Вария Ажур

Глава 24. Когда-то, тайно хороня.

Ева

Ева навсегда запомнила ту глубокую ночь, когда после работы пришла домой и обнаружила своего отца мертвым. Изначально она, конечно же, не придала значение его неподвижности, от которого даже мухи не стеснялась на него оседать. Он опять напился и отключился. Ничего нового.

 Наскоро приняв душ, Ева попыталась разбудить его, чтобы в очередной раз попытаться впихнуть в него лекарство. Не получилось. Она пощупала пульс и отпрянула, так и не найдя его. 

Не было никаких эмоций. Ни единый нерв ее лица даже не шелохнулся. Тихо, насколько это было возможно, она прошла в спальню и легла спать. Наверное, это была защитная реакция, потому что ранним утром, проснувшись и полностью все осознав, Ева начала истерить. Руки и колени задрожали, голос хрипел, а город болело от слез. Холодный пот стекал по её спине, а тошнота наступала из-за отвратительного запаха гнили. Несколько часов она не успокаивалась и билась в агонии, пока в её мозгу снова что-то не щёлкнуло. Опять пропали все чувства. Вокруг не было ничего. Пустота. Даже Евы не было. И стало легче. Легче, от осознания того, что её больше нет. Однако слезы мигом вернулись, как только она поняла, что всё это лишь блаженная иллюзия.

Девушка умыла лицо холодной водой. Включила сильнее печь и, всеми силами стараясь не смотреть в сторону дивана, вышла на улицу. Денег на телефоне не было. Нужно было позвонить Варии. Поначалу Ева даже хотела всё ей рассказать, но, вспомнив свой принцип, воздержалась. Подумав про подругу, ужасная мысль о конце покинула Еву. Она вспомнила про Стаса. Про того, кого не должно было существовать. Представила другую жизнь. Такую, какой она её видела в своих снах. Обычную. Как у Варии или Артёма.

Телефон, как на зло, разрядился, а зарядка осталась в доме, возвращаться в который Ева больше не желала. Она вспомнила про Инну, соседку, которая переживала за нее, как за собственную дочь. Предлагала ей переночевать у себя, когда уставший вид той списывала на то, что отец по пьяне причиняет ей боль. По утрам у Инны была по плану прогулка по Красному парку, поэтому, без лишних сомнений, Ева направилась туда.

Первую половину пути голова была забита мыслями. Не всегда здравыми. Она думала и не понимала, почему человек, которого она так ненавидела, вызывал у неё такие эмоции. Сколько слез было пролито из-за того, кто испортил её жизнь. Как оказалось, невозможно ненавидеть человека, который тебя любил. Отец никогда не делал ничего плохого намеренно. Он говорил, как сильно любил Еву и, хоть тот был пьян, звучали его слова намного искренней, чем могли бы звучать из уст кого-либо ещё. Он держал обещания, данные дочери. Не долго, но держал. Он пытался ей угодить. Не из принципов или долга, а потому, что действительно любил. Потому что был отцом, сломленным и убитым, давно потерявшим смысл своего существования, но не забывшем о последней живой кровинке в его сердце, которую восхвалял горькими речами с очередной бутылкой спирта в руках.

Слезы снова подступили. Ева попыталась проглотить комок в горле, но в итоге, ненароком сломив внутри последнюю плотину, только сильнее зарыдала. Сжимая кулаки, она попыталась угомонить дрожь, но попытки её успехом не увенчались, пока не пришлось вспомнить про то, куда и зачем шла.

В Красном парке Ева отыскала Инну и смогла дозвониться до Варии. Во время разговора с подругой она снова растрогалась и случайно дала волю слезам. Соседка, разумеется, заметила это, и не оставалось ничего, кроме как бессовестно соврать. С того времени Нозырская стала жить у Инны. Ева осмелилась зайти домой вечером того же дня и забрать необходимые вещи, что было для неё настоящим подвигом.

Шли дни. Недели. Инна не говорила про отца ни слова. Она была слишком хорошей женщиной для того, чтобы жить на том полу заброшенном участке, окружённый лесной полосой, напротив поля с подсолнухами. Инна не заслуживала жить на одной территории с теми отбросами, что были там. Не заслуживала терпеть Еву, знать её и Степана Нозырского. Она точно та, что заслуживала другой жизни. Оттого Ева часто считала себя недостойной многого. Не стоящей этого мира и иной жизни в целом.

