Временное возвращение домой.
Нацуя
Комната была тихой. Слишком тихой.
Я сидела на нижней койке, свесив ноги, с мокрым полотенцем на затылке. Пот стекал за воротник, мышцы ныли после последней тренировки, и даже пальцы, казалось, весили по килограмму каждый. Бакуго стоял у стены, ковырял ногтем старую выбоину на бетоне, и ничего не говорил. Удивительно, но в такие моменты он умеет молчать. Не потому что нечего сказать — просто чувствует: любое слово сейчас — как удар по открытому перелому.
И вот в эту вымученную тишину, как всегда без стука, вошёл он.
Алехандро.
— 017. 018, — начал он спокойно, оглядывая нас, как будто мы были двумя машинами на станции техобслуживания. — Вынесли весь сектор. Быстро, жёстко, эффективно. Ллойд молчит. Лоренцо скрежещет зубами. Мне нравится.
Я ничего не сказала. Не моргнула даже.
— Поэтому, — продолжил он, облокотившись на косяк, — у вас есть опция. Не награда — не привилегия, а... перерыв. Неделя в Японии. Без наблюдателей. Без тренировок. Просто вы вдвоём. Дышите воздухом, нюхайте свою цивилизацию, ешьте свой рис. Возвращение до следующей фазы подготовки.
Тишина повисла мгновенно. Я почувствовала, как всё тело сжалось.
Япония. Дом?
Меня будто в лицо ударили. Желудок скрутило в узел.
Бакуго посмотрел на меня. Я — на него. И только тогда поняла, насколько у меня стынет кровь.
— Думаете, над решением долго думать не придётся, — хмыкнул Алехандро. — Но это не прогулка в Токио. Это возвращение в реальность, из которой вас уже давно вышвырнули. Подумайте.
И вышел. Дверь за ним закрылась так мягко, как будто ничего не происходило. Но она звучала как выстрел.
⸻
— Ну, — сказал Бакуго, отлипая от стены, — теперь мы типа заслужили каникулы?
Я молчала. Смотрела в пол. Пальцы медленно сжимались в кулаки.
— Ты же мечтала об этом. Цивилизация. Туалет с подогревом. Барахло в автоматах. Как там, твоя улица называлась?
— Молчал бы, — выдавила я. Голос дрожал. — Даже не начинай.
Он замолчал. Но смотрел. Его взгляд прожигал.
Я встала. Резко. Так, что стул отъехал.
— Я два месяца пыталась дозвониться до него, — выплюнула я. — ДВА МЕСЯЦА, БАКУГО. Каждое чертово воскресенье. Абонент занят. Сигнал глушится. Как будто я... как будто меня больше нет.
Он напрягся. Плечи чуть дёрнулись.
— Потом я пошла к Хейджи. Сломала его в три движения. Заставила позвонить. И знаешь, что было дальше?
Я подошла ближе. Словно загоняла свои воспоминания в его лицо.
— Он взял трубку. И... молчал. Даже не дышал. Просто... слушал. Как будто проверял — я это или нет. И в какой-то момент — он пытался надавить, произнеся «Нацу». Я послала его нахрен и швырнула в стену телефон Хейджи.
Слова будто выжигали мне горло. Грудь сдавило, будто внутри жил раскалённый камень.
— Какого хрена мне туда возвращаться? Чтобы снова быть ненужной? Чтобы снова услышать это в трубке — молчание, как будто меня больше не существует?
— ... — Бакуго сглотнул. — Это всё равно твой дом, Нацуя.
— Не больше, — прошептала я. — Дом — это место, где тебя ждут. Там — пустота. Город, улицы, окна — и всё, будто кто-то вырезал меня оттуда ножницами.
Я отвернулась, подошла к стене. Облокотилась лбом.
— Я лучше останусь здесь. С кровью, с болью, с мясом. Здесь я хоть что-то значу. Здесь я не пустое место в расписании чужих разговоров.
