Точка конца.
Нацуя
Я всё-таки вырубилась.
Сначала просто моргнула — и не открыла глаз. Голова сама собой склонилась вбок. Тело отключилось, будто с него сняли напряжение током.
Последнее, что помню — глухое дыхание рядом. Его.
И вдруг, из сна, меня вырвал истеричный вопль:
— ША, БЛЯТЬ! ПРЕКРАТИ СТЕКАТЬ СЛЮНОЙ НА МОЁ ПЛЕЧО!
Чего, сука?!
Я взвыла, резко дёрнувшись, и чуть не впечатала ему лбом в висок.
— Ты чё, охринел?! — уже ору я, дико, на чистом автопилоте. — Я не пускаю слюни, уёбок! Это ты, блядь, потеешь, как ебаный кипятильник!
Он выпрямился, вытирая плечо, как будто на нём была радиация:
— Ты мне прям на кость накапала, Шино, ты в курсе?! Чё ты, блядь, как бездомная собака в коме?!
— Собака? Да ты, сука, как канализация на шее! ГРЯЗНЫЙ, ВОНЮЧИЙ И С ПРИЧУДОЙ КАК У ТЕРРОРИСТА!
— АХ ТЫ, МРАЗОТКА!
— МУДАК!
— КОНЧЕННАЯ!
— ВЫСЕР СО ЗВУКОМ ВЗРЫВА!
Мы оба уже встали, лица в сантиметре, и, клянусь, если бы у меня в этот момент был острый предмет — я бы посадила его на него без раздумий.
Он дышал тяжело, будто только что пробежал марафон. Я — дрожала от злости, от обиды, от... от невыносимого факта, что он был первым, кого я увидела утром.
И тут — щёлк.
Дверь камеры отъехала в сторону.
Гул. Свет. И голос. Тот самый.
Объекты 017 и 018. Вам назначено следующее задание. Цель: субъект в секторе D-9. Уровень угрозы — низкий. Проверка на моральную устойчивость и контроль.
— Проверка на чё?! — зарычал Бакуго, щурясь.
Инструкции поступят на месте. Ожидается полный контакт. Субъект должен быть устранён. Без исключений.
Меня кольнуло. Что-то не так.
Слишком спокойно.
Слишком тихо.
Я взглянула на него. Он — на меня. И впервые — без словесной войны.
Просто... понимание.
Что-то сейчас будет не то.
⸻
Сектор D-9 был мрачнее, чем все остальные. Как подвал, куда даже трупы не хотели бы попадать. Мы шли медленно, с Хэйджи сзади. Он держал в руках кейс.
Я знала, что в кейсе оружие.
И знала, что попробую не брать его.
Дверь открылась.
Маленькая комната.
Сломанный диван, коробки, мусор. И в углу — ребёнок.
Мальчик. Лет шести. Щуплый. В пижаме. В глазах — страх.
Он дрожал.
Я застыла.
Это — шутка?
Он поднял на меня глаза.
— Вы... герои? — спросил он тонко.
Бакуго шагнул вперёд.
И замер.
Я видела, как он сжал кулаки.
— Это оно?! Это, блядь, цель?! ЭТО РЕБЁНОК!
Хэйджи молчал.
Потом открыл кейс.
Достал электрошоковое лезвие. Протянул мне.
— Ваш приказ, Госпожа Нацуя.
Я смотрела на лезвие. Потом — на мальчика.
Он прятался в угол, тянул на себя одеяло, как броню.
— Мама сказала, что герои всегда спасают...
Я сделала шаг назад.
— Нет.
— Повторите, объект 018.
— Я сказала — НЕТ! — заорала я. В глазах — всё плыло. Руки дрожали. Не могу. Не буду. Пошли вы нахуй.
Рядом Бакуго сорвался.
— ЕСЛИ ЭТО — ИХ ЕБАНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ, ТО Я ЭТОМУ МИРУ УСТРОЮ ВЗРЫВ ПО МОЕЙ МОДЕЛИ, БЛЯТЬ!
Он толкнул Хэйджи в стену, схватил кейс и выбросил его в сторону.
Я закрыла мальчика собой.
Он всхлипывал.
Я — дышала, будто легкие залило кислотой.
Экземпляры 017 и 018: отказ. Отклонение. Начато аварийное отключение.
Потолок завибрировал. Пол — начал светиться.
Бакуго схватил меня за руку.
— Бежим.
— Куда, блядь?!
— ХЗ, НО НЕ СЮДА.
Мальчик — между нами.
Решение — сделано.
Они хотели посмотреть на мораль. А получили взрыв совести.