Ева постоянно думала о Варии и Артеме. О Стасе, Диме. Мысли о своих и чужих родителях она как можно усерднее избегала. Правда, порой проще было просто не думать ни о чем. Снова попытаться исчезнуть, как в тот день. Испариться, прекратить существование. Хотя бы мысленно. Это успокаивало. Но стоило ей вспомнить о близких людях, то они, сами того не зная, возвращали Еву в реальность. Где бы она не была. На улице, в доме Инны, в чужой квартире и чужой кровати. Везде были они. Те, кто помогали ей дальше жить и не быть под влиянием мысленного наркотика под названием «живая смерть». Так она назвала это чувство. Когда все чувства пропадали, окружение рассыпалось на осколки, а разум отключался.

Ева сама поражалась тому, что научилась без страха заходить в собственный дом. Бесформенное нечто, успевшее буквально растаять за этот месяц от духоты и сырости, уже не напомнило отца и ни капли не пугало, если просто проходить мимо. Ева часто возвращалась домой, дыбы забрать необходимые вещи. Сегодня ей понадобился клей, остатки которого хранились где-то в комоде её комнаты. Лишний раз тратить деньги она не была намерена, а потому, в надежде побыстрее склеить туфли перед работой, направилась туда. Ужасная вонь не выветривалась, но, благо, на улицу не просачивалась. Сжимая нос одной рукой и перебирая хлам в комоде другой, она сидела на корточках, одетая в розовое пальто и уже умирающая от жары. Отопление скоро должен перестать работать из-за неоплаты. А значит, придётся что-то делать с отцом.

Скрип двери и чей-то крик выбил её из колеи. Кто-то вошёл в дом. И этим кем-то, судя по голосу, был Артём.

Артём

На дырявом диване лежал труп Степана Нозырского. Действительно мёртвое тело взрослого мужчины покоилось в доме Евы и пропитывало его стены отвратительным запахом. Мухи оседлали его с ног до головы. Белые мерзкие личинки поселились во всех возможных отверстиях. Голова закружилась, а сознание внезапно помутилось. Артёма стошнило. Он пошатнулся и едва не провалился на пол, однако успел опереться рукой о стену перед тем, как вывернуть желудок наизнанку.

Ева с криками выбежала из своей комнаты:

– Артём! Все нормально? Дыши, пожалуйста!

– Нозырская! У тебя крыша едет?! Какого хера?! – он орал так громко, как, наверное, не кричал никогда.

Нозырская зарыдала. Резко и неожиданно. Было видно, что её охватила паника. Состояние Евы походило на нервный срыв.

– У папы отказала печень. Он... он умер.

– Серьёзно?! А я не догадался! Нахера ты печь включила?! Ты собралась его останками извращенцев пугать?! Угрожать им таким же исходом?! – ярость переполняла его изнутри и грозила лишить Артёма самообладания.

– Так было бы проще спрятать его в какой-то пакет и... – Ева начала захлебываться своими же соплями и слезами. Однако Артём всё же понял её намерения. Из-за жары тело разлагается быстрее, а значит вынести труп без свидетелей в одиночку было бы проще.

– Ты реально чокнулась! Ты не могла рассказать об этом мне или Ажур?!

– Не кричи...

– Это ты заткнись и слушай меня, курица самостоятельная. Сейчас я звоню Ажур, и мы выносим твоего драгоценного папочку из дома. Закапываем это недоразумение судьбы где-нибудь в лесу и дожидаемся твоего грёбаного восемнадцатилетия. Ясно тебе?!

– Да! – она вздрогнула, зажмурилась и закрыла лицо руками.

– Не реви, – уже спокойнее, но всё также серьёзно приказал Артём.

Ева беззвучно рыдала, присаживаясь на пол. Артём заметил, что они оба привыкли к запаху, потому что сейчас он уже был не таким сильным и даже терпимым, хоть труп и находился в двух метрах от них.

– Ты же не здесь жила? Иначе бы я нашёл на диване не только Стёпу, сдохшего от пьянства, но и тебя, ежедневно вдыхающую этот аромат, – Ева молчала, утирая нос и щеки и размазывая тушь по лицу.

Артем стал искать Ажур в последних звонках.

