Вария Ажур

Глава 29. Когда-то на Новый Год. Часть 1.

***Ажур

Ева объявилась под самый конец четверти. Сказать, что Артём был на неё зол - ничего не сказать. В тот день он пришёл в дом той самой соседки Инны и устроил Еве настоящий скандал. В восторге не остались ни Ева, ни Инна, ни сам Артём. Своров потребовал у Евы объяснений, почему она до сих пор ходит на ту работу, если отца нет и зарабатывает она теперь только на себя. На самой разборке Ажур не присутствовала, но, по словам Артёма, знала, что Ева дала тому обещание. Она уволится с работы. И больше не станет давать Подонкам повода для переживаний. Была ли Ажур уверена в том, что Ева сдержит обещание? Однозначно нет.

На кануне Нового года в доме семьи Ажур происходил настоящий хаос. Всё тридцатое декабря ушло на поездку за покупками. Причём она почему-то обязательна должна была проводиться всей семьёй, без исключений. Димка истерил, Ажур истерила, мать истерила... Вернее, Ирина Ажур просто непривычно много жаловалась и оставалась раздражительной весь оставшийся день. Было даже близко к одному из самых редких событий в семье Ажур. Ссоре родителей. Отец всегда был крайне терпелив, а мать ужасно не любила участвовать в конфликтах. Поэтому споров между ними почти не возникало. На памяти Ажур последняя была года полтора назад, когда Димку переводили из четвёртого класса в седьмой. К этому решению пришли родители совместно, но в какой-то момент отец решил отказаться от этой идеи и произошёл небольшой конфликт, разладить который удалось лишь дяде Николасу.

Сегодня, дридцать первого числа, перед самым Новым годом, мать и дядя Николас с самого утра занимаются готовкой на кухне, отец и Дима тащат в гостиную стол, а Ажур сидит в своей комнате, полностью освобождённая от своих обязанностей. С девяти утра по три часа дня она занималась уборкой и отдраила весь дом. Не без помощи отца и Димы, конечно.

Ещё за неделю до кануна Ажур договорилась с Подонками, что в одиннадцать вечера, за час до того, как пробьёт полночь, они встретятся на улице и отметят начало две тысячи двадцатого год вместе. Ева настала на том, чтобы Ажур потащила за собой ещё и брата, но согласится ли он, было под вопросом.

Ажур прошлась по комнате, стараясь привести её в порядок. Её комната - последнее место в доме, что может похвастаться чистотой и порядком.

Поэтому, во время уборки, к ней даже не прикасались ни родители, ни сама Ажур. Однако в праздники, ради приличия, она старается хоть немного приблизить состояние своей комнаты к образу самой чистой в мире свалки. Если такая вообще бывала.

Ажур выгребла из тумбочки мусор и запихала в пакет. Заметив пачку сигарет, она помешкала. Пачка однозначно должна быть выброшена, но что-то, засевшее в самой глубине души и сознания, отказывалась позволять Ажур сделать это. Сжимая в одной руке ручку пакета, а в другой - небольшую картонную коробочку с сигаретами, Ажур быстро смотрела то влево, то вправо.

- Ажур, - появился Стас, тем самым напугав её. - Я всё никак не могу понять одной вещи. Ты куришь, или курила когда-то? Я часто вижу, как ты смотришь на эту штуку у тебя в руках, но в итоге всё равно откладываешь её куда подальше. Зачастую, на дно этого ящика.

- Вспомни, как погиб мой брат, и поймёшь. Я курила раньше, но сейчас боюсь даже связываться этой, как ты сказал, штукой. - Ажур обернулась и увидела Стаса, оккупировавшего его кровать.

- Почему ты курила?

- Из-за Евы.

- А Ева - из-за отца? - предположил Советский.

Ажур щелкнула пальцами:

- Точно.

Ажур оставила пачку в ящике. Зацепила глазом давний подарок дядюшки - фотоаппарат моментальной печати. Хотела она уже закрыть его в тумбе и оставить пылится ещё несколько таких же лет, пока она не наберётся сил выбросить его, как Стас воскликнул:

- Вау, фотоаппарат?! Достань-ка!

