«Прайм»
Нацуя
Мы шли по коридору сектора K, как два охотника после победной бойни. Я заложила руки за голову, переплетя пальцы на затылке — так, чтобы плечи могли расслабиться хоть немного. Всё тело гудело, пульс отбивал ритм прямо в ушах, но внутри было светло. Горячо. Сладко.
— Ты видел, как я её размазала? — почти распевно сказала я и расплылась в улыбке. — Я считаю, это был мой прайм.
Бакуго шагал чуть впереди, хромая на правую ногу. Его лицо было в крови, левый глаз заплыл, на шее багровел след от удара 099. Он не ответил сразу — хмыкнул, будто выдувал сквозь зубы остатки злобы, и посмотрел на меня с прищуром.
— Прайм, блядь, — фыркнул он. — Ты чуть кишки не выпустила у неё из уха.
— Это называется «эффективность», — невинно протянула я.
— Это называется «ебаный кошмар». Но... — он замер на секунду и кивнул. — Красиво сработано.
Я ухмыльнулась шире. Из носа уже почти не текло, но кровь засохла на губе и стянула кожу. Хотелось умыться, выдохнуть, но это потом. Сначала — медпункт.
— У тебя ребро не двигается, — заметила я, глянув на его бок.
— А у тебя половина лица — как паштет, — буркнул он.
— Паштет, который сделал из них фарш.
Он не ответил, но угол его губ дёрнулся. Победа была не просто добыта — вырвана, выжжена. И мы это знали.
Когда мы подошли к медпункту, я даже на мгновение замедлила шаг. Дверь. Белая, стерильная, с надписью «Вход без стука». За ней — она. Адская Мать в халате. Медсестра, которой бы место в тренировочном корпусе, а не среди перекиси и ваты.
Бакуго остановился рядом. Мы переглянулись, вздохнули, как солдаты перед казнью, и встали в полный рост.
Я первая потянула ручку двери, и мы одновременно шагнули внутрь.
— Г-госпожа медсестра, — выкрикнули мы в унисон, встав по стойке «смирно», — осмотрите нас, пожалуйста!
В кабинете повисла тишина. Та самая, гробовая. Словно в камере пыток, когда палач делает паузу перед новым кругом.
Она медленно повернулась к нам. Всё та же: глаза — как раскалённые буравчики, халат — в идеальных складках, в руке — бинт, как будто она нас уже ждала.
— Ну нихуя себе, — процедила она. — А это кто пожаловал? Клоуны цирка после взрыва?
Мы не шевелились. Даже дышали синхронно.
Она подошла ближе, поставила бинт на стол, глянула сперва на меня:
— Лицо. Пальцы. Грудная клетка. Пиздец в полный рост. — Перевела взгляд на Бакуго. — Ты вообще в здравом уме? У тебя же ключица хрустит, как печенье.
— Я... мы... — начал Бакуго, но её палец взмыл вверх:
— Молчать! — рявкнула она. — Я в своей практике не видела большего позора, чем вы два отброса, которые вместо отдыха друг друга, блядь, на ремни режут! Думаете, я вас лечу ради веселья?!
— Нет, госпожа медсестра, — хором.
— Думаете, у меня бинты из жопы растут, а перекись сама по себе появляется?!
— Ни в коем случае, госпожа медсестра!
Она вскинула бровь, вжала пальцы в бок Бакуго — тот чуть не заорал.
— Терпим, терпим, мой поросёнок, — зловеще пропела она и залепила ему повязку, а сверху — пластырь прямо на шрам. — Будешь у меня как подарок на Новый год.
Потом подошла ко мне, схватила за подбородок:
— Смотрю, ты сегодня была особенно усердна.
— Просто рабочий день, госпожа медсестра.
Она кивнула.
— Тогда я с тобой по-особому. — И со всей силы шлёпнула ватой со спиртом по рассечению на щеке.
Я чуть не всхлипнула.
— Это было... абсолютно не... обязательно...
— Это была карма. За фарш. За паштет. За всё.
Через двадцать минут мы уже были перемотаны, умяты, залатаны. Медсестра, на удивление, не выгоняла нас, а только смотрела, как мы пытаемся натянуть на себя куртки поверх бинтов.
— Ещё раз устроите тут цирк — я вас вместе зашью. И не бинтами, а швейной машинкой, ясно?
— Ясно, госпожа медсестра, — выдохнули мы в унисон.
Она махнула рукой:
— Проваливайте. Следующие уже в очереди. И если ещё раз притащитесь в таком виде — я вас назад сразу на поле вытащу. Без наркоза.
Мы вылетели из медпункта как два спасающихся демона. В коридоре я зажала рану на боку и выдохнула, наконец улыбаясь по-настоящему.
— Ну что, — сказала я. — Думаешь, доживём до ужина?
— Если не передерёмся по дороге, — отозвался Бакуго. — То да.
— Тогда пошли. Ты мне должен рассказать, как тебе мой пинок в гортань.
