Вария Ажур

Глава 26. Когда-то, чувствуя присутствие покойника.

Артем

Сразу после пробуждения первый вопрос, который посетил Артем, был: «какого черта Нозырская спит со мной в одной постели?»

Почему закинула обнажённую ногу на его бедро, почему сопела, уткнувшись бледной, словно мел кожей в его вторую подушку. Потом, уже полностью придя в себя после сна, он, конечно, вспомнил о прошедшем вечере, дне рождения Евы и о предложении родителей Еве переночевать у них. Только вот, момент того, что спать она должна была именно вместе с Артемом, он так и не припомнил. Не было никаких сомнений, что это решение Ева приняла самостоятельно.

Видимо, ощутив легкость матраса, Ева пробудилась сразу после поднятия Артема. Она разлепила глаза и уставилась на друга сонным взглядом. Затем довольно ухмыльнулась и, потянувшись, выскользнула из-под кашемирового пледа. Девушка была в одном белье, а Артем слишком хорошо ее знал, чтобы не догадаться о конце того вечера. Если Ева пьяна, тратить время на раздевание она не потрудится, а просто лениво рухнет спать. Хоть Артем ничего и не помнил, головная боль настойчиво пыталась ему напомнить об алкоголе в организме.

– Утро доброе. Мне уже бежать нужно, – сказала улыбчивая Ева, смотря на часы.

– Утро паршивое, а бежать тебе никуда не надо. Нозырская, воскресенье, – Артем стал тереть заспанные глаза и зевать.

– Но у меня работа, – сделала грустную гримасу Ева.

– У сутенера кроме тебя никого нет?

– У меня есть и другие подработки.

– Ври больше, – прыснул Артем и стал натягивать на ноги джинсы. Ева последовала его примеру. Больше она ничего не говорила, а молча натягивала лосины, иногда закидывая за спину мешающие ей малиновые волосы, вечно падающие на лицо.

Кухня-столовая оказалась пуста. Мать, скорее всего, еще продолжала сопеть в родительской комнате, а отец уже должен был быть в соседнем городе и проверять, как проходят дела у малого бизнеса. Ева села за большой стол, на место, которое занимала вчера, а Артем стал заваривать им кофе. Открыв банку с зернами, он одарил помещение горьковатым ароматом.

– Ты так и не поздравил меня со свободой. Мне теперь восемнадцать. Отец больше не проблема.

– Да уж точно, – неожиданно для себя усмехнулся тот. – Больше не проблема. Уже как больше месяца.

Что-то неожиданно дрогнуло внутри Артема после собственных же слов. Было попросту сложно принять, насколько плохо чувствовал себя Своров еще несколько дней после тайного погребения Степана Нозырского. Этот мужчина для него ничего не значил. Но Артем прекрасно помнил слезы Евы в тот день, когда оказался в ее доме. Также он мог лишь предполагать, какой была ее истерика, когда она только обнаружила отца мертвым.

– Где мое кольцо? – вдруг не по теме спросила Ева, глядя на тыльную сторону своей руки. – Оно где-то в твоей комнате завалялось. Пойди найди.

– Бегу и спотыкаюсь.

– Ну Артем, пожалуйста, я со вчера сильно устала, – простонала та.

Своров сделал вид, что проигнорировал ее и, когда сделал напитки и со стуком, сопровождающимся жалобным вздохом Нозырской, поставил кружки на стол, направился в свою спальню.

Артем перерыл все в комнате, прежде чем понял, что Ева соврала ему. Нозырская упоминала, что жутко устала с прошлого вечера, хотя всего пару минут назад была готова со всех ног помчаться на работу.

Артем спустился на первый этаж, и, как ожидалось, ни Еву, ни ее вещей там не обнаружил. Сбежала.

Ажур

Родители и дядюшка ещё дремали, когда Дима вышел из своего тёмного логова на свет. Он зашёл на кухню, чтобы выпить чая, и, благо, Стаса не застал. Брат старался не пересекаться с Ажур взглядами. Его хмурое выражение лица можно было списать на сонливость. Как бы то ни было, Дима то и дело щурил глаза и двигал губами, жалуясь на что-то про себя. А его зрачки беспокойно бегали по комнате, выдавая неловкость и смущение. Вот-вот он закинет чайный пакетик в кипяток, утопит его там чайной ложкой и опять скроется в своей пещере до следующей вылазки за пропитанием. Дабы не упускать момент, Ажур наконец заговорила:

– Ты уже выспался?

