Затишье перед бурей.
Нацуя
Сектор K дышал металлом.
Я снова стояла в центре арены, заклеенной чужой кровью и моей собственной. Под подошвами — засохшие пятна, кое-где даже с остатками волокон ткани, будто кого-то вытерли в пыль. Я чувствовала этот холод под ногами, как предупреждение: сегодня — не смерть. Но всё равно боль.
Алехандро вышел к нам, как обычно — спокойно, будто не собирался сгонять нас в хищную стаю. Его глаза скользнули по всем, кто остался, и голос прозвучал хрипло, но отчётливо:
— Остались трое. Пары: 017 и 018. 098 и 099. 04 и 05.
Я почувствовала, как Бакуго чуть пошевелился рядом. В нём, как всегда, что-то завибрировало, как будто каждое слово Алехандро он воспринимал как пинок в грудь.
— Вы, 017 и 018, — продолжил он, — по скорости, по очкам и по чистоте добивания лидируете. Поэтому вы не участвуете в первом бою. Сначала сцепятся 098 и 099 против 04 и 05. Вы же будете ждать. А потом — добьёте победителя.
Я кивнула. В груди зажегся тот самый огонь — хищное ожидание. Бой будет только один, но он будет решающим. И кто бы из них ни выжил — мы их добьём.
— А сейчас, — он сделал шаг назад, — вам двоим предстоит обычный спарринг. Без причуд. Без убийства. Просто бой. Оттачивайте. Сегодня ваши мышцы должны помнить каждое движение.
Я повернула голову. Бакуго уже шагал в сторону, скручивая пальцы, как будто срывал с них боль. Улыбнулся. Грязно.
— Без убийства, — хмыкнул он, — а значит, можно просто отпиздить тебя для души, Нацуя.
— Только попробуй, — рыкнула я, — я тебе челюсть разобью к хуям, и не пожалею.
Мы вышли в центр круга. Металл под ногами слегка поддавался, вибрировал от шагов. Алехандро отступил в тень. Ни судьи, ни гонга. Только мы. Только хруст костей.
Он пошёл первым. Как всегда. Пытался пробить в корпус — я ушла в сторону, вцепилась пальцами в его рукав и дёрнула. Он развернулся по инерции — в челюсть прилетел мой кулак. Глухой удар, потом рывок. Он не пошатнулся. Только ухмыльнулся:
— Хитрожопая, — выдохнул. — Ты без грязных трюков не можешь, да?
— Грязь — это ты, — парировала я, — я просто действую быстро.
Удар с его стороны — мощный, в плечо. От боли защемило руку, но я не дала виду. Ответный — в бок, снизу. Он застонал. Подбородок его дёрнулся — я знала, задела печень.
Он выдохнул, но не отступил. Напротив — только злость. Пурпурный блеск в глазах, алый отлив. Мы были как два ебаных зеркала: одинаковые взгляды, одинаковый инстинкт.
— Ну давай, добивай, — прошипел он.
— Не сегодня, — ответила я и ударила коленом в живот.
Он согнулся, но тут же схватил меня за плечи и с разворотом вбил в пол. Спина взвизгнула от боли, но я, сжав зубы, вывернулась и ударила его по горлу сбоку.
Мы катились, как звери. Мы били, как братья по крови. Только без пощады.
Каждый блок — как клинок. Каждый удар — как предательство.
В какой-то момент он вцепился мне в волосы и потянул вверх, я отбилась локтем в скулу. Кровь. Потом — его кулак в живот. Потом — я ему в пах.
Потом мы оба упали на металл, дыша, как будто плавали в раскалённом масле.
— Ты, блядь, ублюдок... — хрипела я, вытирая кровь с губ.
— А ты, сука, гордость всего борделя, — прохрипел он в ответ, и в этом уже был не гнев, а усталость. Почти смех.
Мы лежали рядом. Горели. Сброшенные вниз.
Но живые.
Я выдохнула, перекатившись на спину. Рядом — его шаги. Он подошёл, протянул мне руку.
— Нацуя, вставай. Мы ещё должны убить тех двоих, кто выживет. Встань, пока не сломалась.
Я посмотрела на его лицо, покрытое ссадинами. И взяла руку.
Встала. Рядом с ним. Как всегда.
