Глава 25
Глава 25. Когда-то, собирая душу брата по крупицам.
Когда-то тогда.
Ева сжимала в кулаке ткань пиджака отца. Вокруг были люди. Знакомые и незнакомые. Грустные и безразличные. Кто-то тихо лил слезы, смотря на то, как в землю опускают массивный гроб. Кто-то рыдал в голос, а кто-то зевал, лишь иногда делая вид, что искренне скорбит.
Слёзы стекали по щекам отца и падали на землю. Звука их падения не был слышен из-за рыданий и шмыганья носа, исходящих отовсюду, однако Евы представила этот глухой удар об песок и сдавленное дыхание отца, изо всех сил скрывающего отчаянные и скорбящий стон, так и норовящий вырваться из горла.
Ева долго думала, а нормально ли то, что они не испытывает никаких чувств? Не ощущала потери чего-то важного. Может, оно и не было таким уж важным? Мачеха никогда не была для неё объектом любви и ласки, однако, глядя на других, безразличных, но в тоже же время старающихся изобразить грусть утраты, её атаковали тысячи вопросов. Обязана ли она притворяться, как и другие? Грустить, может, даже плакать. А если и обязана, то почему?
После смерти мачехи отец Евы спился и стал страдать алкоголизмом, вызванным неутолимой болью утраты. В результате поменялся образ жизни на только Степана, но и самой Евы. Она помнила, как больно было приходить домой после школы и видеть одну и ту же, уже въевшуюся в память, картину. Пустые бутылки, осколки, липкий пол, запах перегара и храп пьяного отца, распластавшегося на полу. О какой работе могла идти речь, если Степан Нозырский даже не мог оставаться трезвым больше одного дня. В итоге, необходимость зарабатывать упала на плечи дочери.
Сначала ничего особенного, обычные подработки, на которые ходили и другие подростки, не имеющие таких проблем, как Ева. Лучшим опытом была работа в «Василисе». Правда, желающих работать в новеньком кафе было отвалом, поэтому хозяйка предпочла выбрать на роль официантки кого-то более зрелого, а Еве поручила отмывать общественный туалет. Одна подработка сменялась другой, и Ева даже не успевала привыкать, как, либо её увольняли, либо она находила что-то более практичное и уходила сама.
Родители Варии и Артёма предлагали финансовую помощь, но Ева, будучи поглощенной собственными законами и принципами, не соглашалась ни на какие подачки. Она справится со всем одна. Она никому не позволит сделать из неё беспомощного ребёнка, не способного прокормить себя и её ничтожества отца.
Что заставило Еву принять решение зарабатывать не самым должным образом, она и сама не знала. Эта идея пришла ей в голову спонтанно и, на тот момент, казалась вполне здравой и выгодной. Возможно, её мозг работал так, как не должен был, из-за переизбытка стресса и вечной усталости. Ведь потом, когда она уже влилась в работу, необходимость подрабатывать и учиться днями на пролёт ушла на нет, а нагрузка снизилась, Ева действительно стала задумываться о своём ментальном здоровье. Было ли это решение таким здравым, каким казалось до этого? Все сомнения ушли, когда появились последствия. Отвращение к себе ни раз наталкивало на мысли о конце. Ева чувствовала, как действительно сходит сума. Как тускнеет с каждым годом. Как по несколько часов, вместо сна, смотрит в одну точку без перерыва, при этом не думая ни о чем.
Ажур
Что делать с учителями Ева и Ажур так и не решили, зато Артём, в тайне от всех, поговорил с родителями, которые, в свою очередь, убедили директора школы не затрагивать тему семьи Нозырской. Решение было очевидным, но до чего же, наверняка, сложно было Артёму попросить родителей о чем-либо. Своров предельно ясно дал подругам понять, как отнеслись к его неожиданной просьбе родители, когда он, вместо ответа на их вопрос, просто прожег подруг гневным взглядом. Должно быть, родители были шокированы и, без сомнений, рады. Ну, а это мало радовало Артёма, столько времени избегающего какого-либо общения с ними.