Ажур даже вздрогнула от его резкости. Она вопросительно взглянула на Стаса, затем повернулась к ящику и взяла в руку массивное металлическое устройство. Свет из коридора упал на него персиковым отливом. Ажур повертела фотоаппарат в руке и через секунду кинула его Стасу. Тот легко поймал его и расплылся в лучезарной улыбкой.

- Возьмём его? Я при жизни обожал фотографировать. Помню, щелкал почти всё, что видел, - воодушевленно заговорил он. Ажур кивнула ему, и Стас вновь вручил устройство владельцу.

Ажур села на кровать рядом со Стасом и посмотрела на его задумчиво лицо почти вплотную. Она заметила, что ресницы у парня были поразительной длины. Множество крапинок, веснушек и родинок украшали его лицо, а еле заметные ямочки на щеках напоминали о совершенной улыбке. Наконец, слегка хриплым, будто шершавым, но в тоже время нежным и мягким голосом, Стас спросил:

- Что насчёт недавнего инцидента в школе?

- Ты про урок истории? Артём был в бешенстве. Я уже думала, что Руденко не жить.

Стас снова задумался и Ажур поняла, что он ищет темы для разговора.

- Скоро десять вечера. Все сядут за стол, начнут вспоминать то, как провели год, и через час мы с тобой пойдём на Центральную улицу. Так что, долго скучать тебе не придётся, - протараторила Ажур и поняла, что весь вечер слишком много разговаривает. Обычно она летает в облаках, мало говорит и много злится. Но сейчас, рядом со Стасом, ей хочется говорить, говорить и ещё раз говорить. И, судя по всему, ему тоже.

- С нетерпением буду ждать, - улыбнулся Стас. - А пока пойду прогуляюсь по дому, понаблюдаю за всеми.

- Главное, чтобы тебя никто не наблюдал. А так, делай что хочешь.

- Так точно, капитан. - Он выпрямился, горизонтально поднёс руку к виску и исчез.

Ажур вспомнила, что совсем скоро у Стаса снова истечет срок его видимости. Поэтому подумала: «Хорошо, что он не будет тратить свои силы на бессмысленную болтовню со мной». Ева ещё успеет сегодня заговорить всех до смерти. Ажур отметила мысль, что Нозырская обязательно притащить с собой бутылочку спиртного и будет поить ею всех с горла. Ещё она предвкушала, как Артём будет снимать на камеру пьяную Еву и без умолку смеяться, как это было более трех лет назад. Этот год обещал быть особенным. Но, увы, вставшая перед Подонками цель автоматически его аннулировала. Было даже сложно представить, какой должна была быть их жизнь, если бы не «тот, кого не должно было существовать». Что уж говорить о том, каким планировался быть для Подонков этот год. А для Стаса? Миши?

Отогнав от себя эти мысли, она взглянула в окно. В нем было видно лишь её собственное лицо и отражение комнаты. Жёлтый свет от лампы освещал её и всё в ней находящееся. Прислонившись лбом к стеклу и расположив ладони так, чтобы увидеть происходящее за стеклом, она с ужасом отпрянула. За долю секунды Ажур смогла увидеть перед своим лицом бедное исхудавшее лицо. Возраст до ужаса худой девушки с редкими волосами угадать было невозможно. Она могла быть старухой с отмирающими от старости конечностями, взрослой женщиной, высоким ребёнком или даже ровесницей Ажур. Лица толком разглядеть она не успела. Поэтому, изображала ли девушка злость, как в ту ночь, когда её длинные тонкие пальца крепко сжимали горло Ажур, или сияла пугающей улыбкой, как Миша во снах Ажур, ясно не было.

Сердце Ажур ускорило ритм, а ладони, которые она потёрла о друг друга сильно вспотело, будто были намазаны увлажняющий кремом или подсолнечным маслом. Пальцы онемели и Ажур поняла, что тело её сильно напряглось. Конечности Ажур всегда напрягались, когда она была напугана. Это будто сдерживало дрожь в коленях и запястьях. Или же заменяло её.

Трухнув пару раз руками она стала спиной шагать вон из комнаты. Отворачиваться от окна ей не хотелось. Казалось, что если она отведёт взгляд, в следующую секунду нечисть окажется в её доме.