Издалека донёсся голос Алехандро:
— Вот так. В каждом из вас — оружие. Но пока оно не заточено до конца. Тренируйтесь. Сегодня вы ещё не звери. Но завтра — уже может быть поздно.
Я и Бакуго переглянулись.
А завтра — мы убьём победителей.
И этот сектор станет нашим.
— 017, 018, ко мне в кабинет. Надо поговорить.
Кабинет Алехандро встретил нас запахом старого дерева, холодного металла и ещё чего-то смутно тревожного — может, перегретых нервов. Мы стояли, всё ещё покрытые пылью, в засохшей и свежей крови, в отблеске тусклого света, льющегося из единственного потолочного источника.
Я вытерла запястьем рот — горечь чужой крови всё ещё сидела под языком.
— Чё хотел, старик? — вякнул Бакуго, со своей идиотской, вечно вызывающей ухмылкой.
Я фыркнула, не поворачиваясь к нему.
— Давай быстрее, — бросила, — хочу смыть с себя кровь этого ублюдошного.
— Ты хочешь смыть?! — взревел он, — да ты мне, блядь, кость пробила!
— Потому что ты мне ударил по горлу, мудила! — я резко повернулась, и в следующий момент мы уже стояли впритык, как два снаряда в одной камере. Напряжение — как перед взрывом. Один миг — и снова полетели кулаки.
— Да чтоб ты захлебнулась в собственном эго! — гаркнул он, врезая мне по плечу.
— А ты — сдох от своей тупой ярости! — я в ответ заехала ему по челюсти, с глухим хлоп.
Нос к носу. Зубы сжаты. Тела гудят от напряжения.
А потом — БУХ. Нас схватили за головы, резко, как кукол, и с хрустом ударили лбами друг о друга. Больно, резко, с отдачей в шейные позвонки.
— Не в моём кабинете, — рявкнул Алехандро.
Мы оба замерли, как нашкодившие звери. Молчание. Тяжёлое дыхание. Я чувствовала, как у меня в виске стучит кровь, как дергается угол губы. Но я не свела с него взгляда. Он тоже смотрел, как волк на волчицу.
Алехандро сел. За свой стол. Медленно, с усталостью, как будто ему пришлось разнять двух бешеных псов. Руки сложены в замок, взгляд — острый, цепкий.
— Садитесь.
Мы подчинились. Молча. Сели, каждый на свой стул, но всё ещё злые, ещё дышим часто, будто бой не закончился.
Он заговорил. Спокойно. Без надрыва.
— Вы знаете, чем отличаетесь от остальных?
Ни один из нас не ответил. Он сам продолжил.
— Тем, что вы живые. Большинство здесь — уже мертвецы. Они просто ещё двигаются. Вас били. Вас ломали. Вас учили молчать и выполнять. Но вы до сих пор дерётесь. Даже друг с другом.
Я посмотрела на него. В его лице не было ни жалости, ни злости. Только — понимание.
— Многие уже сломались. Некоторые — буквально. Некоторые — внутри. Я видел, как у них в глазах тухнет свет. А вы... вы цепляетесь. Не потому что друзья. А потому что вы... псы. Дикие. Яростные. Из одного выводка.
Он перевёл взгляд на Бакуго, потом — на меня.
— Вы хотите разорвать друг друга. Постоянно. Каждый день. Но в следующем бою — встанете рядом. Спина к спине. Потому что в аду вы нашли друг друга. В аду только так и выживают.
Бакуго тихо фыркнул. Я почувствовала, как у него дёрнулась рука. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Удивительно.
Алехандро продолжал:
— Когда я тренировал 732 и 733, они были... машинами. Безжалостные, безэмоциональные. Их боялись даже надзиратели. И я. Но между ними не было связи. Они были просто... два острых лезвия.
Он чуть наклонился вперёд, голос стал глуше, но напряжённее:
— А вы — две рвущиеся друг на друга пасти. Две раны. Два огня. И пусть вы не идеальны, но... вы чувствуете друг друга. Даже когда ломаете. Даже когда бьёте. Вы держитесь. Когтями. Зубами. Своим грёбаным упрямством. И это — лучшее, что я видел за последние годы.
Он замолчал. Дал нам переварить.
— Завтра будет последний бой. Между выжившими. И вы — часть финала. Не потому что у вас сильнее техника. А потому что у вас больше воли.