Степан Нозырский не имел ни работы, ни паспорта, ни какого-либо другого доказательства его существования. Так что проблема с законом уходила за задний план.
Спустя неделю Стас, как и обещал, объявился, а Ева стала считаться совершеннолетней. Отпраздновать день рождение Нозырский в доме Своровых предложила мать Артёма – Валентина. Дни рождения – единственная возможность родителей Подонков, а точнее, Артёма и Ажур, провести время вместе, как в старые добрые.
Всё шло как никогда хорошо. Пьяные родители что-то бурно обсуждали за столом, Подонки доставали Димку, не прекращающего тихонько возмущаться о том, как же его все достали.
– Да всё, хватит! Не лапай меня, извращенка! – верещал Дима.
– Я просто обнимаю тебя, пупс. Ты же любишь обниматься. Нечего при взрослых стесняться, они на тебя даже не смотрят, – смеялась в ответ Нозырская.
– Зачем я вообще сюда пришёл? – в который раз шептал он.
Артём, опираясь локтями об стол, подался к Ажур:
– Можно вопрос?
– Да? – недоверчиво скривилась она.
– Зачем я сюда пришёл? – в ответ Ажур толкнула Артёма, и он со смехом снова рухнул на свой стул.
– Прости, совсем забыла, что дома ты обычно не ночуешь, – фыркнула она. – Пожалуйста, не делай так, он и так уже почти твоя копия. Пирсинг, эти большие худи... Он в них как в мешке.
– Знаешь ли, я может оверсайз и ношу, но размер беру свой. Кто его одевает? Он че, сам по магазинам шастает? Можно ему Нозырскую на подмогу взять? Она точно его стилю научит.
– Я думала это ты ему свои даёшь. Они и правда слишком большие.
Артём внезапно подался влево и щёлкнул пальцами возле уха Димки, дабы привлечь его внимание. Тот вынул из уха наушник, отлип от телефона и поверну на того подбородок.
– Димас, в доме жарко, – сказал Своров.
– Спасибо за информацию.
– Сними это. Я надеюсь, под толстовкой что-то есть?
– Да не, мне нормально.
– Нормально, это размер Артёма. Снимай, тут правда жарко, – подала голос Ева.
– Нозырская! Ты охренела? – крикнул Артём.
– Фу, я ухожу от вас, – Дима спрыгнул со стула и направился к лестнице на второй этаж.
Ажур сделала глубокий вдох и выдох, дабы успокоиться. Дурдом, никак иначе. Валентина Сворова весело смеялась под действием алкоголя, Ажур-старшие, Мартин и Николас, активно поддерживали с ней беседу, а серьёзные Ирина Ажур и Юрий Своров отличались удивительным спокойствием, ведя отдельную от них беседу. Казалось, все уже давно позабыли о причине их сбора и имениннице, заскучавшую после ухода Димы.
– Мне вернуть твою игрушку? – ухмыльнулась Ажур, глядя на забавное обиженное лицо Евы. Та сразу засияла и активно закивала.
Ажур поднялась с места и, надевая на ноги домашние тапочки, с раздражающим шорком последовала по пути Димы, ступая по узкой, неудобной лестнице, покрытой скользким лаком. Позади гул, смех и рокот. Даже к лучшему, что Ажур покидает место зарождения раздражающих звуков. Возможно, именно за этим она и поспешила наверх, якобы с целью вернуть Диму. Признаться, она сама плохо себя понимала.
На втором этаже дома находились спальни, среди которых была и комната Артёма. Именно там, что не удивительно, оказался Дима. Он сидел на корточках около кровати и держал в руках телефон. В тёмной комнате загорелась вспышка. Димка делал фото.
– Ты что тут делаешь? – с ходу спросила Ажур. – По тебе Ева соскучилась.
Тот, в свою очередь, проигнорировал вопрос сестры, и вместо этого, ухмыляясь, задал встречный:
– Варь, у Тёмы есть девушка? – довольно прищурился он, кивая в сторону комода.
– Нет, вроде.