Тишина снова повисла между нами. Бакуго не подходил, не обнимал — не его стиль. Но я чувствовала — он рядом. Его молчание было громче слов.
— Я, — наконец произнёс он, — не поеду без тебя.
Я повернула голову. Он смотрел прямо. Упрямо. Как всегда.
— Тебе не нужно...
— Мне не нужен отпуск, — перебил он. — Мне нужно, чтобы ты не развалилась. А если ты решишь остаться — я тоже останусь.
Я опустила глаза. Губы дрогнули. Хотелось сжечь всё к чёрту — Японию, сектор, все звонки и эти проклятые предложения «отдохнуть».
— Если они думают, что неделя в цивилизации спасёт нас от того, что они с нами делают, — прошептала я, — они идиоты.
Он хмыкнул.
— Все равно Бакуго. Тебя родители ждут. Ты должен поехать.
— Хотя бы давай тогда у меня поживем? Моя мамаша и папаша не будут против.
Я стояла, глядя на него, как будто он только что предложил мне переселиться в другой мир. В другой жизни я бы, наверное, засмеялась. Или вмазала. Или обе сразу. Но сейчас — просто смотрела. Смотрела в его глаза, в этот бескомпромиссный взгляд. И он... он не шутил.
Я моргнула.
— Ты... ты серьёзно сейчас? — голос прозвучал глупо, почти испуганно. — Ты хочешь, чтобы я пришла... в ваш дом?
— Хочу, — сказал он. Просто. Как будто это не было ничем особенным. — У тебя ж всё равно нет плана. А у меня есть дом. И они тебя примут. Зная маму — она ещё и накормит, и сдерёт с меня кожу, если я тебя голодной оставлю.
Я растерялась. Да, мне было не пятнадцать, чтобы краснеть от какого-то приглашения, но внутри что-то кольнуло. Будто впустили туда, где до этого были только стены. Только бой. Только мясо.
— Ты же понимаешь, — выдохнула я, — я не буду тихой. Я могу... сорваться. Могу не спать. Могу под утро заорать и швырнуть стул. Меня клинит, Бакуго. Меня ломает.
Он ухмыльнулся.
— У меня мать громче орёт, чем ты во сне. Вы с ней идеально споётесь.
Я фыркнула. Сухо. Но уже не так тоскливо.
— А если серьёзно... — Я опустила взгляд. — Я правда... не хочу туда возвращаться. Но я приду. Я приду в этот сраный дом, постучу в дверь. И когда он откроет, если откроет... я его ударю. Прямо в его сраную, никчёмную рожу.
— Думаешь, поможет?
— Нет. — Я посмотрела на него. — Но хотя бы он узнает, что я ещё здесь. Что не умерла. Что я, блядь, всё ещё могу вывернуть ему челюсть.
Он кивнул. С пониманием. С уважением даже.
— Значит, решено, — сказал он. — После отчётного брифинга — билеты. На неделю. Ты, я, Токио и моя мамаша с уткой по рецепту из ада.
Я оперлась на косяк, почувствовала, как плечи немного отпускает. Не до конца — конечно, нет. Но впервые за долгое время решение не казалось капканом.
— Слушай, — сказала я, — если твоя мама начнёт на меня гнать, я...
— Она тебя обнимет. Готовься к худшему.
— Я сожгу её тапки.
Он усмехнулся.
— Сожги. Но мои не трогай.
Мы оба замолчали. В комнате повисла странная, почти уютная тишина. Не та, что давит. А та, в которой можно дышать. Хоть немного.
Я посмотрела на него и вдруг подумала: может, не всё ещё проебано. Если рядом с тобой кто-то, кто не уходит. Кто остаётся. Даже если ты сломана, треснута, еле дышишь.
⸻
— А если он всё-таки не откроет дверь? — спросила я тихо, уже почти шепотом.