Сирена завыла сразу — резким, пронзительным криком, который ударил в уши, будто остриё ножа. Красный свет вспыхнул над дверью, вдоль стен, под потолком, превращая всё вокруг в адскую мясорубку. Потолок гудел, пол вибрировал, что-то трещало в стенах, будто сама структура этого чёртового здания отказывалась держать в себе бунт. Мы бежали. Бежали в никуда. Мальчик — между нами, мы с Бакуго — по бокам. Я держала его за руку. Он не говорил ни слова. Его босые ноги шлёпали по холодному бетону, он едва поспевал, но не останавливался. Страх — лучший двигатель.
— Направо! — рявкнул Бакуго, врезаясь плечом в дверь и распахивая её нараспашку. Мы влетели в какой-то технический коридор — провода, трубы, пыль. Сзади уже слышались шаги — тяжёлые, слаженные. Их было много. Они не кричали. Они не раздумывали. Они шли уничтожать.
Слева — лестница. Мы полетели вверх. Я почти несла мальчишку, прижав к груди. Сердце било в горле. Грудная клетка будто разрывалась, дыхание рвалось сквозь зубы.
— Плевать куда — наверх! Наверх! — Бакуго уже обгонял, прокладывая путь ударами и взрывами, от которых стены дрожали. У него тряслась рука, на лице пот, но он шёл как автомат — бешеный, сосредоточенный, злой.
Мы влетели в помещение, похожее на склад. Я едва удержала мальчика на руках. Он дрожал, как заяц в капкане. Бакуго рванулся к окну — заколочено. Вокруг — железные ящики, полки, балки.
И тут — голоса.
— Цель зафиксирована в секторе 5-А. Подавление в приоритете. Действовать без предупреждений.
Мы разом обернулись. Дверь распахнулась.
Пятеро. В чёрной броне, лица закрыты. В руках электродубинки, винтовки.
— Стоять.
— Сопротивление приравнивается к смертному приговору.
— Не убьёте вы — убьём вас.
Я почувствовала, как мой желудок сжался в холодный камень. Голова закружилась. Не от страха. От осознания. Всё, что нас учили — ложь. Все эти годы, отец, тренировки, лекции о героизме... Всё было просто упаковкой для нового товара: нас.
Я сделала шаг назад. Споткнулась. Схватилась за голову. Тело задрожало. Ноги не держали.
— Бакуго... — прошептала я, не слыша себя. — Папа... работает на два фронта... Он... он же... ублюдок...
Тело подёргивалось. Дыхание стало рваным. Рот будто сам по себе начал ловить воздух. Пальцы свело. Пульс зашкаливал, я не могла вдохнуть. Всё вокруг стало слишком громким, а потом — слишком тихим.
Я слышала, как кровь шумит в ушах.
Паника.
Она пришла, как пожар. Как цунами. Она вгрызлась в меня. Пожирала изнутри. Меня шатало, будто стены накренились.
— Эй! ЭЙ! НАЦУЯ! — голос. Где-то рядом. Громкий. Злой. Родной.
Бакуго схватил меня за плечи, встряхнул. — Дыши! Блядь, ты слышишь меня?! ШИНО! ДЫШИ! Я сказал — ДЫШИ, СУКА!
Я сжалась. Слезы жгли глаза. Я ненавидела себя за них. За слабость. За то, что мне больно. За то, что этот ублюдок — мой отец.
— Сука... ты просто дыши, понял?! — он схватил мою ладонь, сжал сильно, больно. — Вот. Дыши со мной. Сука, не умирай, а то я тебя убью сам.
Мальчик стоял рядом. Смотрел. Молча. Сжал кулачки. Ни слова. Но он видел. Видел, что герои бывают и такими. Слабыми. Сломанными. Но живыми.
Враги приближались.
Секунда — и они будут на нас.
Я поднялась.
Лицо моё горело. Руки дрожали, но я стояла.
— Сожги их всех, Бакуго.
— Вместе, нахуй. — усмехнулся он, хрипло, в голосе — боль, злость, и чёртова решимость.
Мы встали перед мальчиком. Он — за спинами. Мы — как два ножа, загнанных в тупик.
И если нас хотят сломать...
Пусть сначала сломают стены.
Хлопок — и воздух будто вымер. Мы с Бакуго стояли, будто готовые разорваться. Мальчик прятался у стены, дрожал, но больше не плакал. Он просто ждал. А потом... появился Хэйджи. Спокойно. Медленно. Как будто не было ни побега, ни драк, ни истерик. Он держал в руках тёмно-серый чемодан, с вмонтированной панелью. Встал напротив. Поставил кейс.
