Терапия через мат и спирт.
Мы стояли напротив друг друга в комнате, атмосфера уже была напряжённой до предела. В воздухе пахло потом и кровью — это была не первая драка за последние два месяца, но эта — другая. Всё было не как обычно. На словах ничего не сказать, всё свелось к одному — бить.
— Нацуя, ты, сука, охуела совсем? — взревел Бакуго, сжимая кулаки, глаза горели.
— А ты, долбоёб, сам сдохни, — ответила я, не отходя ни на шаг.
Он бросился вперёд, и мы столкнулись в жёстком замесе. Рука Бакуго рванула вперёд, пыталась врезать мне в лицо, но я успела увернуться, влетела под удар и со всей силы вцепилась в его предплечье.
— Ты что, слепой, говнюк? — шипела я, наносила удар кулаком в его бок.
Болущее «хрусть» раздалось в ответ — я попала прямо в ребро. Он заскрежетал зубами, но даже не отступил.
— Вот блять это пиздец, — выругался он, откидываясь назад, чтобы собраться с силой.
Я в ответ махнула ногой по его колену, и он рухнул на пол, но быстро скрутился в клубок и прыгнул вверх, атакуя меня с кулаками.
— Ты меня сейчас выебешь нахуй! — орал он, пытаясь зацепить меня кулаками, но я парировала, била в челюсть, раз за разом.
— Иди на хуй со своими угрозами, козёл! — не отставала я, стараясь не дать ему дышать.
Схватка превратилась в мясорубку — удары летели со всех сторон, кровь хлестала, смешиваясь с потом. Я почувствовала, как под пальцами ломается кость в его руке — он заорал, стиснув зубы.
— Ебучая сука, — прошипел он, вцепившись мне в плечо, пытаясь бросить на пол.
Я кинула ему в лицо ладонь, и когда он отпустил, ногой врезалась в живот. Он закашлялся, но сразу выпрямился, глаза сверкали.
— Нацуя, ты меня пиздец достала! — выругался он, и в глазах у него был тот самый безумный огонь, который я так ненавижу и одновременно не могу не уважать.
— А ты просто мудак, — бросила я, швырнувся вперёд с замахом.
Наши тела ударились друг о друга, как два железных шара, и мы упали на пол, скрючившись в схватке. Его руки пытались найти мою шею, но я уворачивалась, и пальцы вцепились в его волосы.
— Ублюдок, отпусти! — вырывалось у меня между ударами.
— Ни за что, сучка, — хрипел он в ответ, и в его глазах читалась та самая злая решимость.
Я попыталась ударить его в лицо, но он схватил меня за руку и резко дернул, выворачивая сустав. Я заскулила от боли, но тут же вцепилась зубами в его руку.
— Бля, ебаная сука! — вскрикнул он, отдернув руку.
Я не теряла темпа, колени врезались в его пах, потом ударила в бок, и он взревел, откидываясь.
— Ты охуел, блядь, — выпалил он, хватая меня за волосы и дергая назад.
— А ты — пиздец, — отозвалась я, собирая последние силы.
В какой-то момент наши лбы встретились, и мы оба замерли, тяжело дыша, глаза горели злобой.
— Что это за взгляд, Нацуя? — ухмыльнулся он.
— Это потому что я тебя сейчас убью, — тихо ответила я, и в голосе не было и тени шутки.
Снова взялись за бой, ещё свирепее. Каждый удар отдавался эхом в голове, каждый хруст кости — как звон колокола.
Когда наконец мы оба рухнули на пол, уставшие, покрытые синяками и кровью, я посмотрела на него и сказала:
— Сука, мы сдохнем тут оба.
Он ответил глухим рёвом и попытался подняться, но я толкнула его обратно.
— Ложись, придурок. Пока я ещё могу.
Он хмыкнул, наконец уступая.
— Так и быть, свиноматка, — сказал он, — но завтра опять.
Я ухмыльнулась.
— Ещё как.
В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь нашим тяжёлым дыханием и каплями крови, стекающими по полу. Мы не стали говорить больше — смысла не было. Всё сказано было ударами.
— я в медпункт.
— нет это я в медпункт!
— сдохни, мудачьё!
— Пошла нахуй, уебанка! — отозвался он, но тоже поднялся и зашаркал за мной.
Коридоры сектора Z встречали нас равнодушием: здесь было по хую, кто, откуда и почему идёт, пока ты не умираешь всерьёз. Медпункт был на третьем этаже, в дальнем углу, куда шли все — и те, кого били, и те, кто бил.
Мы вошли в приёмную — запах спирта и перекиси тут был не просто устойчивым, а въедливым, как запах прожжённой кожи. Сразу бросилось в глаза: пусто. Только одна фигура в белом халате стояла у шкафа.
— Сели жопами на кушетки, быстро, — отрезала медсестра, даже не оборачиваясь.