В гостиной стол уже был наполнен чашами с салатами. Тарелками с бутербродами и тоненькими колбасками, фруктами и овощами, бутылками шампанского и вина. Пустыми бокалами, стаканами и рюмками.

Димка раскинулся на стуле в самом его конце и, закинув ногу на ногу, играл в телефон, попутно что-то недовольно фыркая. Мать и дядя уже уселись за стол, а отец в сию минуту вернулся из кухни с ножом и зажигалкой в руке. Дядюшка радостно закричал, призывая Мартина дать вечеру начало, пролив фонтан сладкой пены после открытия шампанского.

Отец торжественно встал около стола так, чтобы его видели все. Мама дёрнула Диму, чтобы он оторвался от мобильника и поднял голову на отца. Наконец, направив крышку в куда-то в сторону небольшой искусственной ёлки, он стал потихоньку вращать бутылку с шампанским то вправо то влево. Потом стал стучать ножом по стеклу, пока пробка пулей не вылетела и не заставила мать с дядей заверещать и аплодировать. Вечен начался. С облегчённый вздохом Дима принялся за долгожданную еду. Ажур тоже заняла свое место и уткнулась в телефон.

Прошёл час. Было одиннадцать вечера. Ажур предложила Димке встретить новый год с подонками и тот, на удивление, быстро и охотно согласился. Ажур надела пальто, сообщила родителям о том, что они с Димой уходят и вышла на улицу. Холодный ветер остудил лицо и голые пальцы. Она потерла руками щеки, потом нос и засунула их в карман.

Подумав, что Стас не сможет сейчас просто появиться из пустого места, пока рядом Дима, Ажур немного приуныл. Подонки стали писать, что уже ждут её, Стаса и Димы на Центральной улице. Поэтому Ажур с Димой ускорили шаг.

Дорогу им освещала тусклая луна и фонарики на телефонах. В округе были лишь голые деревья, мёрзлые железные заборы и переливающийся от света иней, заставляющий глаза метаться туда-сюда, цепляя боковым зрением блеск, исходящий отовсюду.

Как только Ажур и Дима оказались в поле зрения Подонков, Ева с радостным криком прыгнула на шею подруги. Стала зацеловывать её щеки, а потом тискать со всех сторон несчастного Диму. Он недовольно хмурился, но не сопротивлялся. Стас, как не в чем не бывало вышел из-за угла и помахала всем рукой, демонстрируя Подонкам, что устраивает весь этот спектакль только ради Димы. Своей сияющей, как на ночном небе звезды, улыбкой, он одарил всю компанию и, сам того не понимая, дал уже пьяной Еве повод запрыгнуть ещё и на него.

В руке Нозырская сжимала уже полу пустую бутылку водки. Ажур уже успела испугаться за самочувствие Евы, но тут же сообразила, что, если бы она действительно выпила столько за этот вечер, то, с её-то отношениями с алкоголем, давно покоилась бы в больничной палате, оставив друзей и саму себя по уши в проблемах.

- Угомонись, шавка. Тобою тут уже все зализаны, пощади хоть дохляка, - ухмылялся Артём, держа в руке ещё одну, полную бутылку алкоголя.

- Вы видели какая ёлка ночью красивая?! Жёлтая гирлянда! Меня здесь Артём уже пофоткал. Ажур, идём тебя тоже сфоткаю! - Ева потянула Ажур за руку, но та даже с места не сдвинулась, как бы Нозырская не старалась её утащить за собой. - Ну же! - Ева закряхтела параллельно смеху Артёма. - Не упрямься!

- Ева, я ненавижу фотографироваться.

«А ещё ты пипец какая пьяная», - мысленно произнесла Ажур и посмотрела на ёлку.

Искусственное дерево этим вечером действительно выглядело необычайно красиво. Жёлтые огоньки освещали темно-зелёные иголки и бросали на землю тени пышных веток, колеблющихся из-за легкого ветра.