– Нет, – честно ответил тот. Вид его желал лучшего, и Ажур была уверена, что сама выглядела не менее паршиво. Однако никто из них тратить последний, а для кого-то единственный выходной на сон не планировал. – Мне ещё уроки делать. Хотя, я, наверное, быстро управлюсь.

Дима никогда не пил чай с сахаром. Он любитель крепкой заварки и горького кофе. Поэтому, почему он постоянно мешал чай ложкой, ударяя металл о края кружки и разбрызгивая кипяток по столешнице, Ажур никогда не понимала. Дима отпил немного чая, и Ажур поморщилась, представив, как обжигается язык. Поняв, что брат уже собирается удалиться, она стала судорожно искать в своей бестолковой голове повод для разговора.

– Я тебе когда-то завидовала. Тебе так легко даётся учёба, – начала она и поняла, как же глупо звучат её слова.

– А сейчас, что? Нет?

– Ну, когда тебя перевели в седьмой класс, мне было искренне радостно за тебя. «Вау, маленький гений среди взрослых тупиц». Так учителя говорили.

Дима довольно ухмыльнулся. Он любил похвалу, в этом сомнений не было. И Ажур ощутила сладость победы, поняв, что теперь-то Дима заинтересован и просто так не уйдёт.

Дима скинул одну бровь:

– Правда?

– Да. С другой стороны, мне было даже завидно. Однако и эта зависть, как ты знаешь, продлилась не долго. Я первая, кто понял, насколько тебе тяжело. – Ажур не знала, как именно подойти к разговору об обидчике, поэтому постаралась начать издалека.

Дима сел за стол около сестры.

– Очевидно. А кто ещё? Папа и дядя, которые двадцати четыре на семь пропадают на своей работе? Или мама, которой плевать на меня с высокой колокольни? – Слова брата снова тронули Ажур за живое. Слышать от него последнее было подобно зрелищу кровавой бойни между двумя близкими ей людьми. Это даже не было похоже не стычки Евы и Артёма. Что-то более жестокое. Более ядовитое. Что-то эффективно отрезвляющее после беспокойного сна.

– Ты ошибаешься. Ей не плевать.

– Она говорит всё, что у неё на уме, но почему-то про меня и моё состояние ни слова так и не сказала, – скорее буднично, чем обиженно заявил брат.

Разговор зашёл не туда и Ажур скорее принялась это исправлять:

– Ладно, в любом случае, я имела ввиду, что ты можешь довериться мне.

– Я больше никому не доверяю. Меня даже лучший друг предал. Шептать обо мне сплетни всем подряд. Как по-дружески.

– Всем подряд... – это твои одноклассники? Это они делали? – не вытерпела она. Руки под столом сжались в кулаки, но она знала, что лицо её оставалось неподвижно.

– Варя, – раздражённо процедил он и уткнулся носом в свой чай, улавливая ноздрями горячий пар.

– Слишком близко подошла, согласна, – она потянулась к вазе за печеньем. Немного помяла его в руках, обдумываю что сказать дальше, но есть не стала. – Почему Илья сделал это? Он завидовал?

Дима молча хлебал чай. Он вырвал уже потрескавшееся печенье из рук Ажур и выдал:

– Думай как хочешь, – он стал подниматься с места.

– Это была его инициатива или его просто попросили рассказать что-то?

– Без понятия. – Дима взял кружку с чаем, полную уже на половину, и направился к выходу из кухни.

– Почему вы перестали общаться? – Её отчаянные попытки выглядели жалкими. Ей казалось, что если сейчас она не выдавил из брата ещё слово, то всем её стараниям придет конец. Она окажется беспомощна и таким же станет её брат. Казалось, потолок обрушится на её голову и поднимет белую пыль, из-за которой всему и придёт конец. Она не сможет видеть, перестанет дышать. Ноздри забьются песком от штукатурки, а от образа брата, ступающего к выходу, останется только силуэт, что появляется только когда отпускаешь усталые веки.

– Отвали, – безжизненно и до ужаса грубо ответил Дима, оставляя от себя лишь напряжение и теплоту остатков чая. Он ушёл.