– С кем же он тут, тогда, интересно, развлекается? – он держал в руке пачку презервативов. Ажур глубоко вздохнула и, выхватив из его рук находку, бросила на тумбу.
– А тебе, что, дело есть? Сам не догадываешься?
– Догадываюсь, – ещё шире улыбнулся тот.
– Вот и не трогай. Идём вниз?
– Нет, там скучно.
– Да, точно, тут же веселее.
– Варя, иди уже.
Ажур закатила глаза и уже собралась выполнить его прихоть, но вдруг села на кровать рядом с Димой, уже успевшим расположиться на мягкой постели Артёма, уложив вытянутые ноги прямо на подушку.
– Я поговорить хочу, – призналась она.
– О чем? О школе?
– Ты всё ещё не обзавёлся друзьями?
– Почему ты так хочешь говорит о месте, которое сама проклинаешь днями на пролёт?
– Дима.
– Ну что? Чего ты опять прокопалась ко мне? – Димка не на шутку разозлился. Казалось, даже в темноте она разглядела то, как его лицо покраснел от ярости. – Хватит доставать меня!
– Почему ты так заводишься? Что-то точно случилось.
– У меня ничего не случилось. У тебя что-то случилось! Ты приставучая, доставучая, прилипучая и вообще... Я понимаю, почему Ева и Артем не общались с тобой целое лето! – надо сказать, брат задел Ажур за живое. Она прекрасно знала, что порой невыносимо надоедливая. Но беспокоило её сейчас не это. С Ажур это случилось прямиком с рождения. В случае же Димы, носить мешковатую одежду и делать пирсинг — это, конечно, не предлог, но эта слишком агрессивная реакция на школу вызывала подозрения.
Разговор в октябре не дал Ажур полной картины о жизни Димы. Пропасть между ней и братом была слишком огромна из-за его скрытности. Казалось бы, Ажур всегда с ним рядом. Они спали под одной крышей, переживали одну боль, были связаны кровными узами. Но насколько же Ажур была далека от представления Димы. Подростки могут меняться до неузнаваемости за считанные дни, и поделать с этим ничего нельзя. Разве что, как можно чаще стараться обновлять страничку личности брата. Следить за изменениями Димы, чтобы не оказываться на до того огромном расстоянии, что оказаться не способной его догнать.
– Я могу не трогать тебя, если ты так хочешь, – Ажур состроила немного сердитое, но в тоже время больше безразличное лицо. – Одного лишь прошу. Не провоняй потом комнату Артёма и сними толстовку.
Дима посмотрел на неё изумленными глазами, но потом изобразил недоумение.
– Хорошо, – и Дима стал раздеваться. Под толстовкой оказалась майка. Это заставило Ажур ещё больше задуматься о его упрямстве.
Дима сел спиной к стене и залез в телефон. Свет в комнате включился.
– Ева водки хлебнула. Она сейчас истерику закатит без Димаса, – появился в дверном проходе Артём.
– Ну вот ты его и уговаривай. Он сам ее чуть не закатил.
– Я все слышу, – напомнил Дима, хотя никто и не забывал.
Артем бросил суровое «ясно» и скрылся, не забыв вновь щелкнуть выключатель. Тусклый желтый свет пробирался в комнату через щель, оставленную полузакрытой дверью, и падал прямо на Диму, который, в свою очередь, не слишком был этому рад, так как сердито корчился и щурил глаза. Ажур обратила взор на его голые запястья. Длинные рукава и тьма их больше не скрывали. Два маленьких выжженных кружка на каждой руке облились светом и заставили Ажур ощутить до ужаса знакомый запах дыма и гари. Именно этот отвратительный запах жженой плоти и волос пришел ей в голову сразу после воспоминаниями о кошмарном лете.
– Дим, что это? – невзначай спросила Ажур, хотя хотела промолчать.
Дима сразу замешкал, но, в тоже время, он выглядел так, будто пытался изобразить глухого. Проигнорировав вопрос сестры, он продолжал смотреть в телефон и делать вид, что никого не видит и не слышит. Ажур подошла ближе, попыталась схватить его за запястье, но Дима наконец зашевелился и отпрянул. – Что это? – уже более настойчиво повторила свой вопрос она.