Ажур заметила, как Дима оторвался от телефона, в котором залипла всю дорогу. Увидев перед собой причину восторга Нозырской и странной теплоты, возникшей в груди Ажур, он схватил сестру за руку и побежал, сумев оторвать её ноги от земли и утянуть за собой. Подонки и Стас со смехом побежали за ними.

Отдышавшись, выдыхая густой пар, Ажур сама того не поняла, как повторила за друзьями и схватила ближайших за руку, образуя кольцо вокруг небольшой ёлки. Сжимая в правой руке Димину ладонь, а в левой - ладонь Стаса, Ажур двинулись с места. Ева тихонько и не совсем трезво хихикала, держа в руке одновременно ладонь Артёма и бутылку водки. Своров говорил что-то про то, как сильно Дима сжимала его костяшки, а Стас с улыбкой наблюдал за всеми, идя позади Ажур. Звуки путались и размывались, превращаясь в морскую пену. Свет от лампочек на ёлке расплывался. Происходящее сливалось в одно, и Ажур не могла найти этому причину. Сейчас, пока ноздри вдыхали морозный воздух, руки крепко сжимали ладони близких людей, а пышные пряди волос падали ей на лицо и закрывали обзор, Ажур не чувствовала привычного раздражения от холода, соплей и усталости. Ноги её ускорялись, интервалы. между шагами уменьшались, а ступни впивались в мёрзлый асфальт. Радостный крики Евы и Димы, хриплый, но нежный смех Стаса, возгласы Артёма. И что это за чувство? Неужели, счастье? То, о чем Ажур, казалось, никогда не имела представления. Три года назад оно, возможно, и было, но Ажур не осознавала его полностью. Разве можно называть счастьем то, что как таковым не воспринимаешь? Важнее всего было осознание. Когда оно приходит, все проблемы, заботы и переживания уходят на второй план.

Все разжали руки и разошлись по сторонам, чтобы отдышаться. Ева села на корточки и чуть не выронила стеклянную бутылку, споткнувшись о нервную дорогу. Она сделала глоток из горла и ткнула дном о ногу Артёма, стоящего совсем рядом. Своров, нагнув спину, уткнул руки о собственные колени и делал глубокие вдохи, позволив отчего-то мокрым волосам падать на потный лоб. Артём отпихнул от себя руку Евы, давая понять, что отказывается от предложения. Нозырская обидчиво хмыкнула и сделала ещё глоток, пока Ажур, наконец, не вырвала бутылку из её рук. Нетрезвые недовольства подруги она пропустила мимо ушей, отказываясь так быстро терять нахлынувшие на неё преприятные чувства и возвращаться в состояние вечного недовольства и раздражительности.

Ажур посмотрела на Стаса. Он поднимал и опускал грудь, стараясь имитировать свойственную живым людям отдышку. Получалось у него это, честно говоря, весьма скудно. Надо же, прошло всего три года с его смерти, а он уже совсем позабыл, какого это, дышать.

Судить было сложно, но Ажур заметила, что улыбка Димы не мало походила на привычную улыбку Стаса. В последний раз такой свет в его глазах она видела на последний день рождения Миши. Когда тому исполнялось 12. Радовался Дима тогда, вероятно, сильнее самого именинника. Ажур помнила, как Дима прятал ото всех в своей комнате подарок, но потом всё равно звал сестру, чтобы продемонстрировать ей свою работу. Он очень долго трудился над робо-крабиком. Так Дима назвал странную железную штуку с неестественно для крабов большим количеством конечностей. Он сделал её самостоятельно. Даже не пользовался дополнительными источниками. Дима сам нарисовал схему, сам сконструировал детали. Сам сотворил такое всего лишь в девять лет. Ажур, родители, дядюшка и сам Миша, который и научил его роботехнике, безумно им гордились.

Дима обожал подобные вещи и продолжал их делать с ярым энтузиазмом, поражающим учителей и его ровесников. Это было любимым занятием Димы, а когда кто-то ценил его труды по достоинству, он начинал буквально светиться от счастья. Так продолжалось до тех пор, пока не случилась трагедия. Он перестал увлекаться техникой. Перестал возиться со странными железяками, на которые Ажур то и дело наступала в коридорах. Перестал увлекаться физикой и другими науками. Так исчез тот беззаботный ребёнок, обожающий кропотливую работу и познание всего нового. И появился нынешний Дмитрий Ажур. Хмурый и ворчливый. Капризный и вечно одинокий.

