На исходе пятого.
Нацуя
Пять утра. Всё снова начиналось с холода. Воздух в секторе Z будто сговаривался против лёгких, забивая их острыми, металлическими вдохами. Я выдохнула пар, сжав зубы, и подняла взгляд — напротив, как всегда, стоял он.
018. Бакуго Кацуки.
Тени от фонарей плясали на его лице, но мне не нужен был свет, чтобы чувствовать напряжение. Мы знали — этот день снова начнётся с крови, синяков и стального взгляда Алехандро, который уже медленно проходил мимо, будто вымерял гроб для нашего эго.
— Начинаем. Никакой разминки. Сразу в бой, — его голос был сухой, будто смола в горле. — Посмотрим, как вы переварили вчерашнюю "сладкую истерику".
Я почувствовала, как во мне зашевелилось раздражение. Он знал. Он всегда знал. Этот ублюдок слышал даже то, что мы сами не понимали.
— В позицию, — рявкнул он, хлопнув ладонью по одной из железных опор, как по барабану.
Бакуго шагнул ближе. Его глаза — те же, яростные, полные искр. Улыбки не было, но в углу рта подрагивало что-то, похожее на предвкушение.
— Попробуй не разреветься на этот раз, 017, — сказал он, и я тут же рванула вперёд, не дожидаясь команды.
Первый удар — прямой в плечо, он отбил предплечьем. Второй — ногой в корпус. Он ушёл, прокручивая тело, словно пуля. Ответка прилетела почти сразу — в висок, я увернулась и ответила локтем в челюсть.
— Лучше! — рыкнул Алехандро. — 017, контроль дыхания. Ты загоняешь себя как шавка. 018 — корпус! Не бросайся как дикий шакал!
Каждое его слово — как хлыст. Мы снова ринулись друг на друга. Он опустился в подкат, я подпрыгнула, развернулась в воздухе, попыталась ударить пяткой по его плечу. Не попала. Приземлилась тяжело, но удержалась. В лицо ударил кулак — хлёстко, со звуком, как удар по мясу.
Секунда слепого гнева — и я зарычала. Моя рука схватила его за форму, вторая ударила в живот. Он скривился, но не отступил — наоборот, сблизился, и мы снова сцепились, как звери, пытаясь уронить друг друга.
— Не сцепка, бой! — крикнул Алехандро. — Вы не в хлеву, а на плацу. Чистый приём, отвод, удар — и снова! Где ваша тактика, мать вашу?!
Бакуго взвыл и резко разорвал дистанцию. Я шагнула следом, но он уже обошёл сбоку и ударил в спину, под лопатку. Боль стрельнула в бок, и я чуть не потеряла равновесие.
— Ууу, — процедил он, — устала, 017?
Я обернулась и с ходу ударила его в скулу — настолько сильно, что он пошатнулся. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то дикое — азарт, злость, восхищение?
— Вот так, блядь! — выкрикнула я, сжав кулак. — Ещё слово, и я тебе шею сломаю!
Он прыгнул на меня. Мы снова покатились по земле, не разбирая, кто кого держит, а кто уже висит на волоске. Его рука — в моих волосах. Моя — на его шее. Наши дыхания — будто один зверь, хрипящий, рвущийся наружу.
— Выглядит как спарринг двух психов, — сказал Алехандро, проходя мимо. — Но что-то в этом есть. Ладно. Заканчиваем через три минуты. Покажите мне, на что вы способны, ублюдки.
Больше никаких слов. Только кулаки, удары, падения, дыхание в унисон. Я попала ему под рёбра. Он ударил мне по колену. Я услышала, как хрустнула ткань под напором. Где-то в боку пульсировала свежая боль.
Мы отошли на шаг, и в этот момент он выдохнул:
— Ты стала сильнее.
Я замерла. Только на мгновение. Только на одну чёртову секунду.
Этого хватило, чтобы он снова оказался рядом и толкнул меня, сбив с ног.
— Но не настолько, чтобы расслабляться, — добавил он, склонившись надо мной, тяжело дыша.
Я приподнялась на локтях, и тут Алехандро резко свистнул.
— Конец! Довольно, пока вы себе кости не раздробили окончательно. Оба — в медблок. Провериться. Потом — завтрак. В восемь — тренажёрка. Кто не явится — тот идёт чистить канализацию сектора Y. Вручную.
Я и Бакуго остались лежать на земле, тяжело дыша, глядя в небо, где уже серела дымка рассвета. Он повернул голову ко мне и выдохнул:
— Если ты ещё раз так замешкаешься — я реально тебя размотаю.
