ЗАКЛЮЧЕННЫЙ

ЧОНГУК.
Наши похитители были отображены в средствах массовой информации невинными жертвами случайной расправы, и затем они получили любовь и хорошие похороны, и никто никогда не знал, что они сделали с нами.
«Кровавая бойня в мирном обществе», гласил один заголовок. Как будто наши похитители были жертвами или что-то в этом роде.
   Мы были глупы — предполагали, что когда их тела будут найдены, то станет очевидным, кем они были до этого.
Но кто-то добрался туда раньше, очистил место, забрал все записи, убрал все доказательства того, что мы когда-либо были там. Может быть, губернатор или его приспешники.
Хотя, на тот момент он не был губернатором. Просто неким извращенцем-бизнесменом, которого мы знали только в лицо.
У нас никогда не было возможности найти его после того, как мы сбежали из этого ада, затем он появился на телевидении, когда баллотировался. Я чуть не обделался, когда увидел его по телевизору в первый раз.
Стоун чешет нос дулом пистолета.

— Проблема в особняке губернатора. Мы знали, что ты будешь на свободе рано или поздно, но, в то же время, мы пытались разработать стратегию вторжения. Это место — гребаная крепость.

— Это просто старый особняк, — говорю я.

— Нет, серьезно. Это крепость. Охрана. Металлодетекторы. Мы пытались прорваться через его людей. Пытались подкупить их, но никто не уступил. Пытались проникнуть уже два раза, просто чтобы осмотреться на месте.

— Долбанный Форт-Нокс со всеми этими лазерными заграждениями из проволоки.

— У тебя есть план здания?

— Мы обнаружили, что оно было реконструировано в семидесятые годы, но не смогли получить никакого доступа к этому. Нет никакого нормального документального следа.

— Мы найдем способ, как проникнуть туда, — говорю я, чувствуя себя одурманенным. Мои веки тяжелеют. Как долго я смогу не отключаться?

Голос с противоположного конца комнаты:
— Вы пробовали искать в библиотеке?

Стоун вздрагивает.
Лиса.
Мое сердце раздувается, услышав ее голос из того конца комнаты. Как давно она проснулась?
— Ты в порядке?

— Если это историческое место, то есть архитектурные записи, — говорит она. — Это особняк губернатора?

После колебания Стоун говорит:
— Конечно.

Он по-прежнему не смотрит на нее.
— Чертежи, вероятно, общедоступны. Они могут храниться в архиве вашей главной библиотеки, или, если у вас есть исторический центр. Вы можете много узнать о старых зданиях, если знать, где искать.

Она такая красивая и умная, и напуганная здесь.
— Детка.

— Многие из них были перестроены дюжину раз. Но если заглянуть в оригиналы, то вы будете удивлены, как много окон и дверей были скрыты. Там могут быть скрытые точки для входа.

Она тянет свои наручники. Мне интересно, как много из нашего разговора она слышала. Лиса закидывает удочку, я вижу это. Я даже не знаю, что это, но горжусь ею. Она такая чертовски сильная. Борец.
Стоун фыркает:
— Ты думаешь, что я могу пойти в библиотеку и проверить? Что? План правительственного здания, который показывает скрытые пути проникновения?

— Заткнись и слушай, — говорю я. — Она работала в библиотеке. Она знает.

Она встречается со мной глазами. Лиса сводит меня с ума, когда говорит такое.
— Это не будет зарегистрировано именно так. Абсолютно другой раздел. Вам бы следовало смотреть в исторических записях. Будет разделение по номерам участков, и вы не можете проверить это или даже скопировать. Если бы вы могли протащить маленькую камеру…

— Ты думаешь, у них есть записи по этому дому? — спрашивает Стоун.

— Определенно. Они могут храниться в секции библиотеки, которая закрыта для публики, но они там есть.

Я ухмыляюсь.
— О, мы проберемся туда. Не беспокойся, я доставлю нас туда.

Тревога плескается в ее взгляде.
— Ты имеешь в виду взлом?