Так то оно так. Дима действительно стал таким после смерти брата. Но Ажур считала очевидным, что причина крылась не только в этом. Повлияли школа, перевод в другой класс, предательство друга, задиры. И, как бы сложно это не было признавать, безразличие родителей. Отец бал слишком слеп и наивен. Слишком погружен в работу и финансовые заботы. О матери и говорит нечего. Она ничего не смыслит в воспитании. Не имеет понятия о своих обязанностях. Не знает о чем нужно говорить со своими детьми и как проявлять к ним интерес. Как закрыть рот и не поддаваться соблазну выдать всё, что вертится на языке. Один дядюшка всегда был рядом. Всегда имел глаза на затылке и держал уши востро. Ажур бала ему за это крайне благодарна.

Ажур не смогла подавить улыбку. Слишком всё вокруг было хорошо. Все казались до того счастливыми, что Ажур на долю секунды подумала о том, что всё это всего лишь сон. Слишком реалистичный сон. Слишком приятный сон. Слишком счастливый сон.

Ева поднялась на ноги, поправила на ноге туфлю чёрного света с элегантным рисунком снежинкой и едва не упала, стоя на одной ноге, подобно цапле. Ажур заметила, как Артём вздрогнул и уже был готов податься вперёд, в надежде ухватить Нозырскую, не дав ей утерять и так по пьяне шаткое равновесие.

- Кто доверил Еве водку? - поинтересовался Дима, радостно крутясь вокруг себя с высунутым языком. Только сейчас Ажур поняла, почему все такие мокрые. Пошёл первый снег. Толстые, но редкие комочки снега наседали на Агурзк-Йай, моментально исчезая, как только касались любой горизонтальной поверхности. Вероятно, она не заметила их из-за внезапной эйфории.

- Нозырская достаточно самолюбива, чтобы доверять её самой себе, не думаешь? - Артём обвел подругу слегка мрачным, но в тоже время блаженны взглядом и перевёл его на Ажур: - Сходим за нормально выпивкой? У этой кошёлки с собой сплошной спирт, а таким я не питаюсь.

- На кануне нового года? - одновременно удивились сразу трое. Ажур, Димка и Стас.

- Да ладно. Вы забыли куда запихнули меня не по собственной воле? Я состою в Банде. У Клопчатого там туса в подвале ещё с шести вечера. Вискарь у них точно найдётся.

Он обвел компанию указательным пальцем и поднял одну бровь в вопросительном жесте:

- Со мной пойдёте, или побоитесь наркомана Яна?

- Куда там. Я даже тараканов сильнее боюсь, - призналась Ажур. - Шум. - Одним словом она заставила Сворова понять, что не горит желанием проникаться гулом и музыкой, исходящей из-под старого мясного магазина. Ещё в Хэллоуин она поняла, что напаслась оглушительными воспоминаниями о том месте на весь следующий год, и сейчас скорее предпочла бы наслаждаться тишиной пустых морозных улиц, чем снова возвращаться в источник пьяных криков и громко работающих колонок.

- Ясно, я понял. А ты, жертва косых обрывов и паршивого характера Ажур? - посмотрел на Стаса Артём.

- Эй! А меня спросить не хочешь? - начал жаловаться Димка.

- А ты ещё мелкий. - В ответ Дима ещё сильнее надулся и стал жаловаться на несправедливость совсем как ребёнок. Которым он, по сути, и был, но никогда не довал повода вспоминать об этом. После пары колких ответов от Артёма Дима всё же сдался и обиженно ушёл куда-то к ближайшей старой лавочке у магазина рукоделия.

- Я пойду с тобой! - замямлила Ева, попутно стараясь обходить все изъяны неровной дороги, в надежде не угодить носом в холодный асфальт.

- Кто б сомневался, - вздохнул Артём и едва ли смог поймать Еву, ноги которой подкосились сразу, как она оказалась от Сворова в двух несчастных шагах. - Твою ж, - вырвалось у Артёма.