Мы молча исполнили, продолжая коситься друг на друга. Бакуго держался за плечо, я — за бок. От удара его локтя всё внутри звенело, как будто он мне по печени вдарил кастрюлей.
— Блядь, ты специально мне в почку зарядил, что ли? — прошипела я сквозь зубы.
— А ты специально меня в пах ебашишь каждый раз, а? — отозвался он, зашипев, когда я нечаянно (ну, может, и не совсем нечаянно) ткнула ему локтем в бок.
— Потому что ты долбаёб, Кацуки, вот почему, — рявкнула я, — я тебя вены пинцетом перережу, если ты ещё раз...
— Да чтоб ты, сука, сдохла под столом от собственной злобы, — зарычал он.
И тут медсестра развернулась.
Маленькая, худая, на вид лет сорок с лишним, но в глазах — чистая ядерная ярость. В руках — бутылка спирта и бинты, но казалось, она сейчас нас бинтами и удавит.
— ЗАКРОЙТЕ СВОИ РТЫ, ЗАСРАНЦЫ МЕЛКИЕ! — взревела она так, что стекло в шкафчике звякнуло. — В МОЕЙ ПРАКТИКЕ НЕ БЫЛО ЕЩЁ ТАКОГО, ЧТОБЫ НАПАРНИКИ ВОТ ТАК ДРУГ ДРУГА КРЫЛИ МАТОМ! Я ВАС СЕЙЧАС САМА ДОБЬЮ, РАЗ ВЫ ТОГО ХОТИТЕ!
Мы замерли. На секунду — абсолютная тишина.
А потом как по команде, наклонились вперёд, сделали резкий поклон:
— Простите, — в унисон.
— Простите, пожалуйста, — второй поклон.
— Больше не будем, — третий.
— Обещаем вести себя как люди, — четвёртый.
— Хотя бы как животные, но тихие, — пятый.
Медсестра только зарычала, схватила марлю, залила спиртом и безжалостно прижала к моей ране на щеке. Я завыла.
— Вот тебе, свинота. Потерпишь, — отрезала она и перешла к Бакуго. — А тебе, петушок, — с особым удовольствием прижала бинт к его расцарапанной челюсти. Он зашипел, как чайник.
— Ай, сука! — сквозь зубы.
— Ага, вот так. Стерпишь. Иначе я тебе туда спирта изнутри залью, чтоб всё прогорело, — отрезала она и начала бинтовать ему плечо.
Мы больше не возмущались. Только переглядывались и шептали друг другу под нос:
— Долбоёб.
— Сама ты мразь.
— Придушу ночью.
— Попробуй, мать твою.
— Отравлю чай.
— Только если сама не сдохнешь от него первой.
Когда всё закончилось, мы были перемотаны, как трупы. У меня бинты на боку и скуле, у него — на плече, шее и руке. Медсестра махнула рукой:
— Проваливайте нахуй отсюда, пока я вам клизмы не прописала на профилактику бешенства.
Мы выскочили из медпункта, как черти из ладана. В коридоре снова стало тихо, но напряжение между нами никуда не делось.
— Ты первый начал, — буркнула я, пихая его в бок.
— Пошла ты, — рыкнул он и пихнул в ответ.
— Сам пошёл, — толкнула плечом.
— Сейчас снова начну, сучара, — буркнул он, но в голосе уже была не злость, а привычная дерзость.
— Начнёшь — я тебе жопу наизнанку выверну, — отозвалась я, и мы оба чуть не хохотнули.
Шли, пихаясь локтями, по коридору, в бинтах, в синяках, в крови. И в каком-то ебанутом равновесии, где ненависть и напарничество уже давно срослись в одно.
Коридор за углом был пуст — только звук наших шагов, перемежаемый хриплыми выдохами и редкими, уже почти ленивыми пиханиями. Я шла чуть впереди, Бакуго на шаг позади, и, если бы кто-то нас сейчас увидел, решил бы, что мы сбежали из какого-то ебаного военного госпиталя, — в бинтах, в крови, но гордые, как два царя ада.
И тут прямо перед нами, как чёрт из табакерки, возник 245.
— Ну и ну, ребята, — протянул он, разводя руками, — вы что творите...
Улыбка у него была та самая — дурацкая, неловкая, как будто он влетел в чужую драку и надеется, что его не ударят случайно.
Я остановилась как вкопанная. Рядом раздался тихий, уже привычный рык Бакуго:
— Опять ты...
— Чё надо, 245? — добавила я, уже щурясь. — Или на тебе тоже потренироваться?
Он вскинул руки, будто мы и правда собирались его вмазать.
— Д-да я просто... в медпункт шёл, и с вами встретился! — пробормотал он, почесывая затылок. Волосы у него были растрёпаны, на руке свежая царапина, а под глазом — фиолетовый фонарь, видимо, тоже «неудачно упал».
