Моё пламя.
Кацуки
Я не любил утро. Никогда. Особенно в этом грёбаном секторе Z, где всё пахло потом, кровью и дешёвой кашей.
Но сегодняшнее утро выбесило меня особенно.
Мы сидели с Нацуей в углу столовой — её ложка беспомощно ковырялась в еде, будто она ожидала, что из овсянки вылезет чёртов спасательный маяк. Я пил чай. Горький, как остатки злости после боя. Всё вроде бы устаканилось. Тело болело, но привычно. Она молчала — значит, тоже варилась в своих мыслях.
И тут оно вернулось.
Холодное чувство в животе — будто кто-то открыл окно в ледяную бездну и поставил туда вентилятор. Это ощущение, когда знаешь: вот он. Сейчас будет хуйня.
— Рад снова тебя увидеть, 017.
Голос — липкий, как масляная грязь. Я поднял взгляд.
732. Джейн.
Пепельные волосы. Почти белые, будто выжженные кислотой. Глаза — чёрные, как уголь в бездонной шахте. И эта гребаная ухмылка — самодовольная, тянущаяся до ушей, как будто он держал в рукаве нож и собирался насадить весь зал на лезвие.
Он смотрел на Нацую так, будто видел трофей. Добычу. Мою челюсть свело.
— Ещё не передумала стать моей?
Сука.
Я поставил поднос чуть в сторону, медленно, чтобы не сорваться раньше времени. У меня пульс взлетел, но я сдержался.
— Слушай, отброс, — сказал я медленно. — Ещё слово, и я лично разобью тебе лицо об эту кашу.
Голос звучал спокойно. На деле — я уже представлял, как вбиваю его башку в ближайшую колонну.
Он даже не моргнул. Только приподнял бровь, играясь.
— О, так ты всё-таки её парень? Мило. 017, ты так и не разобралась?
Разобралась? Сука, ты вообще кто?
Нацуя встала. Её голос был хриплый, злой, и это меня удержало. Она могла постоять за себя — но меня всё равно трясло.
— Иди нахуй, Джейн. Пока тебе в спину не прилетел поднос.
Он снова усмехнулся — мерзко. Спокойно. Словно намекал: он не уходит, он просто отсчитывает время.
— Ты мне нравишься всё больше. Руби, кстати, ждёт. Она хочет с тобой познакомиться. Обожает таких упрямых.
И исчез. Как тень. Как яд, что уже попал в кровь, но ещё не начал действовать.
Я выдохнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели.
Нацуя всё ещё стояла. Челюсть — сжата, плечи — напряжены. Она кипела изнутри, и я чувствовал это так, будто меня это касалось напрямую. Потому что касалось. Потому что, мать его, касалась.
— Нацуя, скажи мне на милость, — я сглотнул и посмотрел на неё внимательно. — Ты когда успела пересечься с этим психом?
Она вздрогнула. Едва заметно. И... покраснела?
Внутри что-то шевельнулось.
Она отвела взгляд, будто вспоминая, а потом сказала:
— Когда я свалила из комнаты. Мы где-то пересеклись... Точно не помню. Но он был весь в крови. Явно после тренировки. Наверное.
Слова сыпались скомкано. Она будто бы защищалась.
От кого? От меня?
Я заметил, как её взгляд на долю секунды задержался на моих губах.
И понял.
Вот оно.
Вот почему у меня живот сжался, когда Джейн заговорил с ней. Не потому, что я хотел её защищать.
А потому, что она — моя.
Не по документам. Не по приказу Алехандро.
А потому что я так чувствовал. И это бесило больше всего.
⸻
Мы вернулись к столу, но еда уже не лезла. В голове вертелся образ Джейна. Его руки, тянущиеся к её волосам. Его слова. Его глаза. Его "будь моей".
Я сжал кулак. Внутри уже рос пожар. Я знал этот типаж. Такие не уходят. Такие — возвращаются.
И когда он вернётся, я не буду вежливым.
Он тронет её — я разнесу ему лицо.
Плевать, что нас за это засунут в штрафной блок или вообще сольют под ликвидацию.
Но если 732 сунется — я сделаю из него отбивную.
Потому что... Потому что это не его бой.
И не его девочка.
Вечер опустился на сектор Z, как грязное одеяло. Воздух стал гуще, будто насыщенный потом, дымом и чужими мыслями, которые никто не озвучивал, но все чувствовали. Я шёл по коридору к тренировочному блоку — не потому что хотел, а потому что иначе взорвался бы.
После столовой внутри всё продолжало бурлить. Лицо Джейна, его наглая ухмылка, эти «будешь моей» — я видел их каждый раз, как только закрывал глаза.