Хихикнув, Стас помог Еве поймать равновесие, а Артём, смирив обоих грубым взглядом, предложил оставить Нозырскую им, мол, тащить на руках он её не хочет. Но внезапно Ева стала протестовать, хотя до этого выглядела совершенно отрешённо, будто находилась в каком-то своём, другом мире и не слышала ничего, что происходило вокруг неё в этом. Всем известно, что Ева - особа не привередливая, но зато капризная. А выслушивать нытьё Нозырской не хотелось никому, и Сворову в том числе. Поэтому тот просто приобнял подругу за плечи, не давая Еве снова упасть, отсалютировал остальным и удалился, ступая достаточно быстро, чтобы приходилось каждый раз подталкивать Нозырскую вперёд.

Ажур стала смотреть вслед парочке Подонков, которые, успев уйти в его на пару метров от них, уже о чем-то спорили. Она едва сдержалась, чтобы не усмехнулся представшей перед ней картиной и удержать на лице привычное для других безразличие.

Неподалёку маячил Дима. Он уже не сидел на скамейке, а радостно бегал по площади, подбирая с пола не видимый издалека мусор. Зачем? Ажур не интересовало.

- Тут так красиво. Я бы сфотографировал.

Продолжая смотреть вдаль, она ответила:

- Дай тебе фотоаппарат и ты бы весь мир сфотографировал.

- Этим я и планировал заняться при жизни.

Она обернулась на Стаса. Тот смотрел на неё спокойным взглядом, веки были слегка опущены, а губы как обычно выстраивали нежную улыбку. Зацепив глазом ближайшую лавочку, она поправила бежевое пальто, перевязала тряпочный ремень, который просто завязывался спереди в неприметный бант, и села на неё, ожидая, что Стас сядет рядом. Кудрявые волосы упали ей на лицо и полностью закрыли обзор. Когда Ажур завела пальцы под пряди, то, аккуратно коснувшись красного от мороза лица, перекинул их через плечо, а оставшиеся заправила за уши. Которые, судя по всему, были такими же румяными, если судить по боли, которую Ажур ощутила, коснувшись щёк и ушей. Теперь, когда она снова видела происходящее вокруг, Ажур увидела рядом с собой Стаса.

- Разотри нос и щеки, - посоветовал Стас, внимательно рассмотрев её лицо. В ответ Ажур так же на него уставилась. На нем не было ни намёка на то, что он стоит под морозом. Здоровый оттенок кожи, руки уже которое время телепаются вдоль его туловища и не желают оказаться в кармане куртки. Благо, хоть куртка, которую он отыскал черт знает где, была по нём.

Наконец Ажур отвела взгляд и провела ладонями по лицу. Раз, второй, третий. Средними и указательным пальцами она стала растирать нос и мысленно выдохнула, когда лицу действительно стало легче.

Стас смотрел на неё томным и долгим взглядом. Ажур боролась с желаем повернуться, чтобы спросить в чем же дело, и нуждой сделать вид, что ничего не замечает. Но его взгляд был ощутим. Он был намного заметнее полу прикосновений его почти несуществующей оболочки. Краем глаза Ажур видела добрую ухмылку Стаса и светлые родинки, впавшие в его ямочки на щеках. Наконец она повернулась. Зацепила взглядом снежинки на его длинных ресницах, которые не падали и не таяли. Не удивительно. По его телу не текла кровь, сердце не циркулировало её по венам. От него не исходило тепла, из-за чего снегу не оставалось ничего, кроме как замереть в своем плавном полёте, упав на его безжизненные веки. Даже на волосах скопились редкие хрусталики искристого льда. Ажур смахнула их с его головы одним быстрым движение и почувствовала, как её брови сдвигаются к переносице. Её стало раздражать поведение снега по отношению к Стасу, и его неспособность растаять во время приземления. Снежинки падали на Советского, словно песок, отчего Ажур стала хмуриться, стараясь смахнуть с него надоедливые крупицы снега.

- Ажур, ну всё. Это не прекратится, пока снег не перестанет идти, - усмехнулся Стас, видимо, посчитав внезапное раздражение Ажур забавным.

