Тишина разговора.
Нацуя
Два месяца.
Шестьдесят один день.
Тридцать тренировок без перерыва. Тридцать драк. Тридцать новых синяков. Тридцать криков Алехандро, каждый из которых въедался в мозг, как наждачная бумага.
Мы с 018 дерёмся как по расписанию. Всегда утром. Всегда — только рукопашка. Никаких причуд, никаких щитов, клинков, взрывов — только руки, ноги, дыхание, злость. Изо дня в день — бой. И изо дня в день я понимаю: мы уже не думаем словами. Мы думаем ударами.
Каждое движение — как вшитый код, как отражение. Я знаю, когда он поднимет плечо, чтобы ударить. Он знает, когда я переношу вес на ногу, чтобы уйти в сторону. Это не предсказуемость. Это слияние. Это — война, в которой уже нет правил.
⸻
Сегодня — ровно два месяца с момента, как всё началось. Пять утра. Воздух всё такой же, будто заточен лезвиями. Алехандро молчит. Он стоит у края плаца, закурив сигарету, и просто смотрит. Он больше не даёт нам команд. Мы сами знаем, что делать.
Я встала напротив Бакуго. Его лицо — в лёгких тенях, дыхание уже ровное, как у зверя перед прыжком. Мы не улыбаемся. Не бросаем фраз. Не играем. Всё, что есть — это напряжение, которое можно резать ножом.
Он делает первый шаг. Я — второй. Мы выжидаем.
Удар — молнией. Я ухожу в сторону, ловлю его локоть, проворачиваюсь, удар — в рёбра. Он глухо рычит, уходит вниз, цепляет меня ногой, я ловлю равновесие, отвечаю коленом. Руки метаются, как лезвия. Мы не щадим. Уже давно — нет.
Мои кулаки рассекают воздух. Его плечи — как стена, но я знаю, где слабее. Я давлю. Он отвечает. Он сильнее, но я быстрее.
Каждый наш бой — как полёт на грани. Как будто если я моргну — он достанет. А если он замешкается — я разобью его в кровь.
И вот — момент.
Я делаю шаг вперёд, резко. В глаза — холод. Ни злости, ни ярости — только сосредоточенность. Только бездна внутри, из которой вырастают удары. Я бью — без эмоций, точно, выверенно. Пальцы сжаты в сталь. Я вижу, как он это замечает.
Он ухмыляется сквозь зубы, отступая.
— Что это за взгляд, Нацуя?
Я не отвечаю. Я поднимаю ногу и вбиваю её в его бедро, потом удар локтем в плечо, ещё один — ниже подбородка. Он ловит мою руку, тянет на себя, но я уже обернулась — колено в его живот.
Он закашлялся, но выпрямился, глаза горят.
— Это ты такая холодная стала... или хочешь меня убить?
— Я просто делаю то, чему нас учат, — прошептала я, снова ударяя.
Он ловит мой кулак, разворачивает, его лоб почти касается моего.
— Ты думаешь, что сможешь победить, если не будешь чувствовать?
Я вырываюсь. Бью в грудь. Отпрыгиваю.
— Нет. Я знаю, что смогу победить, только если перестану думать о тебе как о человеке.
Мы замолкаем.
Следующие пять минут — не бой. Это симфония ярости. Он рвётся — я падаю, поднимаюсь, блокирую, кусаю воздух. Я врезаюсь — он глохнет от звона боли. Но мы не отступаем. Потому что уже не можем. Потому что эта рутина стала частью нас.
Он толкает меня на землю, я переворачиваюсь, захожу сзади, сбиваю его вниз, он шипит сквозь зубы:
— Ты стала сильнее.
Я сдавленно хриплю:
— Потому что иначе я бы тебя не догнала.
Мы падаем в пыль, лежим рядом, тяжело дыша. Пот на лбу, кровь во рту, сердце — бешеное.
— Знаешь, — говорит он тихо, — когда ты вот так смотришь... будто тебя не осталось. Только 017.