Ажур резко выдохнула, избавляясь от нервов, страха, неловкости и других не ясных ей чувств, тяжёлой ношей скопившихся где-то в лёгких. Она стала прокручивать в голове свои дальнейшие действия, наслаждаясь компанией самой себя. Вихрь подавленности затих, как только она вспомнила о том, что осталась не одна.

– Стас?

– Я тут, – появился он на прежнем месте Димы.

– Он на тебе сидел? – неожиданно для себя усмехнулась Ажур.

– Минуту назад ты выглядела так, будто готова под землю провалиться. А теперь смеёшься? Как же плохо я тебя знаю, Вария Ажур, – украсил свое лицо сверкающей улыбкой Стас.

Ажур его проигнорировала, но через пару секунд прокряхтела:

– Что нам делать дальше?

– Нам?

– Ты не бросишь меня, – утвердительно сказала Ажур.

– Да, разумеется. Просто...

– Что? – привычным ровным тоном спросила та.

– Ты говорила, что Дима – не моё дело. Я же, вроде бы, не должен вмешиваться.

Нахлынули воспоминания о походе к Надежде в октябре. Тогда она действительно сказала так. Было ли это сказано на эмоциях, или за всё время Стас действительно стал для неё ближе, было не ясно. Ажур не стала ничего ему отвечать, а просто вновь окунулась в глубокий океан мыслей и беспокойств о брате.

Надо сказать, в её голове начался настоящий шторм, и она пожалела, что вместо приятных разговоров со Стасом предпочла бездонный океан.

***

Следующей утро отличилось от предыдущего своей привычностью. Такими было почти любое начало дня семьи Ажур. Отец и дядя устраивают в доме суматоху, мать старательно творила очередное кондитерской изделие на кухне, а Дима ворчал и приказывал Ажур скорее «валить в школу». В этот раз так она и поступила, ведь перспектива уйти раньше брата сегодня играла ей на руку.

Наскоро одевшись, она написала Подонкам, что уже выходит и надеется столкнуться с ними по дороге. Артём сообщение не прочитал, а вот Ева, по какой-то причине, его даже не получила.

Не считая Стаса, который оставил от себя только обещание того, что будет оставаться рядом с ней, Ажур шла по потрескавшейся дороге в полном одиночестве. Одноклассников по дороге в школу она ни разу не встречала. На её улице, улице Пушкинская, жили в основном старики и старухи, так как основана она была первой, а значит и являлась самой старой. Не Центральная, а именно Пушкинская улица была причиной образования осеннего города.

Однако, осень уже кончилась. Последний месяц излюбленного времени года сменил первый месяц зимы, а красочные деревья окончательно оголились и уже покрылись инеем. Настойчивый холод и морозный ветер освежал лицо Ажур, а изо рта выходили кольца пара.

С Подонками Ажур так и не столкнулась. На этот раз она вышла слишком рано. И сделала это не спроста. Где сейчас должны были проходить уроки у бывшего класса Димы Ажур не знала, да и не видела в этом необходимости. Главное, что она имела представление о расписании нынешнего. Плевать за что, плевать почему. Из-за зависти, личных счетов или чего-то другого. Ярость обвивала Ажур, словно гигантская анаконда, и была готова перекрыть ей воздух в безжалостных удушьях. Ажур шла по коридорам школы с привычно безразличным лицом. Она продолжала оставаться просто Варией Ажур, пока не заметила кучку одноклассников Димы, столпившихся у кабинета биологии. Она остановилась поодаль, предвкушая момент, когда примет облик подонка.

– Задрот опять придёт поздно? – прямо перед ней, вдали ото всех стояли два восьмиклассника.

– А ты думал? Как обычно.

– Когда у нас будет на него время? Перед физикой? – в ответ парень в пиджаке ухмыльнулся:

– Хана этому малолетке. Пусть занимает свое место. В начальной школе. Или вообще пусть на родину валит. К своим. Во Франции же либерализм? Пусть там блестящим умом светит.

– И предпочтениями, – разразился хохотом другой, с неестественно белыми волосами, а его друг подхватил.

Ажур была не на много выше них, но всё рано чувствовала, как, будучи охваченной злостью и уверенностью, будто возвышалась над ними. Нацепив на лицо ухмылку, девушка подошла ближе, медленным движением подняла руки позади блондина и, испугав парней громким хлопком над ухом одного, накрыла их плечи своими ладонями. Крепко сжала и заставила восьмиклассников обернуться.