В ответ она промолчала и посмотрела наверх, убрав от Стаса снова замёрзшую руку. Ажур видела, как белые крапинки, равномерно заполнившие небо, увеличивались в размере, оказываясь всё ближе и ближе к лицу. Странное и непривычное любопытство пробежалось по её телу, подобно мурашкам. Сравнимое с желанием сделать то, о чем задумывалась и раньше, но не хотела признавать. Пока маленький пушистый комок из нескольких слипшихся снежинок, быстро приближающийся к глазу Ажур, не ослепил её значок, она просто отдалась потоку её непризнанных желаний и пустила всё на самотёк. Ажур прикрыла веко, давая комочку снега растаять, касаясь тёплой кожи. И снова повернула голову в сторону Стаса.

- Могу я попробовать кое-что? - спросила она. В ответ Стас вопросительно склонил голову на бок и вскинул светлые от снега брови. Улыбка его сбавилась, однако от этого стала казаться ещё более нежной. - Я, вероятно, почти ничего не почувствую, а ты-то - тем более, но... - в мыслях мелькнуло сомнение и несвойственное Ажур смущение, но она сразу же постаралась откинуть все эти нежеланные чувства. - Всё же.

Стас, как подумала Ажур, уже был готов к тому, что случилось в следующее мгновение. Натиск поцелуя он встретил на удивление спокойно. Он не отстранился, когда сухие от холода губы Ажур коснулись его. Стас не опешил, не вздрогнул и не отшатнулся. А принял, как данность. По крайней мере, так оно казалось в первую отчаянную секунду. В то мгновение, когда чувства страха, лёгкого волнения и ещё чего-то неопознанного поглотила Ажур с головы до пят. Её нервные окончания наэлектризовались и приятно закололи. Это ощущение было коротким, но, вышло так, что вовсе не последним. Стас приблизился и положил едва ощутимую ладонь на её затылок. Он слегка приоткрыл губы и снова сжал, цепляя нижнюю губу Ажур. Её закрытые веки дрогнули, так и желая открыться и взглянуть на Советского глазами полными непонимания. Однако рука Стаса поползла вверх, заводя пальцы под пышные кудрявые волосы. Казалось, теперь вместо крови по венам стекло пламя. Лицо запылало и наполнилось жаром. Холодный воздух вокруг них тоже стал стремительно повышать градус. Ажур чувствовала губы Стаса на своих лишь отчасти, но и того хватало, чтобы ощутить, как между ними играют волны чувств и необъяснимых эмоций.

Агурзк-Йай, как известно, город не шумный, но в тот момент на улице стало до того тихо, как не было никогда. Ажур слышала лишь собственное сбитое дыхание и удары сердца, с невероятной скоростью бьющегося от ребра к ребру. Совсем недавно она тёрла щеки, нос и уши, чтобы не дать им окончательно замёрзнуть, но сейчас она просто нуждалась в той прохладе. А её затылок под (хоть и обычно холодной, но, в тот момент, от чего-то почти горящей) ладонью Стаса - особенно.

Ажур не знала сколько прошло времени, пока она не стала замечать хоть что-то, происходящее в округе, помимо руки, губ и закрытыми перед её глазами веками Стаса. Она и не хотела возвращать себе былую чуткость. Ажур просто желала забыться и утонуть в слиянии абсолютно несовместимы чувств. Волнения и спокойствия, недоумения и безразличия, жара и холода, усталости и нахлынувшей, словно ток по проводам, энергии.

В конце концов они синхронно отстранились друг от друга.

Холодок пронёсся через глыбу неприятной неловкость, поднял в воздух кудрявую порядку волос и плашмя ударил по лицу Ажур, приводя её в чувство. Дрожащие веки распахнулись и заслезились от внезапного мороза. Стас положил между их и так тесным пространством ладонь, слегка задевая край пальто и, также неловко осмотрев округу, направил свой взгляд на Ажур.

- Ты права. Я ничего не почувствовал. - По началу взгляд его был томный, выдавал внутреннюю тревогу и, возможно, обиду. Но потом уголки розовых губ резко подскочили вверх, словно желая выдать внезапный фокус. И Стас продолжил, будто этой паузы, что провела между ними очередную грань, вовсе и не было: - Но я смог представить.

