Индивидуальное задание Нацуи.
Нацуя
Дверь открылась в шесть ноль-ноль. Как всегда — не на секунду позже. И как всегда — не ключом, не руками, не человеческим движением, а пустым шорохом металла, будто воздух сам разрезался, чтобы нам позволили двигаться дальше. За дверью стоял Хэйджи. В чёрной куртке, с серьёзным, как гранит, лицом. В руке — кейс, уже привычный. У него были руки, с которых кровь не смывалась даже водой. И голос, который за столько дней пыток, криков, крови, стонов, страха, крика детей и взрослых — оставался спокойным. Он посмотрел на нас — меня и Бакуго, сидящего напротив, и сказал ровно: «Подъём. Ваша первая внешняя операция. Городская зона. Цель: ликвидация объекта VERA-24. Приказ ясен. Вопросы есть?» Вопросов не было. Мы поднялись. Слов не надо. Мы — инструменты. Нас не спрашивают. Нам передают информацию.
Впервые за всё время, что нас держали в бетонных стенах, камеры нас отпустили. Не в переносном смысле. Реально — двери открылись наружу, и мы вышли в холод утреннего Мадрида. Воздух был иной. Реальный. Глотка сперла не от страха, а от запаха: улицы, пыли, мокрого асфальта, выхлопов и кофе из ближайшей кофейни. Живое. Настоящее. Настолько, что я почувствовала, как внутри что-то подёрнулось: нечто забытое, сжимающееся от боли. Как будто сердце вспомнило, как быть не в клетке. Как дышать на улице. Как просто существовать. Люди шли мимо, не замечая нас. Смотрели, но не понимали. Мы были одеты как обычные люди — в чёрном, в капюшонах, в простых ботинках. Только глаза — только они — выдавали, что мы не отсюда. Не от мира сего. Мы шли за Хэйджи через улицы, где гуляли дети с ранцами, где кто-то нес собаке корм, где какой-то мужик ругался в телефон, матерился на испанском и смеялся потом. Жизнь. Она шла — а мы шли рядом. И было тошно. Как будто нам позволили вдохнуть, чтобы потом отобрать последний воздух.
В машине мы молчали. Хэйджи был впереди. Я сидела рядом с Бакуго. Он смотрел в окно, челюсть напряжена, плечи прямые. Он был готов убивать. Но я знала — внутри у него тоже всё шевелилось. Как и у меня. Мы не роботы. Мы просто загнанные псы, которых выпустили с цепи. Это хуже. Потому что псы срываются. Они могут грызть и других, и себя. У каждого из нас под кожей дрожала одна мысль: а если нас снова не пустят обратно? Или хуже — если мы захотим остаться здесь? Среди нормальности. Среди обычного.
Хэйджи развернул планшет. На нём — фото мужчины. Годы тридцать пять. Волосы тёмные, очки. Выглядел как бухгалтер. Цель: VERA-24. В прошлом — учёный, химик. Разрабатывал препараты для контроля сознания. Сбежал. Прячется под видом частного репетитора. Место: промышленная окраина, дом 13. Задача: устранение без свидетелей. Без шума. Быстро, чётко, бескровно — если получится.
Мы приехали к какому-то серому зданию. Полузаброшенное. Стены обветшалые. Внизу — мастерская. Наверху, говорят, он живёт. Хэйджи вышел первым. Сказал только: «Я прикрою, но не вмешаюсь. Это ваш экзамен.» И исчез во дворе. Я посмотрела на Бакуго. Он молча подтянул перчатки. Без фраз. Без огня в глазах. Только работа.
Я выдохнула. Раз, два. И мы пошли внутрь.
На втором этаже было пусто. Тихо. Дверь старая. Скрипучая. Я толкнула её. Она поддалась.
Он был там.
На диване. С ноутбуком на коленях. Увидел нас — замер. У него не было причуды. Не было шанса. Он только выдохнул:
— Кто вы?..
Бакуго уже был рядом.
— Объект 018. — сказал он глухо.
— И 017. — добавила я.
Он понял.
Потянулся к чему-то за подушкой.