Он встал. Подошёл к окну. Дал спине расслабиться. Руки за спину. Он будто говорил сам с собой, но и с нами тоже.
— Надежда — редкая штука. Я давно её не испытывал. Но вы, 017 и 018...
Он обернулся.
— ...вы — как койоты, что дожили до зимы. Все лают, а вы — грызёте. Все молятся, а вы — дерётесь. Я не знаю, выживете ли. Но я знаю одно.
Он посмотрел нам в глаза. Сначала мне. Потом Бакуго.
— Если кто и пройдёт сквозь это пекло — это будут вы. Потому что вас уже не остановить. Ни друг другом. Ни кем-то извне.
Он прошёл к двери, открыл её.
— Свободны. Идите. Спите. Деритесь. Ебитесь. Что хотите. Только не в моём кабинете.
Мы молча поднялись. Уже почти у выхода Бакуго буркнул:
— Ну и занудный ты всё-таки, старик.
Я усмехнулась.
— Но с мозгами.
— Не начинай, Нацуя, — рыкнул он.
Я хмыкнула и пошла первой, бросив напоследок:
— Только если ты первый не начнёшь, кретин.
За нами закрылась дверь.
И я знала — завтра будет мясо. Но мы будем готовы. Потому что он прав.
Мы — не пара. Мы — псы войны. И держимся друг за друга, рвя друг другу плоть. Потому что иначе — сдохнешь.
Когда мы вышли из кабинета Алехандро, воздух в коридоре казался суше, чем обычно. Или это у меня в лёгких пустота осталась — после того, как он всё сказал. Слова его не били — они царапали изнутри. Заставляли задуматься, а я этого ненавидела. Особенно после тренировки.
Мы с Бакуго молчали. Это было одно из тех редких молчаний, когда не хотелось плеваться друг в друга ядом, потому что всё уже и так сожрало нас изнутри.
— Он серьёзно это про нас сказал? — наконец выдавила я.
— А ты думаешь, он просто так башками нас стукнул? — Бакуго фыркнул, потирая лоб. — Обычно он стучит только по особо перспективным долбоёбам.
Я хмыкнула.
— Тогда мы с тобой, выходит, элита дегенератов.
— Ну, ты точно, — буркнул он, но не с привычной злостью. — Слушай, Нацуя... ты понимаешь, что мы почти у финиша?
Я повернулась к нему. Его лицо было избито, под глазом — фиолетовый развод, губа треснутая. Моя щека ещё ныла, и рука плохо слушалась. Но мы стояли. И, чёрт подери, стояли рядом.
— Понимаю. — Я сглотнула. — И всё равно хочу их размазать.
— Вот и славно, — коротко выдохнул он и ткнул меня пальцем в лоб. — А то начнёшь философствовать тут.
— Да пошёл ты, — буркнула я и развернулась.
Мы пошли в сторону своей комнаты. За спиной уже звенело напряжение будущего боя.
⸻
Утро наступило резко. Без пощады. Ровно в пять тридцать я открыла глаза, почувствовав, как тело ноет, будто я и не ложилась вовсе.
В комнате было прохладно. Я встала, скинула с себя тренировочную майку и подошла к зеркалу. Лицо было всё тем же — упрямым, злым, но в глазах было что-то ещё. Что-то от Алехандро. Что-то от Бакуго. Что-то моё.
Я стянула волосы назад, заплела их в косу, ловкими движениями закрутила в тугой пучок и закрепила шпильками. Две пряди упали на лицо — не стала их убирать. Пускай. Как щупальца — будут ловить пульс врага.
Рядом возился Бакуго. Он сидел на краю кровати и шнуровал ботинки. Его движения были резкими, чёткими, как всегда перед боем. Молчал. Только дыхание — ровное, спокойное. У него это странное спокойствие перед дракой — как у волка перед прыжком.
Он поднял голову, когда я повернулась к нему.
— Ну что, — хрипло сказал он, — пойдём разматаем их в хлам?
Я кивнула, без лишних слов. Хватит болтать. В нас уже вскипало то, что должно вырваться. Последняя пара. Последняя кровь.
Мы вышли из комнаты. Шаг за шагом — как будто не шли, а входили в клетку, где уже пахло смертью. Сегодня — только мы. 017 и 018. Против 098 и 099. Кто-то уйдёт. А кто-то останется. Но оба — не могут.