Глава 27
***
И снова они вдвоем в машине. Тишина стала еще глубже, еще интимнее. Теперь только мотор, их дыхание и невысказанное напряжение, натянутое, как тетива. Огни города рисовали таинственные узоры на их лицах. Брауна смотрела на Педри.
На его руки.
На его губы.
«Что было на кухне? Что это было?»
Она набрала воздуха. Шампанское давно выветрилось, но осталась смелость от вечера, от его заботы, от этой ночной близости.
— Педри... — ее голос прозвучал тихо, но отчетливо в тишине.
— Завтра... эээ... сегодня вечером? Вместо утра? Реабилитация? — натягивая рукава на руки, молвила Розарио. — Я... я вряд ли встану рано. — Она попыталась сделать вид, что это чисто практический вопрос. Но голос выдавал.
Педри тихо рассмеялся. Коротко, хрипловато. Звук был теплым и... понимающим.
— Думаю, реабилитация сегодня точно переносится, Бемби. — сказал он, и в его тоне не было ни капли упрека, только легкая, почти нежная ирония.
Он знал.
Он все понимал.
Она не отвечала. Просто смотрела на него. На его профиль, освещенный неоном витрины. На сильную линию шеи, уходящую под воротник рубашки. На тень от ресниц на щеке. Она смотрела, не скрываясь, пьяная не алкоголем, а этой ночью, этим моментом, этим невысказанным почти.
«Смелее, Лопес»
— Педри. — она снова назвала его по имени, заставляя его на долю секунды отвести взгляд от дороги, чтобы встретиться с ее глазами.
— Что это было? На кухне?
Он сжал руль. Костяшки пальцев побелели. На его губах появилась странная, кривая усмешка. Не веселая. Напряженная. Почти... вызов.
— Ты же не маленькая девочка, Брауна... — сказал он медленно, четко выговаривая каждое слово. Его голос был низким, бархатистым, опасным. — И не глупенькая. Ты прекрасно понимаешь, что это было. — Он посмотрел на нее.
Прямо.
В упор.
Его взгляд был темным, горячим, как угли. Он не стал прятаться за намеки. Брауна почувствовала, как сердце заколотилось о ребра. Она видела, как он облизнул губы. Как закусил нижнюю губу, словно сдерживая порыв. Ему это... нравилось? Ей играть в эту игру? Она не отвела взгляда. Не стала строить из себя дурочку. Она просто смотрела в его глаза, отвечая молчанием на его вызов.
«Да, я понимаю. И ты это знаешь.»
Он резко перевел взгляд обратно на дорогу. Челюсть напряглась. Они больше не разговаривали. Остаток пути прошел в гулкой, электрической тишине. Напряжение висело в воздухе салона густым, сладким туманом. Она чувствовала его каждой клеточкой.
Лифт в их доме казался вдруг микроскопически маленьким. Они стояли плечом к плечу. Она чувствовала тепло его тела через слои ткани. Слышала его ровное дыхание. Видела, как его взгляд скользит по ее лицу, по ее губам. Сантиметры. Они казались непреодолимой пропастью и одновременно... ничем. Он не двигался. Она тоже. Каждая секунда в лифте была пыткой и наслаждением.
Дверь ее квартиры. Лопес достала ключи. Руки дрожали лишь слегка. Она вставила ключ в замок, проворачивала его. Педро стоял сзади, чуть в стороне, наблюдая. Его присутствие ощущалось спиной – плотное, надежное, готовое поймать, если она вдруг пошатнется. Проверить, что она дома и в безопасности. Это было так... по-мужски.
— Спасибо... — сказала она, обернувшись к нему, когда дверь открылась. — За все. За вечер. За дорогу.
— Не за что. — ответил он. Его голос был глуховатым. Взгляд – все еще темным, нерасшифрованным. Он смотрел на нее, стоящую в проеме своей двери, в его куртке, с раскрасневшимися щеками и слишком яркими глазами.
— Спокойной ночи, Брауна.
— Спокойной ночи, Педри. — аргентинка скинула его куртку, протягивая. Он взял.
Футболист не двинулся с места, пока она не зашла внутрь и не закрыла дверь. Лопес услышала, как щелкнул замок его квартиры напротив.
Брауна прислонилась спиной к своей двери. Темнота квартины обняла ее. Голова была ясной. Совершенно трезвой. Шампанское выветрилось полностью. Но внутри бушевал вихрь. Не от алкоголя.