– Отвали, сказал же! Почему ты не уходишь, если я прошу? – его глаза намокли и уже вскоре по щеке побежала слеза. За ней еще одна, а за ней и следующая.
– Это от окурка? Сигареты? Дима! – теперь она почувствовала влагу своих глаз. Выпучив глаза настолько, насколько это было возможно, она постаралась сдержать слезы. Ажур обещала Мише. Обещала, в первую очередь, себе, что не станет больше плакать. Три года назад она потратила свой лимит на слезы, так что больше не имеет на них право, за кого бы там они не были пролиты.
– Не смотри на меня! И уйди! – последнее слово он прошипел сквозь зубы, да еще с какой ненавистью. С такой, какой Ажур еще его еще не видела за двенадцать лет его жизни. От этой ярости она вздрогнула и сбежала. Не ушла, а сбежала. Она не захотела смотреть на слезы и злость брата, за что ненавидела себя на тот момент. Она поступила так, как не должна была поступать. И прекрасно знала это. Но Ажур все равно продолжила мчаться к лестнице, не желая даже оглядываться. Дать волю слезам она не могла, а потому все силы сначала ушли на то, чтобы их сдержать, а потом уже на невыносимо беспокойные мысли о Диме.
Остаток того вечера Ажур провела словно на иголках. Артем, единственный, оставшийся трезвым, заметил это и одним взглядом показал, что позже ждет объяснений. Под конец праздника взрослые все же вспомнили про именинницу, по очереди сказали тост, кто красноречивый и вдохновляющий, кто, как Ирина Ажур, вялый и мало заинтересованный. Еву пригласили переночевать у Своровых, она же, без колебаний согласилась и позвонила Инне. Правда, Ажур сомневалась, что соседка Нозырской поняла хоть что-то из ее пьяных речей, однако это, очевидно, никого не волновало. Семья Ажур вручила скромные подарки и, кое-как добрались до дома. По дороге Ажур старалась не смотреть на брата. Да и он поступал так же.
***
То утро воскресенья отличалось от предыдущих. Обычно, с семи утра, а то и раньше, дом уже кишил жизнью, но, так как похмелье и усталость после праздников никто не отменял, такие утра тоже иногда случались в семье. Ажур проснулась из-за Стаса, который, по его словам, разбудил ее абсолютно случайно. Попытаться закинуть плюшевого зайца обратно на полку и попасть Ажур прямо в голову, это, конечно, еще надо постараться. Но в неуклюжести Стаса она ни капли не сомневалась.
– Ты видел, что было вчера? – спросила Ажур на кухне, наливая из графина себя воды.
– Обижаешь, – сел рядом на столешницу Стас. – Весь вечер за тобой по пятам ходил.
– Было бы чем гордиться, сталкер.
– А теперь правда обижаешь, – Стас изобразил, как по его щеке катится слеза, и сделал грустное лицо.
– Что думаешь о Диме?
– Что кто-то издевается над ним в школе. Я уверен. Поняла бы, если б училась одиннадцать лет с тираном.
– И так понимаю.
– Тогда почему спросила?
– Надеялась, что ты предложишь более позитивную версию. Но ты тоже чертов реалист.
Стас немного помолчал, задумчиво глядя на нее. Ажур помыла стакан, с которого пила, и села за стол.
– Что будешь делать? – серьезно спросил он.
– Для начала приду в себя. Я почти у финиша, поэтому можно включать мозг. Помню, Дима говорил, что Илья распространял слухи о нем. То есть, намекал. Прямо он мне так ничего и не сказал.
– Значит, ты не можешь быть ни в чем уверена? – в ответ Ажур кивнула.
Самой сложной частью ее назревавшего плана был разговор с Димой. Он, как и обычно, на контакт идти, без капризов, вряд ли станет, поэтому Ажур следовало где-то напастись нервами и терпением, что, без трудностей, тоже было почти невыполнимо.