Бакуго чуть наклонился вперёд, глаза прищурены.
— Тогда ты живёшь у меня. Навсегда. С криками, с драками, с вырванными чайниками из стены. И я всё равно не сдамся.
Я усмехнулась. Нервно, но с какой-то глухой благодарностью внутри.
— Тогда, похоже, ты себе жильца подселил. Без депозита и с вечной угрозой мордобоя.
— Как я люблю, — буркнул он.
⸻
И в этот раз, впервые за два месяца, я не почувствовала пустоты. Только боль. Но та боль, которая живёт — не гниёт. Боль, из которой можно ещё что-то построить. Даже если сначала — просто крышу над головой. И тарелку горячего риса.
Япония.
Чёрт бы её побрал.
Самолёт гудел, как будто собирался развалиться на куски, и внутри было холодно, несмотря на кондиционер. Я сидела рядом с Бакуго, кутаясь в выданный плед, в котором пахло пластиком и пересушенной стиркой, и пыталась не думать. Ни о секторе. Ни о бое. Ни о той пустоте, которая ждала меня на другом конце этого рейса.
Он сидел рядом — как всегда слегка сутулясь, руки на коленях, взгляд в иллюминатор. Молча. Удивительно, насколько много он может молчать, когда не пытается кого-то взорвать. Только скосил на меня взгляд, когда я взяла второй пакетик орешков, и фыркнул. Но не забрал. Щедрая душа, блядь.
Где-то на середине полёта меня накрыло. Усталость, нервы, эта выматывающая тишина — и я клюнула носом. Голова поехала сама собой — сначала чуть вбок, потом ближе к нему, а потом...
— Ммм...
Мягко, тепло... и ни хрена не своё. Под щекой — не подушка, а чья-то мышца. И футболка. Промятая. Горячая.
Я проснулась уже под конец полёта — только когда услышала визгливый и крайне знакомый ор.
— ЧЕРТОВА НАЦУЯ! КОГДА ТЫ ПЕРЕСТАНЕШЬ ВО СНЕ СЛЮНИ ПУСКАТЬ?! — заорал Бакуго так, что бабка через проход чуть не уронила свой термос.
Я подскочила, чуть не врезавшись лбом в спинку переднего кресла. Плед свалился. Волосы растрепались. Щека — мокрая. И правда, блядь...
— У тебя химия кожи, как у печеньки, — пробормотала я, пытаясь вытереться. — Сам виноват, что плечо такое удобное.
— Удобное?! Это не хостел для депрессивных зомби!
— Ты так и не пожаловался, пока я дрыхла, — ухмыльнулась я. — Может, тебе понравилось?
Он зашипел как чайник, а я наконец увидела — мы уже садились. Облака расступились, и внизу растянулся серо-зелёный пейзаж: здания, дороги, крыши домов. Всё такое родное и... не моё.
⸻
Мы шли по аэропорту в полной тишине. Рюкзаки за плечами, усталость в лицах, и странное чувство внутри. Почти как тошнота. Почти как страх. Япония. Проклятая, родная, чужая.
И вот — стеклянные двери. Выход. Встречающие.
И первым, кого я увидела, была она.
Мицуки.
Мать Бакуго. Та самая, с которой даже ад спорить бы не стал.
— КАЦУКИ!!! — завизжала она, как будто он только что украл у неё годовую зарплату.
— Ох, блядь, — только и выдал он.
Она налетела на него как тайфун. Обняла, сдавила так, что я даже хруст где-то услышала. Потом — хлопок по затылку.
— Какого чёрта ты мне не звонил каждый день, а только по воскресеньям и то не всегда?! У меня седые волосы, сукин ты сын!
— Я был на секретной базе, мать! — заорал он в ответ, не вырываясь.
— Секретную тебе в задницу, если ещё хоть раз без вестей пропадёшь, я тебя за уши к телефону привяжу!