Я не отвечаю. Я лежу, глядя в небо. Оно — такое же холодное, как и всё в нас.
Но я знаю. Внутри меня есть нечто, что всё ещё сжимается, когда он вот так смотрит. Что дрожит. И, может быть, однажды — это дрожь меня сломает.
Но не сегодня.
Сегодня — только бой.
Выходной.
Слово, которое здесь звучит почти как насмешка. Никаких тренировок, никакого плаца, даже Алехандро куда-то исчез. Но воздух в секторе Z всё равно не становился легче. Он был таким же металлическим, пропитанным потом, кровью и напряжением.
В комнате стояла тишина. Единственная роскошь, которую нам позволили сегодня, — это два часа доступа к телефону. Смешно. Два часа — будто этого достаточно, чтобы вспомнить, что ты человек, а не орудие.
Раз в неделю — по воскресеньям — каждому выдавали персональный код, чтобы авторизоваться в системе. Один телефон на комнату, с глушённым интернетом, без соцсетей, без мессенджеров. Только звонки. Только строго по разрешённым номерам. И, конечно, всё это прослушивалось. До последнего вздоха.
Я сидела у стены, щёлкая пальцами по грубой ткани штанов. Телефон был у него.
Бакуго развалился на кровати, лицом вниз, уткнувшись в экран, как будто это был последний клочок нормальности в нашем выжженном мире. Слушал кого-то. По голосу было не слышно — он включил гарнитуру, чтобы никто не слышал, но по мимике можно было догадаться: говорит с матерью.
— Чё делаешь? — бросила я, перекатившись на живот и навалившись сверху на его спину.
Он дёрнулся чуть, не сильно.
— Свали, — пробурчал он, но без злобы.
— Это что, ностальгия? — протянула я, заглядывая в экран. — Или ты смотришь старые фотки, где у тебя ещё не было этой ебучей морды?
Он выдохнул носом — почти что смеясь.
— Разве у тебя было лицо получше, а?
— У меня оно хотя бы есть, — фыркнула я и подложила подбородок ему на лопатку.
Он не скинул меня. Только скользнул глазами в бок, потом снова посмотрел в экран. Я услышала, как он тихо сказал:
— Да, всё нормально... Всё по плану, мам. Я держусь.
Я замерла. Даже не дышала.
— Нет, не могу сказать. Тут такая система, сама понимаешь... да. Скажи, что я в порядке. Скажи отцу тоже... — пауза, — ну а ему привет. Надеюсь, у него хоть кости целые.
Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. И это было гораздо страшнее, чем любой удар в бою.
Я встала и подошла к своей койке. Взяла свой код. Вошла в систему, открыла список разрешённых номеров. Там был один — чужой. Откуда-то из Токио. Телефон бывшего опекуна. Того, кто сдал меня сюда, как ненужную деталь.
Я нажала «вызов», и как и каждую неделю, услышала: «Абонент не доступен».
Выдохнула.
— Никогда не отвечает? — раздался сзади его голос.
— У него новая жизнь. Без меня, — ответила я ровно.
Бакуго отложил телефон на тумбочку. Осталась минута до окончания времени. Он подошёл, встал рядом. Несколько секунд мы просто молчали.
— Знаешь, — сказал он, — я ненавижу это место.
Я усмехнулась.
— Правда? Я думала, ты в восторге от этих серых стен, от обеда с привкусом обуви и людей, которые бьют тебя по утрам.
— Особенно от тебя, — фыркнул он. — Тебя бы вообще в отдельную камеру посадить.
— Потому что я тебя бью сильнее, чем Алехандро?
— Потому что ты не даёшь от тебя отдохнуть, даже когда дерёшься молча.
Мы снова замолчали.
Где-то наверху мигнул красный свет — сигнал, что доступ к связи закрыт. Прослушка шла дальше. Но всё, что нужно было сказать — уже сказано. Или почти сказано.
Я повернулась к нему, прищурившись:
— Так что, Кацуки, мы теперь семья? Раз у нас общая жопа?