Я усмехнулась сквозь боль и усталость:
— А ты, если ещё раз скажешь, что стала сильнее — я подумаю, что ты в меня втюхался.
Он засмеялся. Настоящий, грубый, почти хриплый смех. И я засмеялась тоже. Как бы сильно ни болело тело — в этот момент всё казалось правильным.
Медблок сектора Z всегда пахал на износ — но сегодня он был на грани коллапса. Мы с Бакуго ввалились туда, оба насквозь пропитанные потом и запахом металла, будто только что вылезли из бойни. Впрочем, это и была бойня — просто утренняя.
Коридоры были забиты. У стены — парень с перебинтованной рукой, лицо в крови, но глаза пустые. Дальше — двое с пробитыми губами, сидели молча, будто у них язык вырвали. Кто-то кашлял кровью в умывальник. Кто-то хрипел на койке, медик к нему даже не подходил — или потому что не спешил, или потому что уже было поздно.
— Что за хреново живущий морг, — пробормотал Бакуго, держа руку на боку.
— Ага, — выдохнула я, — и всё ради того, чтобы стать идеальным оружием. Хоть бы автомат дали, было бы проще.
— Тогда бы ты себе ногу отстрелила, — буркнул он.
Мы прошли мимо очереди. Медик, вымотанный мужик в серой форме, только глянул на нас.
— Повреждения?
— Рёбра, — сказал Бакуго. — И, возможно, колено. Но это не точно. Просто хрустит.
Я показала локоть — кожа содрана, под ней бурела тёплая, пульсирующая кровь.
— Перекись, пластырь и не ной, — буркнул медик, кидая мне бинт и ватный диск. — Следующий!
Мы обработались сами — всё как обычно. Если ты не умираешь — лечись сам. Никаких слюнтяйских "ай-ай" и "давай подуем". Я приклеила пластырь, затянула бинт, дернулась — норм, двигается. Бакуго сел на край кушетки, закатал форму, посмотрел на гематому на боку и прошипел.
— Придурок, — сказала я, кидая ему лёд из ведра.
— Это ты мне льдинами в почку швыряешь, да?
— Нет, это я тебе подзатыльник щас дам.
Мы переглянулись. Всё нормально. Мы живы.
⸻
Столовая в секторе Z воняла чем-то между овсянкой, жёным жиром и кислым потом — и всё это смешивалось с запахами дешёвых специй, которыми старались замаскировать тухлятину. Но жрать хотелось. После боёв желудок орал сильнее, чем Алехандро.
Бакуго подошёл к выдаче, швырнул на поднос железную тарелку.
— Что там?
— Каша, — ответила повариха, злобная на вид тётка с татуировкой на шее. — Или... то, что когда-то было ею.
Он взял кашу, яйцо, два ломтя какого-то мяса неопознанного происхождения и кружку чёрного как нефть чая.
Я выбрала кашу, яйцо вкрутую и два ломтя хлеба. На большее меня не хватило.
Мы сели у дальнего угла — туда, где меньше всего света и меньше всего ушей. Я крутила ложкой в каше, ковыряя её, будто надеялась, что в глубине зарыт выход.
— Тебя что, еда пугает? — буркнул Бакуго.
— Не еда, а содержимое. Тут, наверное, чья-то селезёнка.
Он хмыкнул. Я заколупала яйцо, отбросила скорлупу, уставилась в желток — и в этот момент над нами легла тень. Тяжёлая, липкая. Холодная, как змея на загривке.
— Рад снова тебя увидеть, 017.
Я подняла взгляд. Передо мной стоял Джейн.
Номер 732. Тот самый псих, с пепельно-белыми волосами, будто выжженные, и глазами, как два уголька в чёрной воде. Он улыбался — спокойно, мерзко, будто мы с ним сидим на свидании, а не на проклятом плацу смерти.
— Ещё не передумала стать моей?
Я нахмурилась, положив ложку.
— Иди сбросься со скалы, не делай мне мозг с утра.
— Скалы у нас нет, — спокойно ответил он, — но есть мусоропровод. Я могу тебя туда отнести, если ты не хочешь сама.
Бакуго уже ставил поднос на край стола.
— Слушай, отброс, — сказал он медленно, — ещё слово, и я лично разобью тебе лицо об эту кашу.
— О, — усмехнулся Джейн, — так ты всё-таки её парень? Мило. 017, ты так и не разобралась?
Я встала.
— Иди нахуй, Джейн. Пока тебе в спину не прилетел поднос.