— Это зависит от кое-чего. Ты собираешься помочь нам? — спрашиваю я.
Стоун бросает на меня мрачный взгляд. Может быть, нас обманывают. А может, и нет. Она поимела нас. Она чертовски удивительна.

— Может быть, — говорит она.

— Нет, не «может быть», ты помогаешь нам, — говорю я.

Стоун пялится на меня во все глаза.
— Она просто хочет свалить и сдать нас. Она думает, что может уйти.

Я поворачиваюсь к Лисе, и что-то вроде понимания возникает между нами.
Может, она попытается уйти. Может, и нет. Я больше ни черта не знаю. Все, что я знаю, — она моя.
— Она поможет.

— Она не часть этого.-
Я тот, кто отбывал срок. Я был любимцем внизу, в той дыре. И никто не захочет быть таким любимцем.

— Я хочу, чтобы стала частью.-
Конечно, ребята со мной, но с ней это по-другому, и внезапно, я хочу ее в деле, она нужна мне. Я смотрю в ее карие глаза, но обращаюсь к Стоуну:
— Она идет. Ты сказал, что он — мой. Что работа — моя. Это означает, что правила — мои.

***
Мы находимся в главной комнате, внося последние штрихи в наш план.
Это забавно. Мы так давно хотели отомстить, но сейчас время расплаты приближается, а я не чувствую себя счастливым. Оглядываюсь на парней, с которыми мы так много прошли вместе, и за которых я бы отдал жизнь, и знаю, что никто из них не чувствует себя счастливым.
   Лиса сидит в углу, читает. Я приглаживаю рукой выбившуюся из прически прядь ее волос, чувствуя себя от этого счастливым.
Я потратил последние несколько дней, восстанавливая силы, и много спал. Я сказал ребятам пойти купить Лисе хорошую одежду и нижнее белье, которые она выбрала из каталога, и кучу книг, и она почти все время была рядом со мной, за исключением того времени, когда мы с парнями замышляли что-то.
   Стоун полирует пули за столом. Он уже предвкушает смерть губернатора, слыша, как тот кричит от боли. Стоун причинит ему боль, а затем я исполню главную обязанность.
Много значит — то, что он отдал это мне, потому что я знаю, он очень хочет этого сам.

— Пойдем, — тяну Лису за руку.

— Секунду, — говорит она. Всегда хочет дочитать главу. Всегда еще глава.
Я беру ее за руки и закидываю к себе на спину.

— Эй! — Она сопротивляется, и книга с глухим стуком падает на пол. Я всегда делаю это — лишаю ее места. Она на моем здоровом плече, но это все равно убивает мое больное плечо.

— Мы уходим отсюда, — я рычу так, как она помнит. Первобытно. Так, как лев-самец будет усмирять свою самку.
Вижу, как парни смотрят на меня, когда разворачиваюсь с ней и ухожу.
Она вырывается, но сейчас это только для вида.

— Чонгук.

Слышу возбуждение в ее голосе, и как она задыхается. Она получает удовольствие от подобного обращения, так же как и я.
Иду по коридору, позволяя ей сопротивляться. Захожу в свою комнату и кладу ее на кровать. Она поднимает взгляд, ожидая. Моя.
Настолько моя, что меня это пугает.

— Какие вы неразлучные, — говорит она, смотря напряженным взглядом. — Это восхитительно. То, как вы выжили и провели друг друга через все это.

Я не знаю, что с этим делать, поэтому подталкиваю ее и удобно устраиваюсь рядом.
Она смотрит на мое лицо, затем укладывается ближе ко мне, прослеживая пальцами контуры символа шрама на моей руке. Мы лежим, как два растения, впитывая тьму, как солнечный свет.
Каким-то образом я могу понимать ход ее мыслей. И я знаю, о чем она хочет спросить еще до того, как она делает это.

— У вас у всех есть это? — говорит она, прослеживая его пальцами вверх и вниз.

— Да, — шепчу я.

— Двусторонние оси, образующие «Х». Вы сами сделали это?-
Другой рукой я откидываю прядь волос с ее лица.
— Что ты можешь сказать об этом?