Они вопили как два корабельных сирены, и я даже не знала — смеяться или отползти под цветочный горшок.
Но потом...
Мицуки повернулась ко мне.
И резко замерла.
Я, если честно, от страха тоже чуть не замерла. Стояла как вкопанная, сжимая ремень рюкзака, будто он мог защитить от урагана в человеческом теле.
Она смерила меня взглядом. Снизу вверх. Выше вниз. Прищурилась.
И вдруг...
— Ты и есть Нацуя?
Я кивнула. Осторожно.
— Хорошо держишься. Иначе бы я тебя лично из самолёта скинула.
— Спасибо... я... это...
— Но ты всё равно выглядишь, как кот, который неделю спал в подвале. Пошли в дом — я тебе хоть рис нормальный сварю.
— ...Сварите?
— С мясом, если надо. Или с кровью. Чем вас там кормят, хрен его знает.
Я моргнула. Потом вдруг — хрипло хихикнула. Очень слабо. Но по-настоящему.
— Только если с соевым соусом. И не спрашивайте, почему я люблю рис.
— Я и не спрашиваю, дитя. Я просто варю.
⸻
Мы пошли к машине. Бакуго грузил рюкзаки в багажник, пока Мицуки ругалась на его грязные ботинки. Я шла позади, чуть сбоку, и в груди что-то впервые за долгое время... не болело.
Это не был мой дом. Не моя семья. Но в этот момент — это был остров. Маленький. Громкий. Но живой.
А я... я ещё была в состоянии плыть.
⸻
Следующая остановка — его дом. И, возможно, впервые за много лет... хоть какая-то попытка вернуться не туда, где тебя ждали. А туда, где хотя бы не прогнали.
Дом семьи Бакуго оказался большим. Не в стиле "дворец с колоннами", а скорее — "крутая японская архитектура с размахом": много стекла, много дерева, просторный вход, ухоженный сад, чистый камень на дорожке. Всё такое... богатое, но не кричащее. Сдержанное, как будто в доме живут те, кто умеет зарабатывать — и умеет молчать об этом.
Я бы, может, и впечатлилась.
Если бы не росла в трёхэтажном особняке с собственным крытым тиром и бассейном.
Если бы не было в моей детской спальне потолка из витражного стекла ручной работы.
Но я молчала. Просто шагала по гравию за Бакуго и Мицуки, ощущая, как под подошвой приятно хрустит, и смотрела на этот дом как на что-то... чужое. Тёплое, да. Словно из аниме. Но всё равно — не моё.
— Ну, — буркнул Бакуго, — проходи.
Он открыл дверь, и я ступила внутрь.
Первое, что почувствовала — запах. Не моющего средства и дезодоранта, как на военной базе. Нет. Здесь пахло... домом. Варёным бульоном, тканью, деревом, сухим воздухом из старого кондиционера, который работает через раз, но всё равно незаменим.
Коридор был светлый. Белые стены с рамками фотографий — детский Кацуки в униформе детского сада, Кацуки в начальной школе, Кацуки с липкой ватой на щеке после прививки. Я шла, разглядывая их, чувствуя, как внутри что-то странно дрожит.
Гостиная — просторная, с низким столом и тёмно-зелёным диваном. В углу — телевизор размером с меня. Витрина с какими-то фигурками из аниме (Бакуго, серьёзно?). Книжная полка, загруженная томами и журналами.
И вдруг...
— Добро пожаловать! — послышался голос из кухни.
Я обернулась.
И едва не рассмеялась.
На пороге стоял отец Бакуго — Масару. В розовом фартуке с изображением кролика и надписью "Kawaii Cooking Master", с поварёшкой в одной руке и мылом на пальцах другой. Он вытирал руки о тряпку, глядя на нас с такой наивной теплотой, что это выглядело как сценка из манги о семейной идиллии.