От него.
От его взгляда в машине.
От его слов...
...Ты же не маленькая девочка, Брауна...
От его молчания.
От этой невысказанной, жгучей правды, которая висела между ними теперь, как неразорвавшаяся бомба.
«Нет, я не пьяна»
Подумала Брауна, закрывая глаза и все крепче сжимая кулаки.
«Я просто... наконец-то проснулась»
Проснулась для чего-то огромного, страшного и невероятно желанного, что жило за стенкой напротив. И правила дружбы казались теперь не стеной, а хрупкой паутинкой, которую один взгляд Педри Гонсалеса мог разорвать в клочья.
Тишина собственной квартиры оглушала. Брауна все еще стояла у двери, пытаясь осмыслить этот вихрь эмоций – его взгляд, его слова, эту невысказанную правду, висевшую между ними тяжелым, сладким грузом.
...Ты прекрасно понимаешь, что это было...
Да, понимала. И это понимание пугало и манило одновременно.
Щелчок.
Не из ее замка. Резкий, металлический звук напротив.
Захлопнулась.
Сердце Брауны рванулось в горло. Инстинкт сработал раньше мысли. Она швырнула куртку на ближайший стул, рванула дверь и выскочила на лестничную площадку.
Педри стоял спиной к ней. Он только что запер свою дверь. На нем были темные спортивки, просторная черная худи, через плечо – черный спортивный рюкзак. И в руке – тот самый черный конверт с красной, словно кровавой, восковой печатью. Он говорил по телефону, голос низкий, сдавленный, полный неотменимого решения.
— ...Да, я в пути. Через сорок. Не беспокойся. — Он делал паузу, слушая что-то неприятное на другом конце.
— Я знаю. Это последний раз. Договор есть договор.
Он развернулся, чтобы идти к лифту, и замер. Его глаза, темные и невероятно усталые, встретились с ее широко раскрытыми от шока и вопроса. На его лице мелькнуло раздражение, почти ярость, но тут же сменилось тяжелой, безысходной усталостью. Он резко поднял палец ко рту: Молчи.
Шатенка замерла, как вкопанная, но не отступила. Она видела напряжение в его челюсти, как он сжимал конверт так, что бумага мялась. Он быстро закончил разговор, почти рыкнув в трубку: Буду! Сунул телефон в задний карман джинс, поправил рюкзак на плече. Его движения были резкими, отрывистыми.
— Педри! — голос Брауны сорвался, громче, чем она хотела. — Что происходит? Куда ты? В два часа ночи? С этим?! – Она указала на конверт, ее рука дрожала.
Он закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами. Когда открыл, в них была привычная старая стена – ледяная, отстраненная.
— Не твое дело, Лопес. — брюнет убрал связку ключей в карман.
— Иди домой. Запри дверь. — Голос был грубым, отрезающим. Как в первые дни.
Но Брауна не отступила. Она сделала шаг вперед, блокируя ему путь к лифту.
— Не мое дело? — ее голос дрожал уже не от страха, а от гнева. — Ты меня почти поцело..
— Но не поцеловал же! — перебил шатенку мужчину, засовывая руки в карманы спортивных штанов.
— Так! — Брауна махну пальцем.
— Сейчас о другом! — она гневно взглянула на него продолжая.
— Ты срываешься куда-то с чертовым конвертом посреди ночи?! — парировала кареглазая преисполнившись в гневе.
— Лопес, это правда не твоё...
— Перестань молчать, Педри! Перестань прятаться за свои чертовы тайны! Я устала! — Она почти кричала последние слова, ее грудь высоко поднималась от дыхания.
Он смотрел на нее, и лед в его глазах дал трещину. В них мелькнула боль. И страх. Настоящий, животный страх. Не за себя. За нее.
— ...Ты не хочешь этого знать, Брауна... — прошептал он, и его голос сорвался.
— Поверь мне. Уйди. Забудь, что видела. — Педро сдал переносицу пальцами.
— Нет! — она встала прямо перед ним, подняв подбородок. Ее карие глаза горели решимостью сквозь набежавшие слезы. — Если это так страшно, что ты боишься мне сказать, значит, я должна это увидеть. — девушка сглотнула, осознав в какой близости они сейчас находятся, но быстро взяла себя в руки. — Потому что это часть тебя. И я... — пауза, в которой она искала аргументы. —...Я врач, а ты мой пациент, который должен соблюдать постельный режим.