Слабая улыбка появляется на ее губах. Потому что топоры сделаны довольно грубо.
— Алебарды, — говорю я. — Мы нашли изображение в одной из заплесневевших энциклопедий, которые привыкли читать в подвале.-
Она кивает.
— На протяжении долгих лет, когда мы пытались давать отпор, они замаскировывали наши синяки и не давали нам есть. Мы хотели получить массу царапин или кровоподтеков, чтобы, знаешь, «испортить товар». У них было множество способов контролировать нас, но мы нанесли друг другу этот символ за несколько дней до того, как все закончилось. Выцарапали глубоко в наших руках заостренными гвоздями. Мы были старше, Стоуну было пятнадцать, и он был чертовски сильным. В тот момент мы собирались выбраться или умереть.

— Так вот что это такое? Своего рода боевая раскраска?

Я замолкаю, потому что это не то, что мы рассказываем за пределами нашей группы, но затем понимаю, что она не «за пределами». Для меня она внутри, среди нас.
— Это часть клятвы, которую мы дали: один клинок, чтобы защитить моих братьев, другой, чтобы отомстить.

— Это твоя клятва?

— Это наша клятва.

Она проводит пальцем по линиям топоров.
— Если я посмотрю газетные статьи пятнадцатилетней давности, найду ли я там кровавое нераскрытое преступление?

— Да, — говорю я.

Лиса просто ищет зацепки. Я задерживаю дыхание, задаваясь вопросом, что она собирается сказать.
Потоки лунного света проникают через высокое окно, добавляя блеска ее темным волосам, заколотым на голове, и скулам, таким выделяющимся и в то же время хрупким.
— Я думаю, это прекрасно, — говорит она, наконец.-
Я выдыхаю с облегчением. Может быть, я даже чувствую своего рода покой.
Лиса прищуривается.
— Ты жил в этом отеле пятнадцать лет?

— Приблизительно. Мы заняли его сразу после того, как выбрались. Кроме Нейта. Он купил документы какого-то парня и попытался построить нормальную жизнь. Я думаю, ему это удалось.

Она указывает вверх на грязный, щербатый потолок, где лампочка висит на шнуре.
— Вы провели этот свет?

— Ага. Это место не особо функционировало тогда, но… это было сразу после того, как мы сбежали. Мне нужно было занять себя чем-то. Нам всем. Поэтому мы превратили это место в наш дом.

Она кивает, как будто это имеет смысл.
Хотя мы не могли все сделать сами. Мы забрали с собой из подвала много денег и много заплатили на черном рынке, чтобы подключить это место к городской электросети. Парень, наверное, уволился после той суммы, что мы заплатили ему, но место все еще не особо облагороженное.

— На светильнике по-прежнему висит ценник.

— Ну и что? Это просто свет. Он освещает вещи.

Я смотрю на нее и внезапно вижу «Брэдфорд» ее глазами, и мои внутренности скручивает. Это место не такое темное и холодное, как подвал, но до этого не так уж далеко. В моей комнате старая мебель. На стенах яркие прямоугольники от фотографий, висевших до того, как мы попали сюда. Толстый слой пыли покрывает деревянные предметы. Конечно, у нас есть много хорошего дерьма. Техника, машины, старый скотч. Может, это не так уж много значит для нее.

— Это наше место. Хорошее место, — я поворачиваюсь, лежа на здоровом плече. — Здесь мы в безопасности ото всех, — шепчу я, убирая прядь волос с ее лба, хотя не должен двигать рукой.

— Голая лампа с ценником пятнадцатилетней давности.

Я наклоняю голову к ее уху.
— Ты знаешь, я не могу позволить тебе уйти.

Она скользит по мне хитрым взглядом. Все совсем по-другому, когда я говорю это сейчас, но это по-прежнему правда. Я немогу позволить ей уйти. Мое сердце бешено стучит, когда она снова смотрит на потолок.
— Ты заслужил хорошее место, вот и все, — говорит она. — Я имею в виду, что здесь есть красивая мебель, но оно по-прежнему выглядит каким-то заброшенным. Временным.