— Ох, ты, должно быть, Нацуя! — радостно сказал он. — Кацуки редко кого домой приводит. Мы уже начали думать, что он вырос и стал кактусом.
Я приподняла бровь. Улыбнулась — сухо, но честно.
— Он больше на динамит похож.
— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ, СТАРЫЙ?! — взорвался Бакуго. — Ты сам кактус! А поварёшку убери, а то щас у тебя суп из ушей польётся!
— Всё-всё, не бушуй! Я просто рад тебя видеть! — засуетился Масару, пятясь обратно на кухню. — Рис будет через пятнадцать минут!
Я едва сдержалась, чтобы не прокомментировать слово "рис", но взгляд Бакуго уже метнулся ко мне с предупреждением. Я только усмехнулась.
Чудный семейный цирк.
Но потом...
Он вдруг схватил меня за запястье. Не сильно, но настойчиво.
— Пошли.
— Куда?
— Комната. Второй этаж. Сейчас же.
Я не стала сопротивляться. Он почти тащил меня вверх по лестнице — и я впервые ощутила, что он реально взбешён. Щёки пылали, шаги быстрые, и пальцы на моей руке дрожали от напряжения. Он распахнул дверь и впихнул меня внутрь.
— Добро пожаловать, блядь, в мою берлогу, — пробормотал он.
Я огляделась.
Комната была... ух.
Типичная. Но ух.
Большая, светлая. Слева — кровать с тёмным изголовьем, покрытая серым пледом. Напротив — стол с разбросанными листами, схемами, двумя ноутбуками, кучей какой-то электроники. Над ним — доска с фотками, схемами, пометками маркером.
На стене — трофеи. Кубки. Медали. Фото из UA.
Справа — шкаф, дверца слегка приоткрыта. Там висели униформы и гражданская одежда, аккуратно, по цвету.
Пол — чистый. Подоконник — завален книгами.
И на тумбочке у кровати — его чёртов любимый будильник, в форме мини-гранаты.
— Ну, и? — рыкнул он. — Чего уставилась?
Я обернулась к нему.
— У тебя очень... ты.
— Это типа похвала?
— Это типа: удивительно, что у тебя тут не взрывается всё каждые десять минут.
Он прошёл мимо, швырнул рюкзак на кровать и плюхнулся рядом.
— Я думал, ты будешь больше удивлена. Типа "О, Бакуго, ты богач, у тебя дом!"
Я присела на край кровати. Провела пальцами по краю одеяла.
— У меня был дом побольше. Намного. С бассейном и собственной оружейной. Так что... не впечатлилась.
Он обернулся. Смотрел, пока я не встретила его взгляд.
— Но у тебя тут... есть тепло.
Он моргнул. Потом отвернулся, пробормотав:
— Ну, тепло, потому что отопление включено, тупица...
Я усмехнулась.
Он вздохнул и закрыл глаза, уронив голову на подушку.
— Дурацкое чувство, да? Вернуться и не чувствовать, что это правда.
Я кивнула, глядя в потолок.
— Как будто всё это — костюм. А под ним всё равно мы: с побоями, шрамами, тишиной внутри.
Он открыл один глаз.
— Но ты всё равно рада, что пришла?
Я молчала. Потом сказала тихо:
— Пока нет. Но... может, завтра.
⸻
А пока — я просто сидела в его комнате, в доме, где пахло ужином, в доме, где кричат и готовят рис, и пыталась вспомнить, как это — быть человеком, а не объектом 017.
Мы просидели в его комнате минут двадцать. Ни шума, ни крика — просто... странный покой. Мы переоделись, как делали это сотни раз до этого — без пафоса, без взгляда лишнего, просто по-солдатски.
Он в чёрную футболку и серые штаны.
Я — в шорты и тёмно-зелёную майку. Волосы стянула в тугой хвост.
— Хочешь — ложись, — пробормотал он, — кровать большая.
— Я не собака, — фыркнула я. — Я потерплю до еды.
