Мысли..
Кацуки
Душ хрипел и плевался ледяной водой — как будто система так же ненавидела нас, как и всё в этом проклятом секторе. Я стоял, прислонившись лбом к плитке, кулаки сжаты, ладони гудят от тренировок. Тело горит, но не от жара — от переизбытка злости. Как всегда.
Вода сбивалась на ключицах, скользила по спине, но не снимала ни пыли, ни боли. Ни снаружи, ни изнутри.
Нацуя — блядь, Нацуя — была в том же помещении. За тонкой перегородкой. Этот ублюдочный душ был один на двоих, как и всё у нас: одна комната, одна цель, один бой. Всё делили. Всё. Даже проклятую боль.
Я слышал, как она двигается. Как ступает босыми ногами по мокрой плитке. Не крадётся — нет. Она никогда не крадётся. Её шаги всегда прямые, даже если умирает. Потому что она, сука, не ломается. Только трещит.
Обернулся — и увидел.
Она стояла в одном лифчике и трусах. Всё остальное — на полу. Кожа в синяках. На ребрах — след от удара ногой. Моей? Или Алехандро? Хрен разберёшь. Она была вся в метках. И всё равно... стояла. Глаз не опустила.
И тогда внутри у меня что-то дрогнуло.
Не желание. Нет.
Гнев.
Потому что она не имела права быть такой.
Не имела права выглядеть так, будто ей всё равно.
Не имела права просить меня звать её по имени, когда сама... раздевается на моих глазах так, будто я просто бетон.
«Я — не цифра», — сказала она.
«Зови меня по имени».
Эти слова всё ещё сидели у меня в черепе, как пули, что не пробили, но застряли.
Я молча протянул ей полотенце. Она не сразу взяла. Сначала посмотрела на меня.
— Глазки не вытекли? — хмыкнула. — Или у тебя уже новая суперспособность — залипать?
— Да иди ты, — рявкнул я, не отводя взгляда. — Ты же хотела быть просто собой. А теперь разгуливаешь, как по дому.
— Хочешь, я тебе ещё чаю налью? — ответила она с той же мерзкой ухмылкой, в которой было слишком много усталости.
Я отвернулся. Потому что если бы продолжал смотреть — точно что-то бы сорвалось. Не знаю, она, я, кран — хуй знает. Что-то бы сломалось.
Когда мы вернулись в комнату, она вытащила из моего шкафа футболку. Просто открыла дверь и достала. Без стука, без спроса, без объяснений. Натянула на себя — и всё. Моя чёрная футболка на ней болталась, прикрывая бёдра. Волосы мокрые, по щекам бегут капли.
Я не выдержал.
— Ты в курсе, что это не твой долбаный гардероб?
— Угу, — ответила она, зевая. — Но мне нравится, как пахнет. В отличие от твоего характера.
— Снимай, — бросил я.
— Подойди — сам сними, — прошипела она и обернулась.
В этот момент я двинулся вперёд — она тоже. Мы столкнулись лбами. С глухим, злобным стуком.
— БЛЯДЬ! — одновременно.
— Ты чё, нахуй?! — рявкнул я, отступая, вцепившись в висок.
— Это ты чё, уебан! — рявкнула она. — Я просто шла мимо, а ты — как всегда, всё воспринимаешь как вызов!
— Потому что от тебя, Нацуя, всегда только вызовы и сыпятся!
Она тяжело выдохнула и плюхнулась на койку, уронив голову на руки.
— Господи, — выдохнула она. — Ну что за ты, блядь, человек? Злишься, когда я с тобой дерусь. Злишься, когда я с тобой не дерусь. Злишься, когда я рядом. Злишься, когда я не рядом.
Я сел напротив. Всё ещё мокрый. Всё ещё с тяжёлым дыханием.
— Потому что ты везде. И в голове тоже.
Сказал — и замолк.
Вот так. Словно плевок себе же под ноги.
Она подняла на меня взгляд. Не удивлённый. Не ошарашенный. Просто... усталый. Как будто ждала этого. Как будто знала.
— Значит, я и правда там, да?
Я не ответил.
Она подошла ближе. В моей футболке, пахнущей потом и порохом. С разбитыми пальцами и царапинами на коленях. С глазами, в которых всегда больше, чем нужно.
— Тогда, может, пора начать звать меня не как кусок из списка. А как человека. Не как инструмент. А как...
Она замялась. И добавила:
— Как кого-то, кто остался.
Я опустил взгляд.
— Нацуя, — сказал я. Тихо. Без бравады. Без привычного хриплого лая.
Она села рядом. Кое-как, сжав кулаки, словно боялась, что скажет что-то лишнее.
— А тебя как зовут? — спросила вдруг.
— Ты же знаешь, — буркнул я.
— Ну так скажи. Не 018. Не «взрывной уёбок». Просто... скажи.
Я выдохнул.
— Бакуго Кацуки.
Она кивнула.
— Приятно познакомиться. Я — Нацуя. Просто Нацуя.
Тогда, в этой камере, которая и камерой-то не была — просто бетонная дыра с койками, — в этой дыре, где кровь уже засыхала на полу, а наши души были перемолоты в кашу, я понял:
Мы не просто объекты.
Мы были выжившими.
Двумя — но выжившими.
И как бы нас ни дрессировали, как бы ни ломали — пока она зовёт меня по имени, а я её — по её, мы всё ещё остались людьми. Хоть куском. Хоть шрамом.
Я лёг на свою койку, уставившись в потолок.
— Засни уже, Нацуя. Завтра опять пиздец.
— Спасибо, что назвал меня, — услышал я в полусне.
— Не за что, — пробормотал я. — Нацуя.
И впервые за долгое время — я уснул. Без ярости. Без зубовного скрежета. Без кошмаров.
Потому что в комнате звучало имя.
Не номер. Не приговор.
Имя.
Её. Моё. Наше.