ЗАКЛЮЧЕННЫЙ

ЧОНГУК.
Я просыпаюсь, в моей голове туман. Едва могу пошевелиться. Как будто меня переехал поезд, оставив часть колеса торчать из моего плеча, которое плотно забинтовано, даже моя левая рука обездвижена какой-то повязкой. Но, что хуже всего, у меня был кошмар, как команда убивает Лису, и я не могу добраться до нее.
Я сказал Колдеру, что убью их, если они прикоснутся к ней, но не был уверен, что он меня слышал. Я также не был уверен, сон ли это.
   Стоун спит в кресле рядом со мной. Никого больше нет вокруг, и я паникую.
Интересно, где Лиса?
Но потом замечаю ее, свернувшуюся в углу, кто-то приковал ее к батарее.
Она спит, но выглядит так, как будто ей некомфортно.
Тепло поднимается к моему лицу, и я чувствую запредельное желание кого-то убить.
Никто не касается Лисы кроме меня. Никто не знает, как уберечь ее от испуга, или о том, что ей нравится, что ей нужно.
Я единственный, кто должен был держать ее в безопасности, и один из этих парней сковал ее? У нее должен быть матрас. Она голодна? Хочет пить?
Но это середина ночи. Правильно определять время, не видя при этом ничего за окном, — это один из удобных навыков, которому вы учитесь в тюрьме.
Я толкаю пальцами шею Стоуна. Он ворчит и открывает глаза.

— Эй, — шепчет он.

— Кто, мать твою, приковал ее? — сержусь я.

— Я, — Стоун кладет руку мне на голову, как будто может определить мою температуру.
— Как ты себя чувствуешь?-
Я ворчу. Конечно, это сделал он.
Он одет во все черное, словно был на улице — добывал припасы, возможно. Его девятиколиберный находится в кобуре на плече, под его рукой.
— Нейт говорит, ты выкарабкаешься, если продержишься ночь.

Даже моя здоровая рука ощущается, как свинец. Я жестом указываю в сторону, где она спит.
— Ты, мать его, не трогаешь ее, понял?-
Он выглядит мрачным.
— Не трогать ее.

Он долгое время смотрит не меня и говорит:
— Ты не можешь оставить ее себе.

Все мое тело воспламеняется, метая гневные молнии.
— Что это должно значить?

— Это означает, что она видела нас. Она знает, где мы находимся. Ты ничего не можешь с этим поделать. Нейту нужны были ее маленькие пальцы, иначе я бы прикончил ее прошлой ночью.

Я резко подскакиваю вверх, даже не подумав. Он хватает меня за запястья, прежде чем я могу его задушить.
— Черта с два, я не могу оставить ее, — рычу я. — Она моя, понял?!!

— Ты должен был убить заложника, а не таскать ее за собой за волосы, — говорит Стоун, прижав меня к кровати. Проклятые лекарства делают из меня жалкого котенка.

— Нет, — говорю я.

— Ты ничего не сможешь сделать, — говорит он низким голосом. — Я делаю это ради тебя, братишка.

Я снова пытаюсь подняться, но он держит меня. Я слишком слаб.
— Твою мать, я убью тебя! — говорю, но не могу бороться с ним, не с тем, чем Нейт накачал меня.
Я изо всех сил пытаюсь снова, но он тяжелый как танк, а я ранен и под действием лекарств.

— Ты хочешь разорвать рану и снова отправиться под нож?

— Она не заговорит, — рычу я. — И она — моя!

Он смотрит мне прямо в глаза.
— Я разбужу ее, так что ты сможешь попрощаться.

Я пристально смотрю ему в лицо.
Мне нужно, чтобы он видел мое лицо, когда я собираюсь что-то сказать и пообещать.
Тишина нарастает между нами. Кажется, он знает, к чему все идет.
Я произношу:
— Причинишь ей боль, и ты мертвец.

Он ничего не говорит в ответ. Выражение его лица даже не меняется, но я знаю, что внутри него землетрясение.
То, что я сказал, — существенно. Стоун всегда был главным, и меня это не напрягало, но мне нужно, что бы он понял, насколько я серьезен.
Он отпускает меня, достает свой пистолет и потирает его вдоль рукоятки.

— Ты меня понимаешь? — спрашиваю я после слишком долгого молчания.

— Именно из-за твоих слов я должен убить ее.