Он скривился, будто я сказала что-то про святое.
Но прежде чем я успела прокомментировать его рожу, снизу раздался вопль.
— КАЦУКИ! НАЦУЯ! СУКА, ВЫ ЧТО — СЛУХ ПРОСРАЛИ?! СПУСКАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО, ИЛИ Я ПОДНИМУСЬ, И ТОГДА ВАМ НЕ ПОМОЖЕТ НИКТО!!
Я вздрогнула.
Вот оно.
Вот он — голос. Прямо как у той злой медсестры из медпункта, что могла взглядом ломать позвоночник.
— Это что, она всегда так? — прошептала я.
— Всегда, — угрюмо подтвердил Бакуго. — Я вырос под это. Ты привыкай.
— У тебя мать — вокальная бомба замедленного действия.
Он пожал плечами, но на лице у него мелькнула тень уважения. Даже страха. Даже он не хотел нарываться.
⸻
Мы спустились. И я села.
Как по стойке смирно.
Прямо как тогда, перед медсестрой. Прямо как тогда, когда нас держали под взглядом Хейджи, и любое лишнее движение стоило зуба.
Сидела, как будто на иглах. Спина ровная, руки на коленях, глаза вперёд. Пот стекал по виску. Я смотрела туда-сюда, чувствуя, как между лопатками бьётся дрожь.
Это не был страх в чистом виде. Это было почтение, замешанное на инстинкте выживания.
И тут передо мной поставили тарелку.
Большую.
Нет. ОГРОМНУЮ.
Рис — идеальной текстуры. Белый, пушистый.
Курица в терияки — тёмная, блестящая, с хрустящей корочкой и запахом, который бил в мозг, будто яд.
Чай — горячий, с паром, в красивой керамической чашке.
Овощи — аккуратно разложенные, с кунжутом, соусом, добротой.
Сбоку — небольшая тарелка с тофу, и даже мисо-суп, как финальный удар по моей стойкости.
Я замерла.
Глаза расширились.
Зрачки — как блюдца.
Звёзды мелькнули перед глазами, как у идиота в аниме, который впервые увидел рай.
Слюна реально потекла. По подбородку. Я сглотнула — и она потекла снова.
— О, Господи... — выдохнула я. — Это... это мой...
— Скажешь слово "рис" — я тебя ударю ложкой, — прорычал Бакуго, садясь рядом.
Но в голосе его не было злости. Он смотрел на меня, как на... бедное животное, которое попало в обещанный рай. И внутри у него, судя по всему, что-то между ухмылкой и раздражением.
— Ты на войне столько не светилась, — пробормотал он. — Глаза у тебя, как у кота на кошачьей мяты.
— Я... я просто... этот рис шепчет мне... — прошептала я.
— Он тебе, блядь, не НЛП проводит. Просто ешь.
Я взяла палочки.
Руки дрожали.
Первый кусок... Я не могу описать. Он растаял во рту. РАСТАЯЛ. Это был вкус жизни. Вкус победы. Вкус... того, что меня не хотят убить.
Я вздохнула. Закрыла глаза.
— Это... это лучше секса.
— Я слышал, — отозвался Бакуго, — как ты в последний раз сексом занималась — когда молотила того урода 099. Так что не сомневаюсь.
Я не ответила. Только продолжала жевать, будто боялась, что если замедлюсь — сон закончится, и мне снова подадут тухлую кашу с гравием.
Сбоку Мицуки наблюдала за мной.
Она молча, с прищуром, пила чай.
— Хорошо ешь, — бросила она наконец.
— Это... превосходно, госпожа, — пробормотала я, глядя в тарелку, будто боялась взгляда.
— Госпожа? — она вскинула бровь. — Слушай, если ты будешь говорить так, я подумаю, что ты кланяешься каждый раз перед унитазом.
Я зависла.
— Я не... кланяюсь...