Нацуя молчала весь день. Это бесило. Но ещё сильнее бесило то, что я знал, почему.
Он тронул её. Не физически — словами, присутствием. Он влез туда, куда никто не должен был.
Мой кулак врезался в стену. Щель в бетоне — ерунда. Я дышал часто, не хватало воздуха. Нужно было выпустить пар.
Я свернул в сторону пустого зала рукопашного. Обычно здесь в это время только тени и эхо.
Но не сегодня.
Там стояла она.
Сначала я подумал, что просто ошибся — может, из девятого сектора кто-то пришёл поразмяться.
Но когда она повернулась, всё встало на места.
Руби. 733.
Та самая, о которой говорил Джейн. Та, кого он упомянул, когда уходил.
Я сразу понял — она его сестра. Та же кость. Тот же огонь в глазах. Только у неё он не чёрный, как у Джейна, а вишнёво-кровавый.
Глаза как сгустки вина, в которых тонешь и больше не всплываешь.
Кожа — бледная, почти белая, как у фарфоровой куклы. Волосы — короткие, неопрятные, цвета белой платины, будто бы их опалили огнём.
Форма висела чуть свободно, но даже через неё было видно — она опасна.
Не резкая. Не буйная. А хищная. Как акула в тёплой воде.
Она посмотрела на меня и улыбнулась. И в этой улыбке было что-то чужое. Что-то от смерти.
— 018, — сказала она тихо. — Бакуго Кацуки. Весь сектор гудит о тебе и о 017. У вас интересная химия.
Я ничего не ответил. Просто смотрел.
Она подошла ближе. Плавно. Не женщина — змей.
— Я видела, как ты на него смотришь, — её голос скользил. — Джейн. Ты хочешь его убить. И это... чертовски сексуально.
Я сжал челюсть. Разогнул пальцы.
— Ты чего хочешь?
— Познакомиться. Лично. Джейн говорил, ты будешь срываться. Он думал, я смогу тебе понравиться. Думаешь, он ошибся?
Я хмыкнул.
— Ты его сторожевой питбуль?
Она рассмеялась. Мягко. Почти по-настоящему.
— Нет. Я — сама по себе. Но когда кто-то лезет туда, что мы метим, я выхожу в бой.
Я шагнул ближе. Между нами оставался метр.
— Послушай, 733. У тебя и твоего братца явно пунктик на счёт нас с Нацуей. Иди, поищи другой зоопарк. Здесь хищники покрупнее.
Руби чуть склонила голову, рассматривая меня, как кусок мяса на прилавке.
— Ты агрессивный. Горишь изнутри. А она... Она тебя гасит. Или раздувает. Пока неясно.
Но это мило. Знаешь, в чём проблема?
— Просвети, — прорычал я.
— Вы оба думаете, что ещё контролируете чувства.
Но здесь, — она ткнула пальцем в грудь, — всё давно взорвалось.
Я оттолкнул её руку.
— Если ты думаешь, что сможешь сунуться к ней, как твой братец...
— Я не думаю, Бакуго, — перебила она, и голос стал острым. — Я знаю.
Я знаю, что однажды она встанет перед выбором. И что бы она ни выбрала — ты всё равно взорвёшься.
Либо от боли, либо от страсти.
Я ударил кулаком по шкафчику рядом — тот с грохотом рухнул.
— Ещё раз она пострадает от вас двоих, я сам выжгу ваше имя из реестра.
Руби не отпрянула. Напротив — шагнула ближе. Прямо в моё лицо.
Мы почти дышали одним воздухом.
— Прелестно. Угроза звучит, как признание.
Ты её хочешь. Ты её боишься. Ты её защищаешь.
Ты её не отпустишь. Но и не признаешь.
Она провела пальцем по моей щеке — и я не отпрянул.
Но внутри меня всё рвалось.
— Знаешь, Бакуго... я не хочу тебя убивать. Пока.
Но если ты будешь мешать нам — я не пожалею.
— А если я тебя уничтожу первым?
— Тогда... — её губы тронула кровавая усмешка, — она будет оплакивать тебя, а не нас.
Ты же не хочешь, чтобы её последняя память о тебе — был глупый геройский жест?
Я сжал кулаки до боли. И выдохнул сквозь зубы:
— Проваливай, Руби.
— Хорошо. Но я ещё вернусь.
— Она развернулась на каблуке и ушла, оставив за собой лишь едва уловимый запах: металла, сирени... и крови.
Я остался один в зале.
И чувствовал, как внутри нарастает ярость.
Теперь их двое.
И оба смотрят на неё.
На моё пламя.