Он замер.
Сжал кулаки.
Казалось, он сейчас взорвется от злости или схватит ее и затрясет.
«Она права. Она должна узнать...»
Вместо этого он резко выдохнул, и в его взгляде появилось что-то похожее на обреченность.
— Черт с тобой! — вырвалось у него сквозь зубы. — Накинь куртку. И возьми телефон. Быстро! — его стал почти командирским.
Ее сердце бешено заколотилось. Розарио метнулась назад в квартиру, схватила свой бомбер и телефон. Выскочила обратно. Он уже стоял у лифта, нервно нажимая кнопку, не глядя на нее.
— Педри... — начала она, когда лифт пополз вниз.
— Молчи. — отрезал он. Лицо было каменным.
— Раз ты так хочешь – увидишь. Но я не рад. — Педро повернулся к ней лицом, чуть приближаясь к её лицу. — Я чертовски не хотел, чтобы ты когда-либо это узнала. Запомни это. — и вновь выпрямился.
***
Машина Педри рванула с места резче, чем обычно. Атмосфера в салоне была гнетущей, ледяной. Никакой ночной магии, никакого напряжения желания – только тяжелое, гнетущее ожидание и его нервное постукивание пальцами по рулю в такт какой-то мрачной мелодии у него в голове. Он ехал быстро, уверенно сворачивая на пустынные в этот час проспекты, уводя машину все дальше от центра, в промышленную зону, потом к окраинам, где высокие дома сменились невзрачными постройками и пустырями.
— Куда мы едем? — спросила Брауна тихо, после получаса молчания. Городские огни остались далеко позади.
— Увидишь. — был лаконичный, как удар ножом, ответ. Он не смотрел на нее.
«Ты хотела узнать, Лопес.»
Плавно заворачивая на перекрестке, он взглянул на девушку, что глядела в окно, теребя край рукавов бомбера.
«Ты узнаешь.»
Ехали больше часа. Дорога была пустынна. Брауна чувствовала, как страх сжимает ей горло. Она видела, как его плечи напряжены, как он время от времени бросает быстрые, оценивающие взгляды в зеркало заднего вида.
«Он кого-то боится? Или боится за меня?»
И вот он свернул в какой-то невзрачный проулок, остановился перед высоким, обшарпанным забором из профнастила. За ним виднелись тускло освещенные верхушки трибун какого-то крытого стадиона или спорткомплекса. Никакой вывески, никакой рекламы.
Только гул.
Низкий, нарастающий гул толпы, доносящийся из-за забора. Не крики поддержки, не песни болельщиков. Это был звериный рев. Агрессивный, жаждущий крови.
Педри заглушил двигатель. Повернулся к ней. Его лицо в свете одинокой тусклой лампы над въездом было бледным, осунувшимся. Глаза – двумя бездонными черными дырами страдания и гнева.
— Последний шанс, Брауна. — его голос был хриплым шепотом.
— Повернись, уйди. Вызови такси. Забудь эту ночь. — Гонсалес смотрел на нее с каким-то страхом в глазах.
Страхом, что она может отвернуться от него.
Она покачала головой, глотая ком в горле. — Нет. — Глаза ее были широко раскрыты от страха, но в них горел огонь непоколебимого решения.
Он сжал губы, резко кивнул.
— Тогда обещай мне одно. — начал канарец, смотря прямо в её глаза, которые стали манить его последние дни все сильнее. — Клянись чем угодно. Ты – врач. Ты будешь видеть... что-то. — он провел рукой по щетине, словно боя с сказанных слов. — Людей. — Он сделал паузу, подбирая слова, его голос сорвался. — Ты не полезешь. Никуда. Ни за кем. Ни под каким предлогом. — хватая ту за руку, он притянул не чуть ближе к себе. — Ты будешь сидеть там, куда я тебя поставлю, и молчать. — он глядел на нее. Глядел на её веснушки, родинку на скуле, ресницы, что так и подрагивали.
— Даже за мной, поняла?
— Педри...
— Поняла? Это не твоя война. Не твои пациенты. Твоя жизнь дороже. — брюнет сжал её ладонь чуть сильнее.
Брауна посмотрела в его глаза, полные такого отчаяния, что ей стало физически больно.
— ...Обещаю... — прошептала она. — Никуда не полезу.
Футболист выдохнул.
Не облегченно.
С обреченностью.