Он скривился.
— Если ты моя семья, то я требую развод через суд.
— От тебя не избавишься. Я в тебе, как заноза.
— Нет, ты — как ссаная граната без чеки. И каждый день я жду, когда ты взорвёшься.
Я улыбнулась. Впервые за день — искренне.
Он отвернулся, но я успела заметить: он тоже.
Я вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем нужно. Воздух в коридоре был всё тот же — сухой, будто из вентиляций гнали наждачную бумагу. Где-то в стенах слышались отдалённые удары — или кто-то тренировался, или кого-то били.
Я стояла в коридоре пару секунд, потом чётко сказала в пустоту:
— Я хочу встретиться с Хейджи.
Ответ не заставил себя ждать. Голос, металлический, отстранённый, как будто его пропустили через фильтр:
— Следуйте за стрелками.
На стене вспыхнула неоновая полоса — бледно-синяя. Я молча пошла. Шаги отдавались глухо, будто весь сектор слушал. За поворотом — ещё одна стрелка. Потом ещё. Путь был длинный, коридоры менялись, потолки становились всё ниже, свет — всё тусклее. Где-то глубоко внутри сектора был зал, в который редко кто попадал.
Наконец, впереди показалась металлическая дверь без опознавательных знаков. Я не постучала. Просто толкнула — с резким, почти злым намерением.
Дверь сдалась.
Он сидел за столом, в полумраке, освещённый лишь одним верхним светильником. Белая рубашка, рукава закатаны до локтей, на столе — раскрытая папка, внутри — фотографии, документы, и... моё лицо на одной из страниц.
Хейджи. Человек, которого я не могла ни понять, ни простить. Один из руководителей программы. Один из тех, кто «ведёт нас». Улыбается редко. Но когда улыбается — по спине бежит холод.
Я встала напротив, не сдвигаясь с места.
— Хейджи. Отец не отвечает мне. — Голос вышел ровным, но внутри дрожала какая-то тонкая нить. — Дай мне с ним поговорить. Через тебя.
Он откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы, посмотрел на меня как хирург на пациента перед операцией.
— Твой отец — занят. Он в курсе, что ты в порядке. Это должно быть достаточно.
— Этого недостаточно, — рявкнула я, — Я не спрашиваю. Я прошу.
— Просьбы не работают в секторе Z, — его голос был спокоен, почти мягок. — Только приказы. И у тебя их нет.
Я шагнула ближе, кулаки сжались. В голове снова вспыхнул тот день, когда меня забрали. Когда он просто молча подписал документы и не сказал ни слова.
— У него был шанс попрощаться со мной. Он промолчал. Теперь дай мне шанс услышать его голос.
— А если он не захочет тебя слышать?
Эти слова ударили сильнее, чем удар Бакуго в грудь. Я стояла, дышала тяжело, сжав челюсть.
— Тогда пусть он это скажет мне. Не ты.
Хейджи встал, обошёл стол. Был выше меня, и каждый его шаг был выверен, как у хищника. Он подошёл ближе, и я почувствовала его взгляд — как лезвие у горла.
— Ты хочешь правду?
Я молчала.
— Он боится тебя, Нацуя. Боится того, кем ты стала. Боится того, что ты сделаешь, если узнаешь всё.
— Всё? — прошептала я, — Что, блядь, всё?
Он наклонился ближе. Его голос стал ледяным:
— Ты не его дочь, Нацуя. Ты его оружие. Созданное, обученное, усиленное. Он согласился на процедуру. Он отдал тебя, чтобы спасти себя. Ты не жертва — ты результат.
