Ночной разговор.
Нацуя
Комната тонко скрипела от тишины и моих собственных мыслей. За окном был почти рассвет, но я не могла заснуть. Бокуго спал на своей койке — почти ровно, почти спокойно. А я — нет. Мозг жёг огнём, тело трещало в каждом суставе.
Я вздохнула и, не желая больше лежать, села на кровать. Взглянула на него. Он даже не пошевелился, казалось, что вот-вот соскользнёт в глубокий сон.
— Ты всё ещё злишься? — спросила я шёпотом, будто боялась разбудить.
Он ворочался, потом приоткрыл глаза и сверкнул взглядом, который мог сжечь бетон.
— 017... Чего тебе?
Я решила начать с чего-то, что давно копилось внутри.
— Слушай, мне не нравится, когда ты называешь меня 017.
В комнате повисла пауза, длинная и тяжёлая, как железная плита.
— Почему? — наконец сказал он, голос глубокий и равнодушный.
— Это... звучит как ярлык. Как номер на ярлыке для мяса, а не как имя. Я — не цифра.
Он приподнялся на локте, посмотрел на меня, будто пытался разглядеть, что прячу за словами.
— Тебе просто хочется чувствовать, что ты не часть этой хуйни. Что ты не просто объект. Но, Нацуя, это всё — фигня, которой тебя грузят. Здесь никто не просит быть кем-то больше. Ты — 017. Я — 018. Мы — шестерёнки одного механизма.
Я смотрела в пол, пытаясь сдержать волну раздражения и усталости.
— Но иногда... иногда мне хочется просто быть собой. Без всех этих тренировок, без боли, без ожиданий.
Он вздохнул и отвернулся, уставился в потолок.
— Ты думаешь, я не хочу того же? Но ты знаешь, что выбора нет. Или мы играем по этим правилам, или нас съедят.
Я резко поднялась с кровати.
— Тогда почему ты постоянно пытаешься меня провоцировать? Почему ты кидаешь мне колкости?
Он повернулся и усмехнулся.
— Потому что это единое, что у меня есть, чтобы не сойти с ума. Чтобы не сдохнуть от этой хуйни.
Я подошла к нему и села рядом.
— Не зови меня 017, — сказала я, глядя прямо в его глаза. — Зови меня по имени. Это единственное, о чём я прошу. У такого мудака, как ты.
Я сделала паузу. Руки дрожали. Не от страха — от перегрузки.
— Это хотя бы даст шанс... не забыть себя. Не быть куском оружия. Не быть... собакой на поводке.
Он вздохнул. Глубоко. Тяжело. Как будто мои слова ударили не по ушам — по ребрам.
— Нацуя, — выдохнул он наконец. — Ладно. Ты — Нацуя.
Говорил он это так, будто ломал себе зубы. Как будто каждое слово царапало язык изнутри. Но он сказал. Не цифру. Имя.
На меня накатила такая странная тишина внутри, что я чуть не разрыдалась. Вместо этого — фыркнула, уставившись в пол, как будто там был выход в другую реальность.
— Удивительно, что твой язык не сгорел.
— Удивительно, что ты ещё не спишь, — отрезал он.
— А ты?
— Я уже забыл, как это — спать.
Мы снова замолчали. Комната пахла потом, кровью и чем-то упрямо человеческим, что держалось вопреки всей этой дрессуре.
— Думаешь, мы выберемся отсюда? — спросила я тихо.
— Нет, — сказал он честно. — Но если даже и выберемся, то уже не теми, кем сюда попали.
Я посмотрела на него. Он лежал на спине, руки за головой, грудь поднималась в рваном ритме. Лицо — изрезанное свежими ссадинами, нос, кажется, снова был треснут. Но в его голосе — ровность. Как у стены. Как у ножа.
— Тогда давай хотя бы не быть полностью тем, что они из нас лепят.
Он не ответил. Только слегка кивнул.
Я поднялась, прошла обратно к своей койке. Но прежде чем сесть, оглянулась через плечо:
— И спасибо, что... хотя бы раз, блядь, сказал моё имя.
— Не за что, — бросил он. — Но если ты завтра опять ударишь меня головой, я тебе ногу сломаю. По-человечески.
— Только попробуй, 018.
Он усмехнулся.
— Блядь.
Я легла. Закрыла глаза. И впервые за долгое, долгое время — сон подступил сам. Тихо. Без крика. Без боли.
Имя моё осталось в воздухе. Как заноза. Как кость. Как что-то живое.