— Криво упал на лестницу, а? — скептически хмыкнул Бакуго. — Или кого-то не туда послал?
— Да шутки у тебя, конечно... — пробормотал 245, нервно сглотнув. — Просто... ну... у вас уже начался новый отборочный этап?
Мы с Бакуго переглянулись. Я глянула на его челюсть — она пульсировала под бинтом. Он глянул на мою руку — пальцы дрожали от перенапряжения после схватки.
— Ага, — сказала я. — Уже во всю.
— И что, вы... — 245 наклонился вперёд, почти заговорщицки, — вы кого-то уже... ну, типа... добили?
— Мы не «типа», — прорычал Бакуго. — Мы добили. Точка.
— Двоих. — Я не моргнула.
245 медленно выпрямился, бледнея.
— С-серьёзно?.. Чёрт, — он сглотнул. — обычно, после того как убили парочку сразу становятся будто роботами, а вы погляжу.. Как огурчики.. — пробормотал 245, почесывая висок. — Странно, конечно. Обычно, кто парочку убьёт — потом ходят, как ебучие роботы. А вы... вы, блядь, будто только с пикника вернулись.
— Ага, — хмыкнул Бакуго, — с мясного, нахуй.
Я усмехнулась краем рта и чуть приподняла бинт на скуле, чтобы почесать. Щипнуло, но пофиг.
— Роботы, говоришь? Да мы просто родились в этом говне, 245, — ответила я, кидая на него взгляд исподлобья. — Нас собрали не чтобы рыдать, а чтобы выжрать всех, кто впереди. Вот и не тянем резину.
— Тебя если рвёт, ты глотаешь обратно и идёшь драться, — вставил Бакуго, — иначе тебя самого сожрут. Вот и весь секрет.
245 кивнул, будто не до конца понял, но решил, что спорить опасно. Он почесал шею, хмыкнул:
— Всё равно странно. Вы такие, как сказать... одинаковые что ли. Хоть и внешне разные, а всё равно — как зеркала. Даже глаза у вас одинакового цвета, алые такие, как кровь.
Мы оба замерли.
— Слышь, не гони пургу, — пробормотал Бакуго, но глянул вбок — на меня.
А я — на него.
Да, действительно. Его взгляд — огненный, дикий. Мой — холодный, прожигающий. Но оттенок — один и тот же. Красный. Как следы от костяшек на лице врага.
— Чёрт, да неужели, — фыркнула я. — Мы ещё и кровные родственники по твоей логике?
— Ну, — 245 поднял руки, — я не это имел в виду. Просто, когда вы рядом, кажется, что пиздец на подходе.
— Так и есть, — сказал Бакуго. — Просто пиздец теперь в двух экземплярах.
— Вот ты снова рот раскрыл, — буркнула я, сдвигая брови. — И всё настроение испортил.
— А ты как рот открываешь — хочется башкой в стену ебнуться, — процедил он в ответ.
— Ну, попробуй, не сдерживайся, — ухмыльнулась я. — Дай волю инстинктам.
— Сначала твоей башкой, — огрызнулся он.
— Лучше своей, вдруг просветлеешь.
— Не, ты начни, ты уже ебнутая по дефолту.
— Да ты, блядь, вообще по жизни ходячее ЧС, — зарычала я, — бесишь до конвульсий.
— А ты — до рвоты, — вскинулся он, — каждый раз, как открываешь рот, будто в душу мне харкаешь!
— Да я бы с радостью, — сквозь зубы прошипела я. — С прицела не сойду, мудак.
245 отступил на шаг, неловко усмехаясь:
— Э... вы, если что, я пойду, ага? Не буду мешать этому... — он покрутил пальцем в воздухе, — вашему романтическому моменту.
Мы с Бакуго обернулись одновременно:
— Какому нахуй романтическому?! — рявкнули в унисон.
— ВСЁ, ВСЁ! Я УШЁЛ! — почти взвизгнул он, бросаясь прочь, чуть не сбив табуретку у стены.
Мы ещё секунду стояли в напряжении, потом переглянулись — и как по команде, фыркнули. Почти одновременно.
— Идиот, — сказала я, вытирая кровь с губы.
— Мудачка, — добавил Бакуго, поправляя перевязь на плече.
— А глаза у тебя правда... стрёмные.
— У тебя тоже. Только мерзко холодные.
— У тебя тупо бешеные.
— А у тебя психопатские.
— Ладно, хватит, а то опять сцепимся, — устало выдохнула я, отступая на шаг.
Он помолчал. Потом:
— А завтра всё равно сцепимся.
Я усмехнулась.
— Я уже тебя в списке записала.
Мы развернулись и пошли дальше по коридору, снова пихаясь плечами. Опухшие, забинтованные, но целые. И будто не только снаружи.