Я активировала «хаос». Комната дрогнула. Пространство немного сдвинулось. Край стола исчез, потом снова появился — в другом месте. Его рука ушла в пустоту. Он ахнул, как будто потерял ориентацию.
Бакуго врезал ему по горлу. Чётко. Локтем. Без свиста. Без фраз. Мужик хрипнул, но не рухнул. Ухитрился достать что-то похожее на баллон с газом. Я швырнула в него иллюзию — стену из пламени. Он отшатнулся назад. Ошибка.
Бакуго не дал второго шанса. Схватил за волосы. Ударил затылком о стол. Один. Второй. Потом резко вывернул шею.
Щелчок.
Голова опустилась. Глаза смотрели в никуда.
Мы стояли в комнате.
Молча.
Я чувствовала, как руки дрожат.
Не от страха. От адреналина. От чувства, что всё слишком легко.
Бакуго смотрел на тело. Потом перевёл взгляд на меня.
— Выливайся из иллюзии.
— Угу.
Я дёрнула пальцами. Пространство вернулось в норму. Хэйджи появился у двери, как по таймеру.
— Работа выполнена.
— Чисто.
Он кивнул.
— Свободны.
На обратном пути я смотрела в окно. Люди. Кафе. Смех.
Пара подростков обнималась на автобусной остановке.
Женщина везла коляску.
Мужик курил, глядя в небо.
Жизнь.
Бакуго сказал:
— Всё это — не для нас.
Я кивнула.
— Уже нет.
Он спросил:
— А если бы можно было? Вернуться.
Я сжала пальцы.
— Я бы не смогла.
— Я тоже.
— Мы мертвы.
— Но ходим.
— Ходячие пули.
Он усмехнулся.
— Хуй знает, кто из нас патрон, а кто спусковой.
— Какая разница. Всё равно стреляем в одно и то же.
Когда мы вернулись в камеру, я поняла, что тело устало не от боя.
А от людей.
От лиц. От воздуха.
От того, что нам показали — а потом отняли.
Мы сели по углам.
Без слов.
Без крика.
Без воспоминаний.
В нас не было боли.
Только — пыль от шагов в чужом городе.
Они вернули нас в камеру, как возвращают грязные ножи в ящик после использования. Без пафоса, без слов. Дверь захлопнулась — и пустота снова взяла нас в свои бетонные объятия. Внутри тела осела усталость, но не физическая. Это была тишина, которая проникала в суставы, в позвоночник, как будто организм сам устал жить в тревоге. Я села, вытянув ноги, положила ладони на холодный пол. Он был мокрым — капало откуда-то сверху. Старая труба. Или, может, кровь. Уже было всё равно.
Бакуго молча прошёл к своей койке. Его движения стали другими — не резкими, не взрывными. Ровные, чёткие, экономные. Как у солдата, которого научили не тратить лишнего. Он сел и уставился в одну точку на стене. Я знала — он переваривает, как и я. Мы убили на улице. Среди живых. Под солнцем. Слышали, как люди смеялись за окнами, пока кто-то умирал под нашими руками. Этот контраст хуже любых пыток. Это делает внутри трещину, которую не залатать.
Прошло, может, десять минут. Может, тридцать. Время здесь не работает, оно распадается, как всё остальное.
И тогда снова заговорил голос.
— Объект 017. Подтверждена высокая эффективность при выполнении внешних задач. Принимается решение о прямом индивидуальном назначении. Следующая цель: NAKAMURA REI, двадцать лет, гражданка Японии, временно проживает в районе Кастельяна, Мадрид. Статус: учащаяся программы UA, находящейся на международной стажировке. Причина устранения: возможная утечка информации о программе "Вектор 7". Ликвидация — немедленно.
Я не сдвинулась с места. Воздух будто замер. В голове — глухо.
Накамура Рэй.
Я знала её.
Я помнила её.
— Ваша задача будет передана через три минуты. Подготовка к выезду начинается немедленно.
Голос исчез. Осталась я. И имя, которое вырвало меня из обрубленной, контролируемой, привычной ямы.
Рэй.
Рэй, блядь.
