчала. Смотрела на меня. Не насмешливо. Не пренебрежительно. Просто — спокойно. Молча.
И это молчание было лучше тысячи слов.
⸻
Потом она встала. Подошла к раковине. Сполоснула миску. Не глядя, бросила:
— Думаешь, он ещё появится?
— Кто? — хотя я знал.
— Сэна.
Я нахмурился. Челюсть сжалась.
— Надеюсь, нет.
Она посмотрела на меня через плечо.
— А если да?
Я подошёл ближе. Поставил чашку рядом с её.
— Тогда, надеюсь, ты всё ещё выберешь рис.
Она усмехнулась. А потом — кивнула.
— Знаешь, ты иногда бываешь невыносимым.
— А ты всегда.
Она развернулась, обошла меня, но в спину бросила:
— Но если что — миска на двоих. У меня сердце большое. Хватит и на тебя, и на рис.
⸻
Я остался у раковины.
Смотрел на её спину, на то, как она уходит в комнату. Не хрупкая. Не побеждённая. А своя. Целая. Как будто всё-таки собрала себя заново — зерно за зерном.
И, возможно, этот ебаный рис действительно что-то меняет.
Потому что я тоже улыбнулся.
Впервые за много часов.