Столовая и сон.
Нацуя
Всё это было ненастоящим.
Ясный свет, ровные полы, стеклянные лампы, запах риса, мяса, запечённых овощей — всё это было фальшью, мягкой обёрткой на ножах, которыми нас до этого резали. Слишком чисто. Слишком тепло. Слишком спокойно. Тело отказывалось верить, мозг отказывался принимать.
Но пахло едой. И мы были голодны.
Очень.
Я не ела три дня. Может, четыре. Время слилось в пытках, снах, убийствах и пустом потолке. Организм ел себя, а теперь, почуяв запах, включился инстинкт.
Перед нами — длинный прилавок. Еда. Реальная. Горячая. Не порошки. Не гелевая хрень. Не таблетки с аминокислотами.
Настоящая еда.
Рис. Мясо. Картофель. Рыба. Что-то вроде лазаньи. Пар. Пар, мать его.
— Можно выбирать, — сказал голос откуда-то сверху. — Без ограничений.
Я взглянула на Бакуго. Он ничего не сказал. Только пожал плечами и пошёл вперёд. Я — за ним.
Мы брали молча. Руки дрожали. Невозможно было остановиться. Я брала рис. Потом мясо. Потом ещё. Плевать, что не сочетается. Плевать, что жирно, плевать, что слишком много. Ложила на поднос, будто кто-то вот-вот запретит. Как зверь, что нашёл кладку и боится, что сейчас ударят по спине.
Бакуго швырнул на свой поднос картофель и что-то мясное. Даже не смотрел — просто шёл, как в тумане.
Мы прошли в зал.
Свободных мест почти не было. Сотни... нет, тысячи — сидели. Шептались. Смотрели.
Именно на нас.
Как на зверей из цирка. Не как на людей. И я это чувствовала кожей, каждой лопаткой, каждым сантиметром спины. Эти взгляды.
Наконец — два места. В углу, у стены. Узкий стол. Мы плюхнулись одновременно.
Первая ложка риса — и я чуть не расплакалась. Серьёзно. Комок в горле. Горячее. Солёное. Живое. Как будто внутри, на секунду, вспомнилось: ты была человеком. Раньше.
Мы ели молча. Как звери. Не смотрели друг на друга. Не говорили. Я глотала жадно. Слишком быстро. Меня потом вырвет — знаю. Плевать. Сейчас — выжить.
И тут кто-то сказал:
— Вы ели почти с таким же лицом, как когда убивали.
Голос был низкий, с лёгким северным акцентом. Я подняла глаза.
Перед нами стоял высокий парень. Светлый. Лет двадцать. Волосы пепельные, кожа бледная. Плечи широкие, руки в шрамах. На руке — татуировка: длинная тонкая змея, извивающаяся вверх по предплечью. Улыбка — тонкая, спокойная. Глаза серые. Холодные.
— Имя — Лейф, — сказал он. — Я из Швеции. Объект 022.
Я не ответила. Бакуго тоже.
— Не бойтесь. Я не оскорбляю, — продолжил он. — Наоборот. Впечатляет.
— Что впечатляет? — процедила я, не опуская ложку.
— Всё. Вас транслировали. Четыре дня. Во все секторы. Все вас видели. — Он присел рядом, не спрашивая. — Как вы сражались. Как дрались между собой в камере. Как вы перерезали горло детишкам. Как 018 вырвал позвоночник через горло. Как 017 выстрелила в голову той девке. Как вы валили мужика на окраине. И как 017... — он замолчал, как будто собирал слова. — Как ты плакала после. Это тоже видели.
У меня руки сжались.
— Вас все знают, — сказал он мягко. — Вы теперь как миф. Ходячий ужас. Пара, что выжила. Все ставили, что кто-то из вас сдохнет. А вы, суки, выстояли. Даже не просто — вы насрали в правила.
Бакуго отодвинул поднос.
— Ещё слово — и я тебе кишки в рот засуну, «022».
Лейф не отреагировал. Только слегка усмехнулся.
— Мне не нужно с вами сраться. Я просто предупреждаю. Теперь за вами будут наблюдать. Не как за участниками. Как за образцами. За исключениями.
Он встал.
— Не промахнитесь. Когда стреляют в вас — стреляют, чтобы узнать, вы — живые или концепция.
Пауза.
— И, кстати... вас в зале называют не по номерам. У вас теперь прозвища.
Он посмотрел сначала на Бакуго:
— «Взрывной пёс». Потому что рвёшься без слов и жрёшь, как огонь.
Потом на меня:
— «Шепчущая смерть». Потому что всё делаешь — тихо. Как будто мир сам ложится под твои шаги.
Он ушёл.
Мы сидели.
Я глотнула воды. Горло горело. Руки снова дрожали.
Я выдохнула:
— Твари.
Бакуго:
— Все.
— Как в камере. Только больше камер.
— Значит, надо быть ещё опаснее.
— Они это делают, потому что нам всем однажды придётся столкнуться на площадке, — голос снова вынырнул рядом. Тот же тип. Узкий подбородок, костистое лицо, шея в шрамах. Сухой, будто обугленный. На груди — 245. И всё. Ни имени, ни знака, ни нации. Только число.
Он говорил спокойно, без нажима. Как будто просто объяснял расписание автобусов.
— Им нужно, чтобы мы изучали друг друга. Чтобы, когда начнётся настоящее, никто не растерялся.
Он поднял руку, указал пальцем влево, куда-то к дальней колонне.