– Болтаете, ребята? О чем? – Она ухмыльнулась. Надо сказать, Ажур даже не умела так улыбаться до встречи со Стасом, улыбку которого она стала видеть чуть ли не каждый день.

– Э. Ты кто? – спросил блондин.

– Кто я? – изобразила удивление та. – Слышали про Подонков?

– Че? – не понял он.

– Тройка из одиннадцатого класса. Тиран, извращенка и крыса. Не видел никогда, но слышал, – сказал пиджак, немного подумав.

– Что ж, это радует. Приятно познакомиться, парни, – протянула им левую руку она, заводят правую назад. – Вария Ажур. Французская крыса.

Не успели парни опешить от знакомой фамилии, как получили кулаком по лицу. Сначала он влетел в нос блондина, а потом и в скулу парня с пиджаком, который, по-видимому, даже ничего не сообразил. Их одноклассники сразу заметили начавшуюся потасовку и подняли шум.

– Эй, че происходит?!

– Эта баба Говорова и Крестовского ударила! – орали все. Кто-то неуверенно хотел подойти, кто-то с превеликим интересом наблюдал за происходящим.

Блондин уже собирался пойти в атаку, однако Ажур прижала обоих к стенке прежде, чем началась драка. Матерные слова посыпались из парней, пока Ажур не выдавила из них стон, сильнее надавив на грудную клетку обоих. На вид Ажур была кошмарно худой и хрупкой и, в действительности, так оно и было. Она бы не смогла вот так удерживать двух здоровых парней, если бы не их растерянности и поддержка Стаса. Советский, будучи невидимым, позволял Ажур пользоваться собственной энергией, из которой состоял целиком и полностью. Их руки слились в одно целое, и Ажур дала Стасу возможность взяться за управление. Парень сам предложил ей эту грандиозную идею. Сам продемонстрировал умения делиться собственной энергией и сам сейчас показывал их на деле.

Ажур склонила голову между ними так, чтобы только они услышали её шёпот. Ровный и безразличный тон. Совсем будничный. Чем и пугал.

– Хоть пальцем его тронете, и навыки, что были получены вами с рождения, будут магическим образом утрачены. Думаю, вас мало порадует перспектива передвигаться на инвалидной коляске и питаться жидкой едой через трубочку. Если же окажется так, что вы будете не против подобного исхода событий, я с превеликим удовольствием познакомлю вас со свои другим, главным Подонком и, с недавнего времени, членом всеми известной Банды. – Ажур отдалилась от них, словно хищник, решивший пощадить напуганных зайцев, и сказала уже в полный голос: – Передайте остальным засранцам, вроде вас.

– Что ты здесь забыла?! – заорал неподалёку от неё Дима, который, по-видимому, вышел из дома раньше, чем обычно. Он не должен был знать о намерениях сестры и не должен был видеть всё воочию. Но он пришёл. Ажур не знала, что это значило. Хорошо это или плохо. Она была намерена просто положить конец всему скверному, что происходило с её братом. И она сделала это. Все остальные крайности не должны были иметь значения.

Ажур не стала даже смотреть на брата и, толкнув кого-то из столпившихся восьмиклассников плечом, удалилась. Что не говори, а шуму Ажур подняла не мало. Все продолжали приходить в шоке. Ажур уловила боковым зрением, что Дима не двигался с места. Не смотреть на него было сложно, ведь Ажур и понятия на имела какие чувства сейчас испытывал брат. Настолько он злился на неё и злился ли вообще.

Она уже заворачивала за угол, а обернуться так и не осмелилась. Понимая, что этого делать и не нужно, она просто делала новые шаги. Ведь, что бы сейчас плохого не сделал и не сказал ей Димка, всё это было бы на эмоциях, а значит и не имело веса. Но этим она себя лишь утешала. Ведь на собственной шкуре знала, что всё, сказанное на эмоциях, всегда было жестокой, но самой правдивой правдой, какая вообще могла существовать.