Невысокая, тёмные волосы до плеч, странная прическа, вечно в худи с котами, глаза внимательные, тёплые. Мы сидели вместе на одном собрании UA. Я не помню, чтобы мы дружили — но я помню, как она тогда подошла после моей демонстрации причуды и сказала:
— «Ты будто прядёшь реальность. Это красиво. Но и страшно.»
А я ответила:
— «Хаос — он и есть хаос.»
И она улыбнулась.
А теперь — её надо убить.
Я встала медленно. Пальцы дрожали. Не страх — злость. На себя. На отца. На всех. На то, что я до сих пор иду по этой лестнице, которая ведёт только вниз.
Мне дали одежду — та же чёрная форма, маска, перчатки. Кейc в руки. Планшет с фотографией. На снимке — она. Улыбается. Как раньше. Как будто мир всё ещё существует. Как будто он не сгнил.
Инструктаж был сухим:
— Подход — индивидуальный. Объект находится в студенческом хостеле. Ожидается возвращение к 18:00. Устранение должно быть бесшумным. Желательно в помещении. Методы на усмотрение объекта 017.
Я вышла. Шла по улицам. Люди не смотрели. Я была тенью.
Чувства — выгорели. Но внутри всё равно скребло.
Не потому, что не могу. А потому, что могу.
Потому что умею.
Потому что знаю, как сделать, чтобы она даже не поняла, что умирает.
Я нашла хостел. Простой. Жёлтые стены, окна в решётках. Я знала, на каком этаже она живёт. Я поднялась. Постучала. Один раз.
— Да? — голос.
Открыла.
Она.
Живая.
Настоящая.
В шортах, футболке, с чашкой в руках. Волосы чуть влажные — после душа.
— О... Шино? — глаза удивлённые, но не испуганные. — Это ты? Чёрт, сколько лет!
Я не ответила сразу.
Просто смотрела.
Её лицо. Её дыхание. Её неподдельная радость.
А я стою — как смерть, пришедшая в образе старого знакомого.
— Что... ты тут делаешь? Ты же... тебя же отправили на спецпрограмму? — она сделала шаг ко мне.
Я выдохнула.
— Да. На спецпрограмму.
— Ты странно выглядишь... Всё хорошо?
Я молчала.
Рука была на кейсе.
Секунда — и всё.
Одно движение.
Но я не двигалась.
Потому что в этот момент она подошла ближе.
Просто обняла.
Как будто ничего не случилось.
— Рада тебя видеть. Правда.
Я стояла. С закрытыми глазами.
Впервые за месяцы — не в клетке.
Не в камере.
Не в крови.
А в чужих, тёплых руках.
И тогда я шепнула:
— Уходи отсюда.
Она отпрянула.
— Что?
— Беги. Сейчас. Просто исчезни. Сожги всё.
— Ты...
— Я пришла убить тебя, Рэй.
Она побледнела.
— Это шутка?
Я посмотрела ей в глаза.
И она поняла — нет.
Не шутка.
Я шагнула назад.
— Уходи. Пожалуйста. Я не могу. Не должна. Но если ты не уйдёшь... я...
Она стояла, как статуя.
Потом — побежала.
Я стояла, лёжа взглядом на её бегущую спину, на то, как она рвётся прочь от всего, что нас связало. Сердце билось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. В голове — хаос. Мысли — будто ломанные зеркала. Я знала — нет пути назад. Никогда.
Рука потянулась к кейсу, ощущая холод металла. Там, спрятанный, лежал пистолет — не игрушка, не угроза. Реальный, смертоносный. Всё, чему меня учили, всё, что превратило меня из девчонки в машину — было в этом холоде.
Она повернулась, словно почувствовав мой взгляд. Глаза — тёплые, полные страха и надежды, которых здесь не должно было быть. «Пожалуйста, не делай этого», — читалось в каждом её движении, в каждом вздохе.
Я подняла руку. Медленно, без колебаний. Пальцы обхватили курок. В голове — пустота. Только звук дыхания и тишина.
— Я не хочу этого делать, — выдохнула я сквозь зубы. — Но должна.
Один выстрел. Глухой, будто в моём собственном сердце. Она рухнула. Глаза закрылись. Тишина. Мёртвая.