Я уже знала.
Каждая клетка знала.
Сейчас заговорит он.
Щелчок.
Мерцание.
Экран ожил — холодное изображение. Камера, угол офиса. И он.
Кодзю Шино.
Отец.
Тот, кто водил меня на тренировки, кто рассказывал, как «в мире героев нужен порядок», кто сидел на моих выпускных с лицом, как будто я медаль Олимпиады принесла, даже если просто стихи читала.
Тот, кто говорил, что «мир — шахматная доска».
И я — его фигура.
— Нацу.
Я сжала зубы. Голос. Тот голос.
Он всегда называл меня «Нацу», когда я ломалась. Когда плакала от боли, от перегруза. Когда хотела сбежать с полигона.
Но это было тогда.
Когда я думала, что он — герой.
Он смотрел спокойно. Словно мы не были посреди войны.
— Ну что ты так себя ведёшь? — его голос был ровный, почти ласковый. — Ты ведь с детства видела, как я работаю. Ты же не из тех, кто мнит себя наивной девочкой из школьной драмы. Ты знала. В глубине. Просто не хотела признавать.
Я шагнула вперёд. Плечи тряслись.
— ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО ГЕРОЙ! — в горле ком, крик ломал мне лицо. — Я ДУМАЛА, ЭТО ПРОСТО ТВОИ МЕТОДЫ! ЧТО ТЫ ЖЁСТКИЙ, НО ЧЕСТНЫЙ! ТЫ САМ ОТПРАВИЛ МЕНЯ В UA!
Он медленно кивнул.
— Да. Потому что там ты могла наточить зубы. Закалиться. Они учили тебя дисциплине. Я учу — цели. Не важно, каким путём ты придёшь к победе, Нацу. Мир не чёрно-белый. Он... структурный. Ты — часть новой структуры.
Я не чувствовала ног. Только пальцы. И голос. Голос, рвущийся сквозь слёзы.
— ТЫ — УБЛЮДОК. ТЫ СРАЖАЕШЬСЯ НА СТОРОНЕ МАФИИ!
— Я создаю порядок.
— ХУЙ ТАМ. ЛАДНО Я! МНЕ ПОХУЙ! НО БАКУГО, ЗАЧЕМ ТЫ ВТЯНУЛ ЕГО?!
Он помолчал. Потом сказал:
— Потому что он идеален. Он — огонь без тормозов. А ты — хаос, который может его направить. Вместе — вы не герои. Вы — перерождение. Вы — оружие, способное нести порядок в разваливающийся мир. Это не зло. Это — эволюция.
Я дышала. Задыхалась. Хотела броситься на этот ебучий экран и разорвать его. Но руки не слушались.
— Вы должны сделать то, что вам сказали. — продолжал он. Спокойно. Как будто диктует рецепт. — И вы создадите новый стержень. Стране нужны новые кости. Вы — их цемент. Боли не избежать. Но будет результат. Это — война. А на войне... нет невиновных.
Экран погас.
Мир — остался.
Но будто потускнел.
Я стояла. Глухо, тяжело, будто меня били по голове каждую секунду. Я смотрела в пустой прямоугольник, где ещё секунду назад был мой отец.
Сзади Бакуго молчал. Я чувствовала, как он смотрит на меня. Не вмешивался. Просто — был рядом.
Он видел. Он всё понял.
И ничего не сказал.
Потому что ничего не нужно было говорить.
Это уже не бой.
Это — рубеж.
И я поняла: назад — нет.
Вперёд — только сквозь кровь.
Я не знаю, сколько стояла перед погасшим экраном. Всё гудело. Где-то гудел потолок, гудел пол, гудели стены. Но больше всего гудело внутри. Там, где раньше что-то жило. Грудь спазмировалась, дыхание стало рваным. Горло сжалось, словно меня душили. И я просто... упала.
Колени ударились о бетон. Руки дрожали. Я опустилась ниже, уперлась предплечьями в пол, кулаками вдавилась в серую, пыльную поверхность и заскрипела зубами.
А потом — выдохнула.
Громко. Сдавленно.
И разрыдалась.
Громко. Грязно. Беззвучно и с криками одновременно. Это был не просто плач — это было выплёскивание внутренностей. Я умирала. Прямо сейчас. Потому что... мне придётся убить ребёнка.
Ребёнка, который смотрел на меня, как на героя.
А что хуже — Бакуго придётся это сделать тоже.
Он, который хотел стать настоящим героем. Он, у которого всё в глазах горело, когда кто-то страдал. Он, который не из трусости, а из ярости всегда шёл в самую жесть.