Внезапно, когда Ажур уже скрылась из поля зрения восьмиклассников, она почувствовала на спине чье-то прикосновение. Длинные руки обхватили талию в крепких объятьях, а горячие дыхание окатило её затылок. Дима уткнулся лицом в кудрявые волосы сестры, сжал в руках ткань рубашки так, что мог бы легко вырвать хилую золотую пуговицу, и так же неожиданно отпустил. Через секунду Дима умчался. Рубашка Ажур расправилась и помялась длинными худыми руками, а волосы на голове растрепались. Ажур боялась даже прикоснуться к одежде. Ей казалось, что если она поправит это чёртову рубашку, то тот миг пропадёт, будто его никогда и не существовало. Или он окажется всего лишь иллюзий, выползшей из её наивных надежд и мечтаний.

Еще минуту Ажур стояла на месте. А может быть и больше. Она не двигалась, пока не ощутила, как кто-то потянул её за кончик уха. Это мигом отрезвило и вернулось её в реальность. Ажур обернулась, а надежде увидеть за спиной Стаса, но не обнаружила там ничего, кроме пустоты. Она его не видела, зато чувствовала. Хоть и отчасти. Ажур была искренне благодарна Стасу, но отчего-то не была намерена говорить этого вслух. Может, Дима заразил её гордостью? А может, просто потому что понимала, что он и сам прекрасно об этом знал.

Дима

Из глубоко детства у Димы осталось совсем намного воспоминания. Когда он закрыл глаза и с головой окунался в пропасть всего былого, то темнота под закрытыми веками могла смениться лишь несколькими моментами. Первый – Дима ощупывает лицо старшего брата, с диким любопытством сминая его пухлые детские щеки и потрагивая нос. Второе, – лёжа на спине он смеется над нависшим над ним лицом матери. Её тёмные волосы, как железные прутья укрывают его по бокам, словно провинившегося пленника. Выражение её лица было невозмутимым, а от того, видимо, и до жути смешным. Третье воспоминание – это объятья дядюшки, суета отца, не понимающего как успокоить Диму, льющего уже третью реку солёных слез и, точно такое же как у матери, безразличное лицо сестры. Однако, несмотря на имитацию равнодушия, Варя говорила и говорила, говорила и говорила, стараясь уговорить отца доверить истерику Димы ей.

На этом воспоминания из глубокого детства заканчивались и проявлялись более яркие и точные картины. К примеру, моменты, когда Дима, чуть ли не лопая со смеху и нахлынувшего веселья, катался на спине сестры, дяди или отца, запомнились ему отлично. Или, когда брат впервые показал ему, как собирать конструктор. Когда впервые от начала и до конца самостоятельно прочитал целую книгу. Когда игрушки на полках сменились энциклопедиями о животных, растениях и бактериях. Когда Миша пролил на него горячий чай, а потом раздул из мухи слона и вместе с Варей стал истерить куда сильнее самого Димы. Помимо воспоминаний с членами семьи в пример можно было привести крестного брата, Артёма, на которого Димка всегда ровнялся, и Еву, лучшую подругу сестры и первую наиглупейшую любовь Димы, которая прошла также быстро, как и началась. Что уж говорить об одноклассниках и лучшем друге, Илье, которые оставили не малый след в становлении Димы таким, каким он тогда был. И больше всего Диму волновало то, что ключевое слово в ранее сказанном – это «был». Он далеко не был глуп и прекрасно понимал, что с возрастом дети меняются. Так всегда было и таковым остаётся. Только вот Дима видел чёткую грань между значениями «вырасти» и действительно «измениться». Сам он прекрасно осознавал, что что-то в его жизни поменялось. Что-то моментально поставило на его былой жизни крест. Но что именно? Тот день, когда погиб Миша? Несомненно, потеря брата сказалась на всей семье и Диме в том числе. Однако главной причиной, по которой он, вместе с отцом, просил дядюшку Николаса остаться в Агурзк-Йай, была Варя. Миша тогда подозрительно быстро покинул его мысли, потому что перед Димой встала новая преграда. Сестра. Весь тот катастрофический месяц пустой взгляд Вари наводил на Диму в тысячу раз больше ужаса, чем банальное осознание смерти брата. Ему было попросту не до скорби.

В её комнату было не пробраться. Родители множества раз просили Диму позвать сестру за стол на завтрак или обед. Иногда у него даже появлялись сомнения, слышит ли Варя его вообще, или попросту игнорирует. Дверь всегда была на замке, а во дворе под окнами валялись пачки сигарет. Причём совсем новые, даже не распакованные. Забираясь по трубе на второй этаж, он пытался разглядеть хоть что-нибудь через толстые бежевые шторы, а когда у него это удавалось, удивлялся, что Варя совсем не откликается на стук в окно и его громкие попытки удержаться на трубе ещё секунду.