Достал из бардачка темную бейсболку с незаметным логотипом, натянул ей на голову, сдвинув низко на лоб, скрывая большую часть лица. — Идем. Держись рядом. Не отходи ни на шаг.
Он вышел, закинул рюкзак на плечо, обошел машину, открыл ей дверь и крепко взял за руку. Его пальцы были холодными, как лед, но держали ее железно. Они прошли через узкую калитку в заборе, мимо пары угрюмых охранников, которые лишь кивнули Педри – они его знали.
Их накрыла волна звука, запаха и ужаса.
Гул превратился в оглушительный рев. Не "оле-оле", а вопли, ругань, дикие выкрики ставок.
— Ломай ему ногу!
— Добей, тряпка!
— Кровь! Давай крови!
Музыка – какая-то примитивная, давящая электронная какофония.
Запах...Кислый пот, дешевое пиво, что-то прогорклое... и металлический, сладковато-тошнотворный запах свежей крови. Он висел в воздухе плотным туманом.
Небольшой крытый стадион, освещенный тусклыми, мерцающими лампами. Трибуны, битком набитые людьми – не семьями, не болельщиками, а сборищем каких-то отребьев, подонков, сгорбленных стариков с безумными глазами и размалеванных женщин. Их лица были искажены ненавистью и азартом.
А внизу – поле. Не зеленый газон, а потрепанный искусственный ковер грязно-серого цвета, кое-где пропитанный темными, почти черными пятнами.
Крови.
Играли. Если это можно было назвать игрой. Это был хаос. Две команды по семь человек. Никаких правил. Никаких свистков судьи, его и не было видно. Грубая силовая борьба не за мяч, а за возможность нанести удар. Игроки были огромными, обезображенными шрамами, татуировками. У одного кровь текла из рассеченной брови, заливая глаз. Другой хромал, но все равно бросался в подкат с явным намерением сломать ногу сопернику. Мяч был лишь предлогом для насилия. Здесь пинали друг друга по ногам, били локтями в лицо, хватали за волосы, сплевывали кровь и шли дальше. Это был не футбол. Это были гладиаторские бои без решетки. Узаконенное убийство под рев толпы, жаждущей зрелищ.
Брауну чуть не вырвало. Она инстинктивно прижалась к Педри, его рука сжала ее еще крепче. Он шел быстро, уверенно, не глядя по сторонам, его лицо было маской презрения и холодной ярости. Он вел ее вдоль самой кромки поля, к какому-то возвышению – подобию ВИП-ложи, огороженной невысоким барьером. Здесь было чуть просторнее, чуть чище, стояли столики, но атмосфера была не менее гнетущей.
Педри резко остановился. Перед ними стоял мужчина. Лет пятидесяти, но выглядевший солидно и опасно. Дорогой, но поношенный костюм, седая щетина, холодные, как акульи, глаза. Он улыбался, но улыбка не достигала глаз.
— Фантом! — его голос был густым, слащавым, как плохой коньяк.
— Наконец-то! Мы уже начали волноваться. — походя ближе к ним, молвил тот. — Думали, наша звезда передумала сиять на нашем скромном поле? — Он открыл объятия, как для сына.
Педри не двинулся с места. Его рука, держащая Брауну, стала как стальной трос.
— Эстебан. — кивнул он холодно.
– Я получил твое... письмо. — Он чуть поднял руку с черным конвертом. — Я здесь. Как и договорились. — Педро встал чуть шире, дабы закрыть девушку.
— Это последний раз. После этого – я свободен. Договор исполнен.
Эстебан медленно опустил руки. Его улыбка стала жестче. — Договор есть договор, мальчик мой. — сказал он мягко, но в голосе зазвенела сталь.
— Исполнишь свои обязательства чисто – и мы квиты. — мужчина как-то криво улыбнулся, упираясь на трость, что была выполнила в золотом узоре. — А твоя маленькая птичка? — Его акульи глаза скользнули на Брауну, оценивающе, нагло. Она почувствовала, как по спине побежали мурашки.
Прежде чем она успела пошевелиться, Педри шагнул вперед, полностью заслонив ее собой.
— Знакомая. Захотела посмотреть на экзотику. Не трогай ее. — последнее болеет произнёс нарочито строже, чем ожидалось. — Она здесь только как зритель. Ничего не видит, ничего не слышит.
Эстебан засмеялся – сухим, неприятным смешком. — Конечно, конечно. Красивая... знакомая. — Он многозначительно потянул слово.