Хэйджи вышел из тени коридора, словно давно ждавший этот момент, и его голос прорезал гнетущую тишину, как холодный нож: «Едем обратно». Его слова были лишены эмоций — как приговор, который нельзя оспорить. Он смотрел на нас, на сломанных, измученных, но живых, словно мы были всего лишь деталями в его механизме.
По дороге обратно воздух казался ещё тяжелее. Внутри меня что-то ломалось окончательно — не просто стержень, а всё то, что когда-то связывало меня с прошлым, с надеждой, с человеческим. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.
— Значит, так, — наконец выдохнула я, глядя в окно на ночные огни города, мимолётные, как всё, что мы когда-то знали. — Ещё одна цель — ещё одна смерть. И никто не спросит, кто мы на самом деле.
Дверь камеры открылась с тем же самым звуком, что я слышу даже во сне. Механический вздох, будто сама система извиняется, что снова толкает тебя в бетонную глотку. Воздух внутри — спертый, тяжёлый, как будто он уже кем-то прожит. Я вошла.
Бакуго был там.
Без рубашки, в тренировочных штанах, в поту по локти, на полу — в отжиманиях. Руки двигались с такой жёсткой механикой, будто он собирался разломать плитку под собой. Спина ходила ритмично, мышцы под кожей перекатывались, как канаты. Тишина была звенящей — только его дыхание и стук ладоней о бетон.
Я стояла, не двигаясь, секунду. Или вечность.
Потом он поднялся. Резко. Не как человек — как нож, воткнутый в воздух. Медленно выпрямился, провёл рукой по лицу, стряхивая пот. Встал в полный рост. Глаза — те же, холодные, но не пустые. Он смотрел на меня и молчал.
— А чё пялишься, гнида? — выдохнула я.
Голос сорвался. Сел. Сломан внутри, как я. Я прошла мимо него и швырнула кейс к стене.
Он усмехнулся. Не ртом — глазами. Еле заметно. Говорит:
— Судя по лицу, не всё по плану пошло, мразь?
Я обернулась на него резко. Сердце било в висок. В пальцах ещё оставался отпечаток курка.
— Ты, блядь, ещё слово скажи — я тебе челюсть разверну.
Он шагнул ближе. Без страха. Как всегда. И уже тише:
— Да ладно тебе, 017. Ты ж живая. Значит, справилась.
— Я её убила, козёл. Свою. Знакомую. С UA. Видел бы ты её ебучую рожу, когда я ей в лоб пушку ставила, — голос дрожал, но я продолжала, потому что если замолчу — захлебнусь. — Обняла меня, сука. Обняла. А я потом...
Я не смогла договорить.
Бакуго молча подошёл. Протянул мне бутылку воды. Обычную пластиковую. Воняло хлоркой и бетоном, но в этот момент — как спасение. Я взяла, не поблагодарив.
Он присел рядом, сел на корточки, смотрел в пол.
— Знаешь, — проговорил он, — я тоже в первый раз думал, что обратно не вернусь. Не потому что грохнут. А потому что я там что-то почувствовал. Не здесь. Там. — Он махнул в сторону стены. — За дверью. На улице. Как будто кто-то протянул руку. А потом — херак. И опять клетка.
Я опустилась рядом. Селфи у нас бы с ним не вышло — мы не из тех. Но сидим близко. Почти соприкасаемся плечами.
— Думаешь, мы когда-нибудь выберемся?
Он фыркнул.
— Мы не мыши. Мы пули. Пули не бегают. Их стреляют.
— А если сломаться?
— Тогда тебя заменят. Или расплавят. — Он посмотрел на меня. Глаза тяжёлые, но честные. — Только, сучка, не смей дохнуть раньше меня. Я тебя сам, нахуй, из ада достану, если подохнешь первой.
Я усмехнулась. Горько. Зло. Слишком по-настоящему.
— Иди ты нахуй, 018.
— Обоюдно, 017.
Потом мы долго молчали. Просто сидели на бетоне. Я уставилась в потолок, в мокрую чёрную трубу, и думала — если бы я выстрелила себе в голову там, в коридоре, было бы легче? Или просто — чище?
Но нет. Мы не умираем. Мы возвращаемся. Снова. И снова. Потому что нас уже не отпустят.
Никогда.