Так или иначе, Дима всегда старался заботиться о сестре. Перед уходом в школу, вернуться в которую у него удалось значительно скорее Вари, он оставлял под дверью бутерброды или косые и местами горелые оладьи, готовить которые он так и не научился. Какого же он был рад, когда не находил еду на том месте. И до чего же внутри был счастлив, когда Варя согласилась на общение с нанятым дядюшкой психологом.

Постепенно всё налаживалось. Дверь в комнату Вари всю реже оставалась закрытой, а её стул за кухонным столом – пуст. С каждым днем сестра была всё ближе к тому, чтобы выйти на улицу и увидеть своими глазами тот участок за двором, остатки от залы на котором всё ещё можно было разглядеть. Каждый час его и её жизни. Каждая секунда, которую она подпускала брата или кого-либо ещё к себе. Каждое мгновение, тёплыми ладошками на спине, сминающее потную одежды в горячих как пламя объятиях. Каждая возможность видеть в её глазах былое спокойствие и умиротворение. Всё это, скопившись в пьяном удовольствии воспоминаний, осталось в его памяти навсегда.

Беспокойства о сестре покинули его в конце октября того же года. Со смерти Миши прошло всего чуточку больше месяца. Всего тридцать с лишним дней. И эта маленькая цифра всплыла в его сознании словно буёк в море. Совсем недавно Миша был ещё жив. Радостный двенадцатилетний мальчик с зачаровывающей улыбкой на лице и скейтом в руках бегал по заднем двору, тщательно ища место для нового трюка, который он высмотрел где-то на просторах интернета. Он его повторит и засияет ещё больше, услышал аплодисменты дорогой семьи.

Но его больше нет. И он никогда не вернётся. Не проводит Диму в школу и не сворует для него фирменные печенья материи из кухни. Не будет по-дружески тягать Илью за большие уши. Не станет слёзно умолять сестру взять его с собой на прогулку и не будет нежно звать её по имени.

В один вечер чувство горя и тоски нахлынули на Диму, подобно урагану в пустом поле. Перед глазами мелькали тысячи картинок, сохранившихся в его памяти с того самого дня. Диме было девять, когда он впервые запер дверь на замок. Он не хотел, чтобы сестра видела его слезы. Не хотел, чтобы история повторилась. Чтобы сестра потратила все свои силы, нервы и отголоски чистого сознания на заботу о Диме. Ведь тогда он действительно ощутил, что теперь сам падает в эту бездонную пропасть отчаяния. Он почувствовал боль смерти близкого. Действительно осознал то, что больше не увидит человека, с которым прожил всю свою, на тот момент ещё совсем короткую, жизнь.

Слёзы катились градом, а мысли Димы были заполнены словами: «Так вот что чувствовала Варя». Но теперь не в его голове больше не появлялось вопросов о том, как помочь сестре. Он не думал, как себя чувствует Варя или как бы помочь ей справиться горем, с которым в итоге и сам не оказался в состоянии совладать. В тот день он спрашивал у судьбы одно: «Разве он должен был умереть?»

Он сказал эти слова вслух и с тех пор не мог избавиться от мыслей о брате. Спустя год, два, три. Он не мог забыть о Мише даже по сей день. Да и попросту не понимал почему вообще должен о нем забывать. Будто бы его никогда и не существовал. Но он был. Был когда-то. И есть сейчас.

С того самого вечера и вплоть по сей день Дима не мог избавиться от чувства присутствия покойника. Он будто всегда находился рядом с ним и того было достаточно, чтобы попросту потерять возможность забыть о былой тоске. Первые недели это даже не настораживало Диму. Это казалось чем-то нормальным, каким и должно быть. Запах, сохранившийся в доме и чувство присутствия, которое тоже должно было отпечататься среди всех стен дома. Всё это долго оставалось в доме покойника первое время. Но лишь первое и исключительно в пределах дома. А чувство его присутствия не покидал Диму даже в школе. И с каждым днем, с каждым месяцем, с каждым годом оно усиливалось и всё сильнее походило на правду.