— Видите ту парочку? Белобрысые. 732 и 733. Пепельные волосы, ледяные рожи. Это Джейн и Руби. Канада. Они здесь уже пять лет.
Я прищурилась.
Стояли вплотную друг к другу. Как статуи. Ни движения. Ни эмоций.
Только глаза — хищные, полные молчаливого «не подходи».
— Когда им дали детей — даже глазом не моргнули. Просто взяли и свернули шеи. Спокойно. Методично. Так, как будто делали это сто раз. Наверное, так и было.
Я не сдержалась.
— Подожди. То есть... все здесь... убивали детей?
245 кивнул. Не жалея. Не оправдываясь.
— Да. Это часть отборочного. Если отказывался — отправляли домой.
Он сделал паузу, чуть склонив голову.
— А что с ними потом — никто не знает. Лично я не верю, что они возвращались к нормальной жизни. Тут не прощают слабость.
Где-то внутри меня заклокотало. Пустота скреблась. Я сжала кулаки.
— И зачем это всё? — выдавила я.
— Нас тренируют для мафий, — без эмоций сказал он. — США, Россия, Китай, Колумбия, Япония... везде свои заказы.
Он огляделся.
— Нам всем врали. Говорили — поедем учиться. Станем защитниками. Героями.
Он хмыкнул.
— А на деле — пушечное мясо. Только это мясо учат рвать, глотать и выживать. И, если получится, оставаться человеком. Если получится.
Бакуго нахмурился.
— А ты тут сколько?
— Шесть лет, — отрезал 245.
— Почему так долго?
Он пожал плечами.
— Мой «работодатель» указал в контракте: либо семь лет, либо я дохну. Тогда — выпуск. Не раньше.
Он хмыкнул.
— Почему так — без понятия. Не лезу. Я здесь не чтобы задавать вопросы.
Он кивнул в сторону, где сидели двое — девушка с короткими светлыми волосами и парень с гладко собранным хвостом.
— Вон те — Анна и Иван. Россия. Вежливые. Разговаривают с тобой, будто соседку по лестничной клетке встретили. А на поле — ледяные, быстрые, расчётливые. Там — без милосердия.
Каждое его слово — гвоздь в голову.
Шаг за шагом рушилось всё, во что я верила.
Герои.
UA.
Будущее.
Ложь.
Красиво поданная, с бантиком.
Я встала.
Сил есть — не было. Да и желания.
— Я наелась.
Посмотрела на Бакуго.
— Доедай. Я пойду в комнату.
Он только кивнул, медленно, будто сам всё это ещё переваривал.
Коридор снова встретил меня стрелками. Зелёные, электронные, ровные — вели сквозь белые стены, словно я была кровь, текущая по венам системы.
Я шла. Не быстро, не медленно. Просто — шла. Как будто тело само знало, куда.
Внутри — гул.
Не паника.
Не страх.
Пустота. Плотная. Глухая.
Шесть лет.
Джейн и Руби — живые машины.
Убийства детей — отбор.
Пушечное мясо с клыками.
Угол за углом — всё одно. Всё одинаковое.
Но теперь стены будто смотрели на меня.
Как зрители.
Нас всех показывали. Нашу камеру. Наши бои. Наши лица.
Я прошла мимо зеркальной панели.
На секунду — остановилась.
Посмотрела на себя.
Глаза.
Та же Нацуя?
Нет.
Ни хрена не та.
Я шла по коридору, пока стрелки не свернули налево и не упёрлись в стальную дверь.
На ней — чёткие цифры: «017 / 018».
Пауза.
Мозг ещё пытался прожевать всё услышанное за последние полчаса, но тело опережало. Автомат.
Я уставилась на надпись.
— Значит, я с Бакуго... — выдохнула вслух, чуть криво усмехаясь. — Ну... лучше уж так, чем с каким-нибудь канадским психом.
По крайней мере, я уже знаю, как он дерётся. Как спит. Как матерится.
И да, как ломает стены.
•
Дверь открылась с лёгким писком, будто вздыхала.
Внутри — бетон.
Как всегда.
Но... по-другому.
Комната была шире прежней. Не клетка два на два, а... почти как казарма.
Две кровати по бокам, металлический стол между ними, пара стульев.
Туалет отгорожен тонкой перегородкой.
На стене — экран. Потухший.
Лампа сверху — приглушённая, мягкий жёлтый свет.
Это всё ещё тюрьма. Но уже... не начальный круг.
Я зашла, не разуваясь.
Кейc бросила рядом с койкой.
Та — левая. Значит, правая будет его.
Хорошо. Мы будем по разные стороны.
Окинула взглядом комнату — чисто, пусто, ровно.
Сняла куртку. Швырнула на кровать.
Шаг — и я уже в ней.
Не просто легла — рухнула.
Телу было плевать, что под спиной тонкий матрас, что в воздухе запах металла и дезинфекции.
Я свернулась на боку.
Спина гудела. Рёбра ныли. Голова гудела от фраз 245-го.
Джейн и Руби.
Шесть лет.
Дети.
Но сознание уже тонуло.
Всё медленно затихало.
Шёпоты, имена, голоса — растворялись, будто кто-то опускал меня под воду.
И вдруг — впервые за всё это время — я уснула без страха, что дверь снова откроется.
Без мысли, что следующая команда будет про «ликвидировать».
Просто — уснула.
Сном зверя, который знает: хотя бы на ночь он в своей норе.
Пусть и с другим зверем напротив.