— Ладно, не задерживайся. Твои уже волнуются. И помни, Фантом. — его голос стал тише, угрожающе-ласковым. — ...Играй красиво. Как умеешь. Зрители ждут шоу. Особенно после твоего... перерыва. — Он бросил взгляд на колено Педри.
Гонсалес лишь резко кивнул и, не отпуская руку Брауны, потянул ее дальше, прочь от Эстебана. Она шла, как в тумане, едва переводя дыхание.
«Договор. Обязательства. Свободен. Что он ему должен? За что расплачивается?»
Он подвел ее к небольшой группе людей у барьера, с лучшим видом на поле. Здесь стояли двое парней, примерно его возраста, но выглядевших на десять лет старше – лица изборождены шрамами и усталостью, глаза жесткие, привыкшие ко всему. И девушка – высокая, спортивная, с каре, выкрашенным в фиолетовый цвет и пронзительными зелеными глазами. На ней была такая же черная худи, как у Педри, с капюшоном, накинутым на голову.
— Педро! — один из парней хрипло выдохнул, хлопнул Педри по плечу.
Девушка молниеносно подошла, обняла его одной рукой и поцеловала в щеку – жесткий, быстрый, товарищеский поцелуй.
— Опоздал, принц. — сказала она, но в голосе не было упрека, только тревога. Ее зеленые глаза тут же переключились на Брауну, оценивающе, без дружелюбия, но и без враждебности. Просто констатация факта: чужак.
Педри ответил на приветствия скупыми кивками, его лицо не потеряло суровости.
— Марта, Томас, Рикардо. — он кивнул на каждого. — Это Брауна. Она со мной. Остается с вами. — Он посмотрел на них, и в его взгляде была немой приказ. — Никто к ней не подходит. Никто с ней не говорит. Вы ее прикрываете. Пока я там. — Он ткнул пальцем в сторону поля, где как раз кто-то с душераздирающим криком схватился за сломанную, неестественно вывернутую ногу.
Трое обменялись быстрыми взглядами. Марта кивнула, ее зеленые глаза стали еще жестче.
— Будет как скажешь, Педро. Сиди тут, красотка. — бросила она Брауне. — Не высовывайся.
«Боже мой...»
— Педри... — начала Брауна, чувствуя, как ее бросает в жар и холод одновременно. Укол ревности от поцелуя Марты растворился в океане ужаса и непонимания.
«Что он должен сделать?»
Он обернулся к ней. В его глазах была буря: страх, ярость, предчувствие боли и... что-то похожее на прощание.
— Сиди. Молчи. Помни обещание. — его голос был хриплым шепотом. Он сжал ее плечо на мгновение – жестко, почти больно. Затем резко развернулся, перекинул рюкзак на другое плечо, крепче сжал в руке черный конверт и пошел.
Не к выходу.
Вглубь стадиона.
К темному проходу, ведущему, как она догадалась с леденящим душу ужасом, в раздевалки. В раздевалки для гладиаторов этого кровавого цирка.
Аргентинка осталась стоять у барьера, зажатая между жесткой Мартой и угрюмыми Рикардо и Томасом. Рев толпы обрушился на нее с новой силой. Кто-то на поле снова кричал от боли. Кто-то ликовал. Эстебан где-то смеялся своим сухим смехом. А она смотрела на удаляющуюся спину Педри, пока он не растворился в темноте прохода.
...Договор. Последний раз. Свободен...
Слова Эстебана эхом бились в ее висках. Она посмотрела на поле, на окровавленный искусственный газон, на изувеченных игроков. Потом на черный проход.
И поняла.
Поняла все.
Цену его тайны.
Цену его свободы.
Цену его молчания.
Это было страшнее, чем она могла вообразить. И где-то там, в этой темноте, он сейчас готовился заплатить последний взнос.
Своим телом.
Своим талантом.
Своей болью.
Рука Марты легла ей на плечо – не грубо, но твердо. — Садись. — сказала девушка, ее зеленые глаза были полны понимания чужого кошмара. — Скоро начнется настоящее шоу. Наш Педро выходит первым.
Рев толпы превратился в оглушительный гул в ушах Брауны. Она стояла, вцепившись пальцами в холодный металл барьера, глядя в черноту прохода, поглотившего Педри. Запах крови, пота и безумия висел в воздухе, смешиваясь с дешевым дымом от сигареты Марты. Жестокость происходящего на поле отступила на второй план перед ужасом неизвестности.