Дима чувствовал, как начинает ехать крышей. Временами это действительно выводил его из себя. Как бы он не пытался убедить себя в том, что происходящее не может быть реальностью, всё было бестолку. Он помнил скрежет в углу комнаты. Помнил, как просыпался от странных шорохов из разных частей комнаты. Но действительно страшные вещи стали приходить совсем недавно. Сразу после того, как в начале сентября он увидел Илью, говорящего одному из его одноклассников всякую чушь. Неуравновешенный француз из семьи психов, лишённый традиционных норм. Брат Крысы из Подонков. Трусливый ботан. Книжный червь. Всё это дерьмо, только в более грубой форме, лилось из уст когда-то самого его близкого друга. Дима перестал ходить с ним в один класс год назад. И с тех пор, несомненно, многое поменялось. Тем не менее, почему Илья так поступил и с какими целями, Дима не понимал. Даже если его подкупили. Разве Илья мог вот так взять и распустить о человеке ужасные слухи? И не просто о человеке, а о бывшем лучшем друге? Как оказалось, мог.

В тот момент Дима не был верен своими глазам и чувствам. Хотелось выбросить увиденное из головы. Забыть о том, что только что видел и слышал. И никогда не вспоминать о том, как Илья, оперившись спиной о кирпичную стену школы, с безразличны выражением лица делился всем, что когда-то было сказано ему по секрету. Дима доверял ему, а он воспользовался чужими тайнами ради... Ради чего? Всё представление о Илье, прошлом и о доверии рушилось прямо перед его глазами на осколки жестокой правды.

Когда настоящий одноклассник Димы, что до этого говорил с Ильёй, удалился, Дима даже не смог сдвинуться с места. Неподалёку стоял Илья. А Дима просто смотрел на то, как друг медленно поворачивает голову в его сторону, и был готов быть пойманным с поличным. Так бы и было, если бы не неведомая сила, что плеснула кровь из носа Ильи. Меткий и сильный удар пришёлся по его лицу. Дима продолжал приходить в полнейшей шоке, пока нечто подобное не случилось и с ним. Его отбросило в сторону, за угол школы. Ноги заплелись, а небольшая ямка во дворе школы, наполненная дождевой водой, встала перед ним преградой. Дима потерял равновесие и плюхнулся на пол, ударившись правым плечо, которое потом болело ещё пару, тройку дней. Далее он наконец опомнился. Подхватил намокший рюкзак, летевший с его плеч и рванул прочь, не желая попадаться на глаза Илье.

С тех пор над Димой начали издеваться. Затащить его в туалет, окунуть головой в унитаз, насильно запихать в зубы сигарету и заставить вдыхать отвратительный дым вместе с ними, а потом потушить сигарету о его запястье становилось уже чем-то привычным. Однако временами Диму пробирало на смех. Когда их сигареты по магии отлетали в окно и попадала прямо на физрука, проводящего разминка за школой. Когда лбы двоих обидчиков сталкивались по необъяснимым обстоятельствам, или когда промахивались и разбивали костяшки о плитку, в попытках ударить Диму по лицу. Банальные совпадения ли это? Или совместимость чёрной полосы ребят и удачи Димы? Его уже не волновало. По возвращению домой всегда были лишь слезы и крики в подушку. Но он был рад, что рядом с ним всегда есть что-то, что помогает ему не чувствовать себя таким уж слабым и одиноким. Да, была сестра. Видимо, настала её очередь беспокоиться о брате. Однако на тот момент больше всего Диму пугало то, что поперёк всем её нынешним проблемам встанет ещё и он. А становиться очередной сложностью на её пути он точно не желал. Не хотел, чтобы сестра страдала и переживала. И, как оказалось, все его попытки отгородить от себя сестру кончились тем же.

Пути назад уже не было. Как ни как, Варя спасла его. И включать гордость было уже бесполезно. Он больше не мог сдерживать внутри себя все чувства за маской безразличия и гордыни. Не был способен прятать страх, тоску, слезы, злость, обиду, разочарование, внутреннюю слабость и искреннюю благодарность. Ему протянули руку, а когда Дима от неё отказался, его заставили сжать её с ужасающей силой. И теперь Дима точно знал, что не отпустит эту тёплую ладонь, что наградила его силой на сражение и силой дать волю эмоциям. Сегодня он обнял Варю, потому что не хотел ничего сильнее.