Чувство поднимается во мне, такое древнее, что я практически не распознаю его. Страх. Я боюсь так, как не боялся уже очень долгое время.
Если бы я был в форме, никто бы не прикоснулся к ней. Никто бы и никогда.
Но прямо сейчас я слишком слаб, и Стоун знает меня очень хорошо.
Борьба между нами будет угрожающей, и я не могу быть уверенным, что для нее все закончится хорошо.
   Было время, когда мне бы и в голову не пришло поднять руку на Стоуна — моего друга, кровного брата, но вот он я.
Я смотрю на нее, такую уязвимую, прикованную, свернувшуюся калачиком. И тогда я осознаю, что ее уязвимость — самая властная вещь над моей жизнью — абсолютная власть, но не опасная.
Затем осознаю кое-что еще.

— Дело в тебе.

— О чем ты?

— Она чертовски опасна для тебя, не для меня.

Он приближает свое лицо к моему.
— Нет. Это для твоего блага и блага команды.

— Тебе просто не нравится, что это я взял ее, — шепчу я. — Вот, что тебе не нравится. Тебе не нравится, что я взял ее себе.-
Я заглядываю через плечо, чтобы убедиться, что она по-прежнему спит, и понижаю голос.
— Кто-то, за кого я отдал жизнь, и кто теперь моя. Не твоя.-
Он хватает меня за шею и наклоняется достаточно близко, чтобы поцеловать меня. Я ощущаю пистолет на своей челюсти.
— Ты собираешься убить меня сейчас? — скрежещу зубами.

— Мы достаточно давно сказали «нет» этому, — говорит он. — Мы сказали, что не будем делать этого. Никаких женщин. Только, чтобы потрахаться. И, безусловно, не брать их. И ты притаскиваешь гребаную заложницу прямо нам под нос. Я собираюсь убить ее ради тебя, и ты ничего не сможешь с этим сделать.

Он удерживает меня близко, рукой сжимая мою шею. Я смотрю в его глаза.
Прикованная, беспомощная, сейчас я вижу угрозу в ней.
Она — опасный путь, от которого мы все пытаемся держаться подальше.
— Я оставлю ее. Надолго.

Шок отражается в его взгляде. Очень сложно заставить Стоуна выглядеть шокированным, но сейчас он выглядит именно так.
Он жестко дергает мою голову.
— Что, твою мать, с тобой не так?

— Ты знаешь, что не так со мной. Ты знаешь, что ИМЕННО не так со мной. Единственное отличие состоит в том, что я больше не притворяюсь.

— Мы — не они, — говорит он.

— Это другое.

Он крутит пистолет на моем подбородке. Теплый и твердый. Ее пребывание здесь убивает его. Но я не могу позволить ей уйти, даже ради него. Моего брата по духу.
Я шепчу:
— Ты не знаешь, каково это, когда она твоя, и ты можешь сделать что угодно с ней.

Я знаю, что он представлял это. На что это было бы похоже.
— Вот поэтому я и должен ее убить, — говорит он, его горячее дыхание на моих губах.

— Все девушки, которых я когда-либо имел, трахал одну ночь — ничто, по сравнению… — я киваю в ее сторону. — Это все черно-белое. А это имеет цвет. Когда ты находишь кого-то, и ты понимаешь.

— Нет.

— Когда ты знаешь, что она твоя, Стоун… вся твоя.

Он замирает, сжимая мою шею, с пистолетом в другой руке. Он не хочет слышать это, но он на самом деле, на самом деле слышит. Я знаю, что то, что я делаю, — несправедливо, это как описывать шот отменного скотча алкоголику, который сдерживал себя на протяжении долгих лет, но он должен понять.

— Каждый раз, когда я думал убить ее или отпустить, я не мог сделать этого, потому что это чувствуется так чертовски правильно. И когда человек губернатора хотел пристрелить ее? Я был готов умереть за нее. И когда она голодна, или ей холодно…

— Прекрати это, — говорит Стоун.
Он сильный. Всегда таким был. Как и его имя (прим.ред. Stone с англ. — камень).
Нерушимый.

— Когда ей холодно, я тот, кто согреет ее. А когда она голодна? Когда мы были у Нейта, и я завязал ей глаза, я кормил ее черникой, выбирая лучшие из ягод… ты не знаешь каково это…

— Я знаю.

— Это не так, как с ними. То, что мы делали.

Он бросает на меня мрачный взгляд. Это еще одна вещь, которую мы не должны делать: говорить о том кровавом дне, когда мы восстали против наших похитителей. Жестокости этого.

— Это так же, как с ними, — говорит он. — Ты думаешь, это по-другому, потому что ты не держишь ее прикованной в подвале?

— Это другое.

— Я убью ее ради тебя. Это самая гуманная вещь.

— Помнишь, как ты совершил тот угон машины? — спрашиваю я.
Он много раз совершал угон, но только один имеет значение, и он знает это. Тот, где горячая блондинка не успела быстро выбраться из машины, и он продолжал удерживать ее в заложниках достаточно долго, чтобы увезти на расстояние в часе езды от города, для встречи с Колдером.
Я знал, каково это было, из его рассказов об этом позже. Он не трогал ее, но и не дал ей уйти. Он кормил ее и заботился о ней.
— Каково это?