— Расслабься, девчонка, — хмыкнула она. — Я тебе не командир. Я — мать. Если не съешь всё — это уже оскорбление. Так что чисти тарелку, как будто завтра война.
— О, я умею, — отозвалась я и... нырнула обратно в еду, как будто она — мой последний шанс спасти планету.
И в этот момент я знала:
Сегодня... я живу.
Как только я окончательно погрузилась в наслаждение едой, дверь открылась, и в комнату вошёл Масару — отец Бакуго. Его лицо сияло счастьем так ярко, что почти ослепляло.
Бакуго всё ещё сидел рядом, явно не в настроении выказывать такую же благодарность, как отец, но я знала — внутри он ценит это. Его взгляд, хоть и суровый, пару раз задержался на Масару с каким-то еле уловимым теплом.
Масару сел за стол рядом с нами, продолжая улыбаться.
— Я рад, что вы наконец дома, — сказал он. — Знаю, что жизнь у вас тяжёлая, но я надеюсь, что эти дни здесь принесут хоть немного покоя.
— Спасибо, — выдавила я, стараясь показать, что мне это важно, — это действительно многое значит.
Тишина на миг повисла, и тогда разговор начал развиваться. Сначала медленно, как поток воды, который только начинает струиться.
— Ну, — начал Масару, — рассказывайте, как там на тренировках? Что нового? Сложно?
— Сложно, — ответил Бакуго, — но мы справляемся.
— Ты опять не рассказываешь ничего, — поддразнила Мицуки, оглядев нас строго.
— Мам, я и так тебе всё рассказываю, — буркнул Бакуго, закатывая глаза.
— Ну конечно, рассказываешь, — усмехнулась Мицуки, — например, как ты сегодня чуть дверь машины не выбил, когда злился.
— Это была аварийная ситуация! — заорал Бакуго.
— Ага, — усмехнулась она, — аварийная ситуация, когда твой гнев гремит громче грома.
Я наблюдала, как они ведут себя как два вулкана, готовые извергнуться.
— Мам, — начал Бакуго, — не начинай.
— О, я начинаю, — улыбнулась она, — а ты не бойся, мы привыкли.
В разговор вмешался Масару:
— Ребята, давайте не будем так сильно ругаться. У нас сегодня праздник, и мы должны радоваться, что все вместе.
— Праздник? — с сарказмом спросил Бакуго. — Если ты называешь праздник очередной семейной перебранкой.
— Это не перебранка, — сказал отец, — это семейная традиция. Мы ругаемся — значит, живы. Мы спорим — значит, любим.
Я кивнула, понимая, что в этих словах было много правды.
Мицуки и Кацуки продолжили обмениваться колкими замечаниями, но уже с улыбками и мягкими нотками.
— Ты опять забыл вынести мусор! — с упреком произнесла Мицуки.
— Я не забыл, — ответил он, — просто решил, что мусор подождёт.
— Мусор не ждёт! — возразила она.
— Знаю, знаю, — усмехнулся он, — и именно поэтому он у меня дома разросся до размеров хранилища.
— Ужас, — засмеялась мама.
Я улыбнулась, впервые за долгое время чувствуя себя частью настоящей семьи — пусть даже такой странной и взрывной.
Разговор плавно перешёл на темы более личные.
— Нацуя, — начала Мицуки, — ты уже думала, где будешь жить, пока будешь у нас?
— Пока что в комнате Бакуго, — ответила я. — Но, может, позже...
— Не надо ее прогонять, — перебил Бакуго, — и вообще, ты здесь как дома.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, что мне это действительно приятно.
Масару взял слово:
— Мы всегда рады гостям, а уж таким, как ты, тем более.
— Спасибо, — снова ответила я, чувствуя себя теплее.
— Ну и как ты себя чувствуешь, — спросил он, — после тех боёв?
— Измотана, — сказала я, — но живая.
— Это главное, — улыбнулся он.