Я затянула его сюда. Я.
Меня трясло. Плечи сотрясались. Рот приоткрыт, но звук застревал где-то в грудной клетке.
Мальчик сжался в углу, прятался в тени, как зверёныш.
Бакуго не приближался. Он просто стоял, не отводя взгляда. И, чёрт возьми, это было...
Правильно.
Потому что мне не нужна была жалость.
Мне нужно было прожить это.
Полностью.
Слёзы иссушили глаза. Дрожь выгорела.
Я выдохнула. Один. Второй.
Потом — медленно, скрипя суставами, поднялась с пола.
Спину ломило. Пальцы были в пыли, рот пересох.
Я не смотрела на Бакуго.
Я просто сказала, хрипло, но чётко:
— Бакуго... избей меня потом. До полусмерти. За всё это.
Он не ответил. Но я слышала, как он выдохнул. Глухо, тяжело. Как будто на секунду перестал сдерживать всё, что копилось.
Я выпрямилась. Вся дрожь, слабость, вина — ушли в землю. Я оставила их там, на полу.
Забрала с собой только решение.
— Я сделаю то, что должна.
Повернулась к ним. К нему. К мальчику.
— Идёмте обратно.
Он хотел возразить. Я видела. Он открыл рот.
Но закрыл.
Потому что понимал — это уже не обсуждается.
Мы пошли назад. Коридоры были пустыми. Камеры смотрели, как мёртвые глаза. Сканеры моргали красным. Двери не скрипели — они открывались бесшумно, будто сами знали, что мы идём на жертву.
Хэйджи ждал у входа в тот же сектор.
— Подтверждаете возвращение к объекту? — спросил он, как будто мы шли на совещание.
Я кивнула.
Бакуго — стоял позади. Молчал.
Мальчик сжимал мою руку.
И я шла.
Не потому что хотела. А потому что кто-то должен был сделать это.
Если я выживу — я убью отца. Если нет — пусть хотя бы он горит в аду, зная, что я не спасла его план.
А если Бакуго...
Если он не выдержит...
Тогда пусть он убьёт меня.
Но сейчас — мы идём.
Комната снова была тиха. В этот раз — гробовая тишина. Я стояла, мальчик — напротив, за моей спиной — шаги, дыхание, весомое молчание. Но он не чувствовал этого. Он просто смотрел. На меня.
Я опустилась на корточки. Медленно, аккуратно, как будто рядом не смерть, а кошка.
Мальчик смотрел снизу вверх, глаза — стеклянные, в уголках — мокрые дорожки. Я провела пальцами по его щеке. Он вздрогнул, но не отстранился.
Я улыбнулась. Мягко.
Так, как будто всё, что я могла дать ему — это не объяснение. А покой.
— Тебе не будет больно.
Он моргнул. Я говорила тихо, будто баюкая его душу.
— Тебе не будет страшно.
Он снова моргнул. И вдруг — спросил, почти шёпотом:
— А... мама будет там?
Я прикусила щеку, так сильно, что почувствовала вкус крови.
— Скажи... где твои родители?
Он посмотрел в пол.
— На облаках. Они сгорели в доме. Дядя сказал, что теперь я буду с героями...
Мир в груди рухнул. Я глубоко вдохнула, медленно, так, как учил меня отец — чтоб не показать эмоций.
— Ты хочешь к ним?
Он кивнул. Сначала неуверенно. Потом — решительнее. Слёзы снова побежали, но он не выл. Он просто — ждал.
Я положила ладонь ему на глаза.
— Смотри, — прошептала. — Вот они.
И создала иллюзию.
Всё — до последнего блика. Тёплый свет. Белая комната. Мама и папа сидят на мягком диване. Они улыбаются. Они тянут руки к нему. Он улыбается в ответ. Смотрит, улыбается, закрыв глаза — как будто просто вспоминает. Он больше не здесь.
Я встала. Повернулась.
Хэйджи молча открыл чемодан. Я не просила — он знал. Он знал всё с самого начала.
Я вытащила нож.
Простой. Острый. Чистый.
Я смотрела на него. Не мигая. Не дыша.
Это не оружие. Это приговор.
Рука дрожала. Слеза — тёплая, тяжёлая — скатилась по щеке. Только одна. Больше я не позволила.
— Ты уверена? — голос Бакуго был хриплый, сорванный. — Нацуя. Чёрт, скажи хоть что-нибудь. СКАЖИ, ЧТО ТЫ ЭТО НЕ СДЕЛАЕШЬ.
Я не ответила.
Я не могла.