— Пошел ты!

Я давлю на него.
— Каково это?

Он молчит так долго, и мне кажется, что уже не ответит. Затем Стоун опускает пистолет.
— Ты знаешь, каково это, — шепчет он, наконец. — Хорошо, вот как это ощущается.

— И вот как было, когда ты взял ее в поездку.

— Твою мать, Чонгук!

— Мы не такие, как они. Она спасла мне жизнь, верно? Это показывает, что я не такой, как они. Я никогда бы не спас никого из них.

— Иисус, к черту!-
Он отпускает мою шею и трет ладонью свое лицо.
— Она должна умереть. Разбуди ее и попрощайся.

Он указывает на свой девятиколиберный. Я не продумал до конца, как сильно ему нужно будет убить ее, как алкоголику, которому необходимо вылить бутылку в раковину. Необходимость поджечь и смотреть, как жидкость горит.
До сих пор так дерьмово от того, что те ублюдки сделали с нами. Чем бы Нейт не накачал меня, это усыпляет, и я не знаю, как долго еще смогу оставаться в сознании.
— Не делай этого, Стоун, не позволяй им выиграть.

— Не позволять им выиграть? Это ты только что сказал? Пошел ты!

Он приставляет пистолет к своему лбу и закрывает глаза.
— Мне просто нужно убить ее, когда она умрет, все станет так, как прежде.

Я дотягиваюсь и хватаю его за руку.
— Иди сюда.-
Стоун шумно вдыхает, но он должен видеть, что я не ушел далеко. Ему нужно видеть, что я — это по-прежнему я, даже если у меня есть она.
— Они не выиграют, — говорю я. — Они, бл*дь, мертвы.-
Я двигаюсь и освобождаю место для него, несмотря на то, что это причиняет мне адскую боль.
— Иди сюда.

Он падает возле меня. Он всегда был рядом, когда я нуждался в нем. Мы всегда поддерживали друг друга. Это наш кодекс.
Я проскальзываю рукой под его футболку, кладу ладонь ему на грудь, так, как мы привыкли делать это, чувствуя сердцебиение друг друга, как этот дурацкий клочок человечности, которую мы давали друг другу там, в подвале.
Мы не знали, как обычно вести себя там. Все тесно и близко, и странно сексуально, даже тогда, когда не должно быть таким. Прикосновение к нему причиняет мне адскую боль, но это ради Лисы.
— Скажи мне о планах. Я хочу знать, каковы они сейчас. Если ты поменял их.

— Я знаю, что ты делаешь, — говорит Стоун. — Отвлекаешь меня, но это не сработает.

Но, на самом деле, это работает.
Некоторые дети, когда расстроены, получают вкусное угощение или особенную игрушку, или любящие руки родителей. Друг у друга были только мы, разговаривающие о том, что мы сделаем с главным виновником, если доберемся до него. Мы знали, что наши похитители работали на кого-то. Лежать вместе, обсуждая, как бы мы пытали и убивали его, было как плюшевый медведь для нормального ребенка.

— Колдер по-прежнему хочет выколоть ему глаза?

— Нет, он поменял свое мнение, пока ты сидел. Он хочет выпотрошить его.

— Кто выковыривает глаза губернатора?

— Никто. Мы решили, что хотим, чтобы он видел все, что мы с ним сделаем.
Мы заставим его смотреть фильмы, которые они снимали с нами, пока будем издеваться над ним. Еще Нейт сказал, что он слишком быстро умрет, если мы выколем ему глаза с очень большим энтузиазмом.

Я киваю, зная, что он использовал бы именно это слово — с энтузиазмом. Это слово Нейта.
— Ты по-прежнему отрезаешь ему яйца?

Он наконец-то смягчается.
— И запихиваю их ему в рот.

— Это что-то новенькое, — говорю я. Я могу только представлять, как они сидят, обсуждая это, может быть за пиццей и двадцатиоднолетним виски «Макаллан».
Когда мы впервые ворвались в это место, то нашли его спрятанным в отсеке в стене, и семеро из нас напились им. Он имел вкус свободы. Все еще имеет, когда мы пьем его.

— Ты по-прежнему убиваешь его, — говорит Стоун. — Это неизменно. Ты заслужил это право.

Я чувствую, как его сердцебиение замедляется. Он успокаивается. Хорошо. Стоун всегда был одним из тех парней, которым нужно подготовить себя к убийству, он не может убить хладнокровно. Не так, как Колдер.

— Он умрет героем, конечно, — рубит Стоун.