В этот момент Кацуки с Мицуки снова начали спорить.
— Ты опять забыл выключить свет в ванной, — крикнула мама из кухни.
— Я его не забыл, — ответил он с вызовом, — он сам включился!
— Свет не включается сам, — сказала она, — ты, видимо, сломал проводку.
— Ага, конечно, — фыркнул он, — я — мастер электрики.
— Мастер всего, кроме того, чтобы слушать маму.
Я снова улыбнулась, наблюдая за их привычным танцем слов.
— Слушай, — сказала я, — вы, кажется, можете ругаться часами.
— Почти, — ответил Бакуго, — это как спорт для нас.
— Спорт? — удивилась я.
— Да, — пояснил он, — только тут побеждает тот, кто первый сдастся.
— Звучит жестко, — сказала я.
— Это наша любовь, — улыбнулся Масару, — со всеми взрывами и перемириями.
Я смотрела на них и думала: может, именно так и должна выглядеть настоящая семья — громко, эмоционально, иногда больно, но всегда вместе.
Ночь опустилась на город, укрыв окна дома тёмным бархатом, и тишина медленно оседала на всё вокруг. Только где-то вдали, за окном, слышался редкий лай собак и приглушённый гул машин. Но внутри дома — словно сама тишина обрела вес и плотность, становясь почти ощутимой.
Я лежала на кровати Бакуго, пытаясь найти уголок спокойствия среди бури мыслей, что метались в моей голове. Его комната была достаточно большой, стены украшали постеры и фотографии — не идеальные, не вылизанные, но живые. В углу стоял мешок для битья, а на столе — разбросанные тетради и несколько книг. Всё это казалось частичкой его мира, того, что он не пускал посторонних.
Я смотрела в потолок и пыталась успокоить сердце, которое всё ещё билось так громко, словно хотело вырваться из груди.
— Ты не спишь? — раздался тихий, почти робкий голос.
Это был Бакуго. Он лежал рядом, глаза смотрели в темноту, но я чувствовала, что он смотрит на меня.
— Не могу, — ответила я честно. — Много всего в голове.
— Я тоже, — признался он. — Не привык отдыхать так. Всегда есть что-то, что надо сделать, с кем-то подраться, или... просто не дать слабину.
Я перевернулась на бок, глядя прямо на него.
— А здесь? — спросила я. — Ты чувствуешь хоть немного покоя?
Он тяжело вздохнул.
— Здесь... другой вес. Но это не значит, что он легче. Это... своя история. Своя борьба.
Мы молчали. В комнате слышались лишь наши дыхания и легкое поскрипывание деревянных полов.
— Знаешь, — сказала я, — когда впервые увидела этот дом, подумала, что он огромен. Но у меня был ещё больше.
— Да? — удивился он.
— Да. Дом, в котором я выросла с отцом. Он был как крепость и одновременно как клетка. Широкие коридоры, высокие потолки, тяжелая мебель... и пустота. Пустота, которая заполняла всё пространство.
— Понимаю, — кивнул он. — Иногда пространство — не то, что важно. Главное — кто в нем живёт.
— Ты прав, — согласилась я. — Но сейчас я не знаю, что важнее — стены или люди.
— Может, важно и то, и другое, — сказал он, — и то, и другое могут одновременно быть домом и тюрьмой.
Мы замолчали. Это была правда, о которой трудно говорить вслух.
— Спасибо, — вдруг сказала я тихо. — За сегодня. За то, что ты рядом.
— Не за что, — ответил он, — я всегда рядом. Даже когда ты не хочешь.
— Даже когда я пускаю слюни на твое плечо во сне? — усмехнулась я.
— Особенно тогда, — пробурчал он, и я услышала лёгкую улыбку в его голосе.
Пока мы лежали рядом, мир казался чуть менее суровым. Как будто на миг тьма отступила, и на горизонте зажглась маленькая искорка надежды.