Я шагнула к мальчику. Он стоял. Улыбался. Он больше не здесь. Там — свет, руки, тепло.
Я подняла нож.
Медленно.
Как будто под водой.
И...
Провела линию.
Быстро. Чисто.
Без боли.
Мальчик опустился на колени. Пальцы всё ещё тянулись к родителям. Упал.
Тихо.
Без крика.
Без страха.
И всё.
Я стояла. Нож — в руке. Кровь — горячая, липкая.
Бакуго не шевелился. Только смотрел. Его глаза были... как щиты. Там уже не было злости. Только... потеря.
Он прошептал:
— У тебя не было выбора.
Я посмотрела на него. Губы дрогнули. Я не могла говорить. Голос... ушёл.
И я просто повернулась.
К Хэйджи.
К выходу.
К очередному заданию.
Без души. Но с решением.
Потому что если я это не сделаю — сделают другие. Без иллюзий. Без утешений. Без рук родителей в свете.
Металлическая дверь закрылась за нами с глухим лязгом. Воздух в камере был душным, тяжёлым, как после пожара. Я села на скамью у стены, машинально протирая ладонь — как будто могла стереть то, что на ней осталось. Кровь под ногтями, в складках пальцев. Липкость на запястье.
Мальчик умер тихо, а внутри всё орало.
Но я молчала. Потому что уже ничего не могла сказать.
Бакуго влетел следом.
Сначала — шаг. Второй.
И тут он сорвался.
— Ты... ебать тебя... — он прошёлся по камере туда-сюда, как дикий зверь. — Ты реально это сделала. Просто взяла и... — он замахнулся, будто хотел что-то разбить — но нечего. Он врезал кулаком в железную стену. Гул прокатился по камере.
Я не оборачивалась. Только сжала пальцы. Снова. До боли в костяшках.
— Сука, ты вообще понимаешь, что ты сделала?! — он подошёл ближе. — Ты даже не дрогнула!
— Дрогнула. — я ответила спокойно.
Он вздрогнул. Как будто я ударила.
— Ты что, блядь, оправдываешься?! Или ты теперь из тех, кто гладит по щеке, а потом перерезает горло?! ЭТО, ПО-ТВОЕМУ, ПРАВИЛЬНО?!
Я повернулась.
Взгляд встретился с его. В глазах — не злость.
Отчаяние.
— Я просто... хотела, чтоб он не боялся. — прошептала я.
— А может, ты хотела, чтоб ты не боялась? — процедил он, и голос сорвался. — Ты себе придумала, что сделала всё правильно, да? Что дала ему «мирный уход»? Тебе легче стало?
Он сел на пол, откинулся к стене. Голову уронил назад. Дышал тяжело.
— Ты просто убила пацана, Шино. Просто, блядь, убила.
Я не ответила.
Не могла.
Он сказал то, что и так уже жгло меня изнутри.
Но это было моё решение.
Тишина сгустилась. Дышать стало почти невозможно.
И тут — гул в стенах.
Загорелся красный индикатор.
Тот самый голос — с искажением, холодный, безэмоциональный — снова раздался в динамиках:
— Объект 018. Следующее задание — индивидуальное. Цель: устранение объекта возрастом 12 лет. Подготовка начинается немедленно. Ожидается подтверждение готовности.
Я подняла голову. Резко.
— Нет. — вырвалось из меня.
Бакуго застыл.
— Повторяю: Объект 018. Задание одиночное. Объект проявил устойчивость к эмоциональной перегрузке. Готовность подтверждается?
Он медленно повернулся ко мне. Лицо было белее, чем когда-либо.
Глаза — как пепел после взрыва.
Я встала.
— Ты не пойдёшь.
Он усмехнулся, пусто.
— Серьёзно? А что, я теперь хуже тебя?
— Ты не должен делать то же самое, Бакуго.
— А ты уже сделала. Чего теперь? Роль мученицы?
Я шагнула ближе. Встала напротив.
— Если ты сделаешь это... тебя потом не вернуть. Совсем.
Он смотрел прямо мне в лицо.
И я поняла — он внутри себя уже идёт по коридору.
Он тоже принял решение.
Такое же.
Как у меня.
— Пошла ты, Шино. — тихо, почти ласково. — Я сделаю то, что должен.
Голос в динамике подтвердил задание.
И Бакуго вышел из камеры.
Без крика. Без вспышки.
Как нож в ножнах.
Готовый выйти.
А я осталась.
С пустым взглядом.
С кровью под ногтями.
С куском себя — вырезанным.
И теперь мы были равны.
По-настоящему.