– Ты у Евы? – без приветствия сразу выдала Ажур.

– Возьми большой пакет и подходи к её дому. Быстро, – также резко , но будто с тяжелым грузом на сердце ответил Артем и сбросил, прежде чем та успела возмутиться на его немногословность. Наверняка нервы сожрут Ажур изнутри раньше того, как она доберется до места назначения. Не сказать, что эти переживания были бы напрасны.

Смуглости Ажур было не видать, когда она узнала о случившемся. Скорби её лицо не выражало, ведь мало кого может растрогать смерть такого ничтожества, как отец Нозырской. Однако вид Евы желал лучшего. Артёму было сложно понять, что происходило внутри Ажур, так как внешне она редко что-либо выражала, но её один единственный глубокий вздох, казалось, выдавал абсолютно всё, что хранила её душа столькие годы. Ажур просто молчала.

Она не сказала ни слова, из-за чего, вероятно, только больше расстроила Еву. Она была разочарована в Нозырской? Настолько шокирована? Так бы думал Артём, не будь он знаком с Ажур столько времени. Что именно хотел выдать её язык понять было невозможно, тем не менее, очевидно, что сказанное, не понравилось бы ни Подонкам, ни самой Ажур.

Ажур

Лопата имелась в доме Нозырский, а большой мусорный пакет притащила за собой Ажур. Конечно же, изначально не имеющая понятия для чего именно несёт его к дому подруги. Многочисленные оскорбления вертелись на языке в момент выяснения всей ситуации. Паршивка, предательница, тупая дрянь. Услышать такие слова из уст лучшей подруги и врагу не пожелаешь. Однако даже если бы тогда Ажур всё же не сдержалась, Ева не приняла бы это близко к сердцу. Она знает её и прекрасно поняла бы, что сказанное было лишь прорывом ярости.

Артём с явным отвращением занимался самой грязной работой. Донести мешок «мусора» до ближайшей густо усаженной деревьями части леса. Подонки стали копать. Сжечь останки трупа было бы не самой лучшей идей, начиная с запрета разводить в лесу костры, заканчивая привлечением лишнего внимания жителей. 

Кромешная темнота. Ночь. Сознание путалось и никто из тройки не мог поверить происходящему. Не могли осознать, какой же ужас повидали, каким противозаконным делом занимались.

Артём копал, Ажур всеми силами помогала, а Ева, уткнувшись лицом в колени, сидела поодаль и охраняла труп.

– Простите, – еле слышно произнесла она. Шмыгая то-ли от слез, то-ли от холода, Ева продолжила: – Я не хотела, чтобы вы... беспокоились и пытались помочь. – Голос Нозырской был непривычно высоким и почти писклявам. Всё-таки она лила слёзы

– Потому что это только мои проблемы. И вы не должны были сейчас влипать в неприятности вместе со мной.

Артём, казалось, даже не слышал её, хотя, на самом деле, лишь делал вид. Выражение его лица было слишком серьёзным. До боли сосредоточенным. Здесь и сейчас он был не таким, каким всегда показывал себя в школе. Вечно с ехидной ухмылкой на лице, тупыми приколами и издевательским смехом. В школе он тиран и подонок, не дающий спокойным ученикам проходу, а в жизни – Артём Своров, парень, которого Ажур знала всю жизнь. Чувствительный, слабый, скрытный, так же, как и сама Ажур или Ева. Тройка Подонков этим и отличалась. В обществе они носили непроглядный маски, но лишь в компании друг друга скрывали их и оголяли душу. Так было раньше. Не сейчас. Сейчас Артём не мог подойти к Еве и стиснуть её в искренних объятиях, как сделал бы раньше. Он не мог, но хотел. Ажур видела это. Этим вечером он лишился своей маски от шока, и лицом к Еве не поворачивался. Но от Ажур, от той, кто был рядом ближайшие три года, ему не отвертеться. Надо сказать, что Подонки за всю жизнь настолько привыкли к своей компании, что научились читать друг друга, как бы сильно кто-то из них не старался что-либо скрыть.

Подонки всегда будут понимать друг друга, как бы сильно они не пытались отдалиться с помощью масок, образованных высокомерной гордостью и твёрдыми принципами. Ажур знала это всегда. И это то, что успокаивал её три этих адских года.