— Никто никуда не собирается, — я раздражаюсь.

Она поворачивается ко мне.
— Правильно, но ты можешь украсить его красивыми вещами?

— Украсить его?

Она фыркает.
— Типичный парень.-
Лиса хочет сделать дом красивым. Странное чувство накрывает меня, как например, когда кто-то отдает тебе последний бургер, когда ты был придурком весь вечер.
— Это будет не трудно, — говорит она. — Хорошая отделка. Какие-то краски для потолка или что-то такое. Картины на стене. Ты не хотел бы этого?

Мое дыхание ощущается каким-то странным, своего рода мягкой тяжестью, потому что где-то, в затянутой паутиной части моих мыслей, куда я никогда не заглядываю, я помню кого-то, приемную маму, возможно, беспокоящуюся о том, что висело на потолке. Подвешивание игрушек к потолку. Как будто имело какое-то чертово значение то, что я вижу.
Лиса изучает мое лицо.
— Ты мог бы иметь что-то красивое, что захочешь. У тебя могла бы быть люстра стоимостью в тысячу долларов.

Я смотрю в сторону, чувствуя себя слишком уязвимым.
— Люстра стоимостью в тысячу долларов в комнате в заколоченном отеле.

Теперь она поворачивается на бок, продолжая:
— Ты заслуживаешь красивые вещи.

И внезапно я задаюсь вопросом, возможно, Стоун был отчасти прав? Что, если она действительно сильно опасна для меня? Потому что я чувствую себя полностью разбитым на части, когда она говорит это.
И это чертово место никогда не сможет быть красивым. Лиса не принадлежит этому месту. И один этот факт разрушает меня.
Я тяну ее за воротник.
— Сними свою футболку.

— Чонгук, — говорит она.

Я поглаживаю пряжку моего ремня.
— Сядь и сними свою футболку.-
Она бросает на меня взгляд. Я возвращаю его ей. Она знает, что это означает. Она взберется на мой твердый как камень член, оседлав меня.
— Сними это, — говорю я. — Медленно.

Я вижу нерешительность в ее взгляде и толкаю. Не знаю почему, я просто делаю это, потому что боль от ее доброты слишком сильна.
— Раздевайся.

Лиса тянет свою футболку, медленно и застенчиво, не осознавая, насколько горячо ее нежелание. Она такая чертовски чопорная. Это делает меня твердым. Она стягивает ее через голову. Я тянусь и хватаю ее за футболку, прежде чем она успевает освободить свои запястья, и скручиваю их очень крепко, дергая ее руки вперед, перед ней. Затем расстегиваю ее ширинку и прижимаю палец к клитору, удерживая и поглаживая ее.
   Лиса смотрит на меня карими глазами, когда я двигаю пальцем вверх и вниз, дразня ее, удерживая запястья связанными ее футболкой, скручивая немного сильнее, чтобы чувствовала, кто здесь главный.
Она шумно выдыхает и начинает раскачиваться напротив моего члена.

— Вот так хорошо, детка, — я сильнее надавливаю большим пальцем. — Ты мокрая для меня, — говорю я, удерживая ее взгляд, показывая, что между нами нет секретов.

— Да, — шепчет она.

Она опирается на свои руки, завязанные футболкой, и целует мою грудь. Это как рай, и я закрываю глаза. Это все, что я могу сделать, чтобы не опрокинуть ее и не трахнуть прямо здесь, но я просто принимаю все, что она дает: ее поцелуи, нежность, которых я не заслуживаю.

— Брюки, — скрежещу я.

Она скатывается с меня и встает, спуская свои штаны, вытаптываясь из них.
Я наблюдаю со странным ощущением, она такая яркая и хорошая, что на секунду я думаю, что мог бы просто остаться с ней. Может, мне не нужна месть. Но мысль ускользает, потому что убийство губернатора всегда было моим делом. Затем она возвращается на меня и сладко меня объезжает, пока я не могу ни видеть, ни думать, ни слышать.