Он улыбнулся — всё с той же мерзкой мягкостью, будто наслаждался каждым словом, каждым взглядом.
— Ты мне нравишься всё больше. Руби, кстати, ждёт. Она хочет с тобой познакомиться. Обожает таких упрямых.
Он сделал шаг назад и исчез в толпе — как будто растворился. А я ещё долго стояла, стискивая зубы так сильно, что начали ныть челюсти.
— Нацуя, скажи мне на милость, — голос Бакуго был всё ещё напряжённым, но уже тише, ниже, — ты когда, блядь, успела пересечься с этим психом?
Я молчала, уставившись в свой поднос. Ложка всё ещё была в руке, но я не двигалась. В горле пересохло, будто вся влага испарилась под этим взглядом. Глаза Бакуго сверлили меня, будто пытались вытащить из головы то, о чём я думала в последние секунды.
А думала я не о Джейне. Не о его мерзких словах. А о тебе, Бакуго.
О твоих губах. Твоих руках. О той секунде, когда всё внутри оборвалось и я почти... почти...
Сука.
Я опустила глаза, чувствуя, как по щекам растекается жар. Да что за дерьмо, почему я опять краснею?
— Когда я... — начала я, голос чуть охрип. — Когда я свалила из комнаты после...
Я замялась. Не хотелось произносить это вслух. Не хотелось поднимать в воздух то, что мы так старательно затолкали под кожу.
— После чего? — прищурился он, всё ещё не отводя взгляда.
— После нашей... ссоры, — процедила я. — Я просто шла куда глаза глядят. Он появился из ниоткуда. Мы где-то пересеклись, точно не помню. Он тогда шёл с тренировки, весь в крови.
Я снова уткнулась в кашу. Кусок хлеба развалился под пальцами. Блядь.
Бакуго откинулся на спинку скамейки, скрестил руки на груди. Его челюсть чуть сжалась — видно было, что в голове у него крутится тысяча мыслей.
— Он тебя трогал?
Я резко подняла взгляд.
— Что?
— Джейн. Он к тебе прикасался?
— Он коснулся пряди. Один раз. Я сразу же его отдёрнула, — отрезала я, чувствуя, как губы снова дрожат — не от страха, от злости. — Потом начал нести какую-то дичь... про «будь моей», «оргазм на грани смерти», и всё в таком духе. Я его послала. Всё.
— Мерзкий выродок, — рявкнул Бакуго, ударяя кулаком по столу. Поднос дрогнул, чай плеснулся на столешницу. — Какого хрена он вообще к тебе подошёл?
— А ты думаешь, я его позвала? — вспыхнула я.
— Нет, но он к тебе явно не просто так прицепился. Он что-то знает. Или думает, что знает.
Он снова замолчал. Я видела, как у него дёргается мышца на скуле. Я знала это выражение. Оно появлялось, когда он вот-вот взорвётся — не причудой, а самой настоящей яростью, которую сдерживал из последних сил.
— Руби, 732, она кто ему?
— Сестра, — ответила я. — Он сам сказал. 733. Видимо, они из одного помёта.
— Руби — это не просто кто-то. Её погоняло слышала? «Тварь в шёлке».
— Звучит как имя для змеи.
— Так и есть. Говорят, что она ломает людей не кулаками, а словами. Заводит к себе в доверие, в душу, а потом выворачивает всё наизнанку. Смотри в оба, Нацуя. Если этот долбоёб заговорил о ней, значит, она уже тебя присмотрела.
Я сглотнула. В груди защемило. Я ненавидела ощущение, что на меня кто-то охотится, как на добычу.
— Спасибо за предупреждение, — буркнула я, пытаясь сохранить лицо.
— Мне не надо, чтобы тебя кто-то трогал, кроме меня.
Я повернулась к нему резко. Он сам будто понял, что сказал, и замер, отвёл взгляд, а потом добавил:
— В смысле... в бою. Только я тебе вправе врезать, ясно?
— Пиздец, — выдохнула я. — Просто шикарно выкрутился.
Он хмыкнул, склонив голову. А я снова почувствовала эту странную, щемящую тяжесть в груди. Вроде бы — просто разговор. Вроде бы — ничего личного. А между строчек пульсировало то, чего мы оба боялись признать.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь, — мне нужно пройтись. Если Джейн ещё раз вынырнет — врежу без предупреждения.
— Я пойду с тобой.
— Я не просила.
— А я не спрашивал.
Я усмехнулась.
Вот и вся наша история.