Ярость взорвалась во мне, как вулкан. Я закричала, голос резал воздух:
— ТЫ СЕЙЧАС СЕРЬЁЗНО?! ОН САМ МЕНЯ СЮДА ОТПРАВИЛ, ЧТОБЫ Я СТАЛА НАЁМНИКОМ ДЛЯ ЕБУЧЕЙ ЯКУДЗЫ, А ТЕПЕРЬ ТЫ МНЕ ЗАЛИВАЕШЬ, ЧТО ОН БОИТСЯ МЕНЯ?! ТЫ ПРАВДА ДУМАЕШЬ, ЧТО Я ПОВЕРЮ В ЭТУ ХУЙНЮ?!
Резко выхватила телефон со стола. Хейджи попытался схватить его, но я была быстрее — с силой ухватила его руку и, не давая шанса на движение, резко дернула и опрокинула его через себя на живот. Его тело ударилось о холодный пол, а я прижала его руку за спиной, сжимая крепко.
— Я тебе, блять, трахею вырву, если ты попытаешься дернуться, — шипела я, чувствуя, как адреналин разливается по венам.
Не отводя взгляда, разблокировала телефон, пальцами быстро нашла контакт «Босс» и нажала на вызов.
Секунда — и голос на другом конце:
— Хейджи?
Я заорала в трубку, весь этот гнев, всю боль и презрение:
— СЛЫШЬ, ТЫ, СТАРИК ОБДОЛБАННЫЙ, ТЫ БОИШЬСЯ МЕНЯ?! ДА НЕ СМЕШИ! ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ВЫРЫВАЛ ПОЗВОНОЧНИК НА ГЛАЗАХ У ДОЧЕРИ, НАЧАЛ ЕЁ БОЯТЬСЯ? ВЕРНУСЬ В ЯПОНИЮ — Я ТЕБЕ ТАКИХ ПИЗДЮЛЕЙ ОТВЕШАЮ! ЗАСТАВИЛ УБИТЬ РЕБЁНКА, А СЕЙЧАС СЛИВАЕШЬСЯ? ПАПАША, Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! ТЫ НИ РАЗУ НЕ ПОДНЯЛ ТРУБКУ ЗА ЭТИ ЕБУЧИЕ ДВА МЕСЯЦА! СКАЖИ МНЕ В ЛИЦО, А НЕ ЗА СПИНОЙ, КАК КРЫСА! СОБСТВЕННОЙ ДОЧЕРИ БОЯТСЯ!
Тишина.
На другом конце линии — тишина, в которой я слышала лишь дыхание, тяжелое и прерывистое.
Хейджи пытался что-то сказать, но голос не шел.
Я опустила трубку, не отпуская его руку, и в этот момент ощутила, как он сдался, как будто впервые за долгое время проиграл без боя.
Мои пальцы сжались ещё крепче.
— Ты услышал? — прошипела я в полумраке комнаты.
Он молчал.
Я почувствовала, как в комнате повисла жёсткая тишина, которая казалась предвестником грозы.
— Ты ублюдок, — выдохнула я сквозь зубы, — я прикончу тебя по приезде, вот увидишь.
Хейджи попытался заговорить, но вдруг я услышала:
— Нацу.
— НЕ ПЫТАЙСЯ ДАВИТЬ НА МЕНЯ, УРОД! — вырвалось из меня, — БОЛЬШЕ НЕ РАБОТАЕТ ЭТО МОРАЛЬНОЕ ДАВЛЕНИЕ. Я ПРИКОНЧУ ТЕБЯ ТАК ЖЕ, КАК И ТЫ МОЮ МАТЬ. ТЕБЕ ЯСНО, ОПЕЗДОЛ?!
Он молчал, и я почувствовала, что именно сейчас он впервые по-настоящему испугался.
Сжал губы, не проронил ни слова. Я отпустила руку Хейджи, выкинула телефон в стену, от чего он разбился в хлам и встала.
— Вот так и живи с этим, — холодно сказала я, направляясь к выходу.
Дверь захлопнулась за мной с гулким стуком.
Внутри меня горела неугасимая ярость — но ещё сильнее жгла решимость. Я знала: рано или поздно, я вернусь туда, где всё началось, и возьму своё.
Пока что — впереди была борьба. Борьба за себя, за правду и за свободу.