— Только если ты расскажешь, зачем так старательно нос ей крошила. Он теперь, блядь, как пельмень.
Мы шли рядом, притираясь друг к другу плечами. Побитые. Но не сломленные.
Я выдохнула сквозь смех.
— Потому что это был мой прайм, Бакуго. Мой. Ёбаный. Прайм.
Он хмыкнул.
— Тогда не забудь — завтра мой черёд.
Вечером в столовой было как в аду.
Толпа. Толпа побитых, перемотанных, хромающих, держащихся за животы и лица — вся тысяча чёртовых отборочных как на ладони. Кто-то шептался, кто-то пялился в тарелку, как в бездну, кто-то жевал, как будто через боль. Было ощущение, что в воздухе витает общий вой.
Я дернулась плечом, поправляя бинт под курткой. За мной шагал Бакуго, с лицом «не заговори со мной, если не хочешь, чтобы я тебя раздавил». Хотя лицо у него почти всегда такое.
— Видимо, сегодня у всех был не простой денёк, — протянула я, пробираясь между столами. Вон там, в углу, вроде два свободных места.
— Да ладно, ты только глянь на 733. У него челюсть на скотче держится, — буркнул Бакуго.
Мы добрались до раздачи. Я ткнула пальцем:
— Это, это и... вот то, не знаю, что это, но выглядит съедобно.
— Это, кстати, не еда, — прокомментировал Бакуго, глядя на мою тарелку. — Это экспериментальные отходы.
— Отлично. Подходит.
Мы сели. Я вгрызлась в какой-то бурый кусок «мяса» и закрыла глаза от удовольствия.
— Как же это дерьмово... — пробормотала я с набитым ртом, жуя так, что щеки тряслись.
— Ты жрёшь, как ёбаная свинья, — процедил Бакуго, тоже вгрызающийся в ломоть хлеба. — У тебя рис на носу, мать твою!
— У тебя он в ухе, — парировала я. — Не учи меня жизни, пока сам с ложкой воюешь.
Мы хрюкали, глотали, не жуя, запивали водой, как будто это вино богов. До тех пор, пока...
ХЛОП.
Кто-то поставил ногу прямо на наши подносы.
Сначала тишина. Потом — бешеное скрежетание моих зубов.
— Эй, 017 и 018, — сказал кто-то сверху. — Слышали, вы полностью разгромили свой сектор. А сейчас смотрите на всех с высока, да?
В голосе — дешёвая злость, зависть и уебанская самоуверенность.
— Вы там че, приахуели?
Я подняла голову. Перед нами стояли трое. Лица — незнакомые, но рожи типичные: самодовольные, цепляющие, с глазами, в которых искали повод устроить кипиш. Один качок, другой — жилистый щелкунчик, третий с челюстью влево, как будто уже кто-то пробовал вправить её кулаком. И неудачно.
Я почувствовала, как скулы Бакуго сжались.
Мои тоже. Прямо до хруста.
Мы переглянулись.
— Сейчас, — сказала я.
— Угу, — отозвался он.
В один и тот же момент мы оба встали. Я чуть развернулась, шагнула вбок, отвела руку — и ударила. Прямо в шею одного. Он упал, как мешок. Бакуго швырнул второго через лавку, и тот с глухим стоном рухнул на пол. Третий что-то попытался крикнуть — я его выключила кулаком в висок.
И тишина.
Столовая замерла.
— М... моя еда... — выдавила я. Губы подрагивали, глаза налились.
На лице появилась жалостливая улыбка, почти щенячья.
Но в груди копилось.
— Ах вы, черти подзаборные!! — сорвалось с меня. — Я хотела спокойно поесть!
Я схватила того, кто ногой встал на поднос, за воротник, приподняла и начала трясти.
— Эй, слышь, ты, говнюк, быстро очнулся! Я тебе сейчас снова по роже надаю! Ты нахрена испортил мою еду?! Это был мой РИС!!
Он только хрипел, как дохлая рыба.
— Нацуя, — голос Бакуго был уставшим, но опасным. — Пойдём. Нам всё равно вторую порцию не дадут.
— Н-но моя еда... — простонала я и уставилась на него с лицом, как у брошенного щенка.
— Пошли, блять! — рявкнул он и схватил меня за шиворот, как кота. — Пока я сам тебе поднос в башку не вогнал.
— Ты бессердечный, Кацуки!
— Я — реалист.
Он потащил меня сквозь столовую. Люди расступались, кто-то хихикал, кто-то избегал взглядов.
— Я ведь просто хотела поесть... — бормотала я, волочась за ним.
— Ты сначала их вырубила, а потом решила поесть. В этом и была проблема.
— В том, что никто не уважает чужую трапезу...
— Пошли, мать твою, пока я сам не заорал на весь зал.
И вот так, с болью в боку, с убитым ужином и мёртвой печалью в желудке, я, 017, была поволочена 018-м в свои покои. Голодная.
Но с достоинством.
И с лёгкой трясущейся рукой, которая всё ещё мечтала добить того мудака за просыпанный рис.