Стас немного отдалился и направил довольный взгляд вверх, куда-то к звезды или к остроконечному месяцу, скрывшемуся за толщей густых облаков. Он помычал, совсем по-человечески, позволил надоедливым снежинкам изучить его лицо и снова принял привычное положение.

- Твои губы точно были холодные, но с каждой секундой они должны были нагревается, а под самый конец, наверное, пылать. - От точности его предположения у Ажур вскрутило живот. - Это наверняка было со вкусом мёда. Может быть печенья, которое ты съела перед выходом. - Он снова помычал. Секунд пять, десять. А может целую минуту. И с каждым коротким мгновением его заведенность и былое воодушевление куда-то пропадало. Советский поёрзав на месте, не поднимая глаз на молчаливую Ажур, ждущую продолжения его глупых и, с виду, детских романтических рассказов. Может эта сопливость и раздражала её в фильмах и романах, но сейчас почему-то внутри неё приятно потеплело. Хриплый голос Стаса отдавался в её теле любимой сладостью и пряностью. По глазам Стаса было видно, что стеснение и неловкость наконец завладело им, поборов уверенность. Брови его нахмурились, рука задёргалась, и Стас явно не знал куда деть свою конечность. Ажур представила, что Стас - это гладкий кусочек фальги, который сворачивался при каждом неровном вздохе рядом с ним. Мялся и образовал серебристый шарик и острыми уголками. Уже не такой блестящий, как до этого. Уже не свежий лист, сияющей искренней улыбкой, а хмурый, матовый комок, не способный даже передать отражение какой-то части его окружения.

- В чем дело? - вырвалось у Ажур, хотя она и не хотела ничего говорить.

- Всё это какой-то бред. Что я вообще несу, - промямлил Стас, провожая взглядом пушистые снежинки.

- Я не знаю, - честно ответила та, лишь потому, что должна была сказать хоть что-то. Ведь Ажур требовались пояснения.

- Почему мы ищем его?

- Кого - его? - Она знала его последующие слова, но почему-то тянула предстоящий ответ.

- Того, кого не должно было существовать.

- Ты сам ответил на свой вопрос. Его не должно было существовать, - чётко проговорил последнее предложение она.

- А нам с этого какой будет прок?

- Ты будешь жить. Мой брат будет жить. Возможно, Ева будет жить, а не существовать. - Слова её звучали так, будто были сами собой очевидны. Но так оно и было. Ажур боялась, что её слова перейдут в крик. Благо, этого не произошло. В конце концов Ажур понимала почему Стасу не нравилась эта идея. Он отличался от Подонок. И самое первое, что ввело его в заблуждение, это тенденция убийства человека. И если вскоре он смирился с этим и принял как чтит-то неизбежное, то теперь его беспокоило совсем другое. Его волновало будущее, которое наступит. Которое должно было наступить. Он как проклятый был привязан в этому полу телу из неживой и мнимую оболочки, представляющий собой сомнительную энергию. Это не было жизнью. Но почему-то, даже не взирая на это, Стас изо всех сил старался удержаться в _этом_ сознании. Помнить эту жизнь. Знать этих Подонков. Знать эту Ажур. Знать этот Агурзк-Йай. Того же хотела и она. Если тот, кого не должно было существовать умрёт, всё кардинально изменится. Подсознательно Ажур радовало, что не одна тревожится за это.

В ответ Ажур молчала. Всё молчала и молчала, пока эта тишина не стала раздражать её саму. Прибежал довольный Димка. Он, по всей видимости, ничего подозрительного не замечал. Если бы он увидел поцелуй, то прибежал бы к ним в тот же миг, дабы успеть сказать, какие они противные и убежать обратно, старательно изображая искреннее отвращение. К счастью, этот цирк удалось избежать.

Ветер словно простыня укутывал Ажур с головы до ног, а Стаса продолжали атаковать крупные снежинки. Облака на небе расставались и месяц потихоньку выглядывал.

- До нового года пол часа.

- Верно. - Это последнее, что они друг другу сказали до прихода Подонков.