«Что он должен сделать?»
— Почему Фантом? — ее голос прозвучал хрипло, неожиданно громко для нее самой. Она повернулась к троице, которая образовала вокруг нее живой, угрюмый щит. — Почему его так зовут?
Марта, прислонившись к барьеру и следя за периметром взглядом опытного бойца, фыркнула. Дым вырвался из ее ноздрей струйкой.
— Потому что он играет как призрак. — девушка выпустила едкий дым из легкий, смотря на тлеющую сигарету. — Неуловимый. Никогда не лезет в драку первым, но если уж попал в переделку...— Она бросила быстрый взгляд на поле, где двое здоровяков сцепились в медвежьих объятиях, пытаясь свернуть друг другу шеи. — ...И потому что после каждого матча...пуф... растворяется. Как дым. — зеленоглазая улыбнулась махнув сигаретой. — Ни победных почестей, ни пьянок с такими вот ублюдками. — Она кивнула в сторону орущей толпы.
— Пришел, отработал, исчез. Фантом.
— Как давно? — Брауна не отрывала глаз от Марты. Ей нужно было знать. Все. — Как давно он здесь? И... зачем? Он же... — Она не договорила. Он же Педри Гонсалес. Звезда Барсы. У него есть все.
Томас, светлый парень с шрамом через всю щеку, хрипло рассмеялся. Звук был похож на скрежет камней.
— О, свежачок. Думаешь, сюда кто-то по своей воле приходит? — Он плюнул на грязный пол под ногами. — Сюда приходят по нужде. По долгу. Или по глупости. — он развернулся к ней лицом — Твой Фантом и Принц – по последнему пункту. — блондин сложил руки на груди упираясь бедром о перила, посмотрел на Лопес.
— Принц? — Брауна нахмурилась.
— Пабло. — пояснил Рикардо, самый молчаливый из троицы. Его темные глаза были усталыми до боли. — Его тут зовут Принцем. Потому что он... сиял. Как проклятый принц из сказки, забредший не туда. — Он помолчал.
«Что..Пабло...нет-нет, это какой-то бред»
— Два года назад. Они вляпались по приколу. Молодые, горячие, думали – круто, экстрим, адреналин. Поиграть пару раз на деньги. — шатен стоял спиной, смотря на поле.
— Заработать себе на крутые тачки или что там у них в голове было.
— Эстебану понравилось — вступила Марта, ее голос стал жестким. — Два молодых таланта...Золотая жила. Он их втянул глубже. — девушка встала рядом с Лопес, упираясь предплечьями о перила и смотря на поле. — Ставки росли, матчи становились грязнее. Они поняли, куда вляпались, но было поздно. Эстебан – не тот, кто просто отпускает. У него... рычаги. — фиолетоволосая повернула голову в строну девушки, как-то грустно улыбаясь.
— В прошлом году...— продолжил Томас. — ...Они договорились. Последний матч. Большой куш. И свобода. Но Эстебан – крыса. — блондин посмотрел на трибуны выше, где несколько минут ранее стоял тот мужчина с тростью — Он всегда хочет больше. Нашел к чему прицепиться. Принца... ну, Гави, было не за что ухватить. Чистый, как слеза. Семья, мама, футбол – все открыто. Ни темных пятен. А вот Фантома... — Томас замолчал, его взгляд стал тяжелым.
Брауна почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она догадывалась.
Собака.
Лежанка.
Игрушки.
Собаки нет.
— ...Нило... — прошептала Марта. Ее зеленые глаза на мгновение смягчились. — Его пес. Дворняга. Педри подобрал его щенком у мусорных баков возле старой квартиры. — девушка помолчала, будто вспоминая этот момент, но продолжила. — Любил... как брата. Глупый, лохматый, преданный дурак. Эстебан узнал. Просто выкрал его во время одного из матчей. — хлопок в ладоши. — И выставил ультиматум.
Аргентинка закрыла глаза.
«Вот оно. Черный конверт. Шантаж.»
Она представила Педри, приходящего домой в пустую квартиру.
Боль.
Беспомощность.
Ярость.
— «Играешь за меня, когда скажу, сколько скажу – пес жив. Откажешься – получишь ошейник обратно... может быть» — цинично процитировал Эстебана Рикардо. — Педри сломался. Для Нило он был готов на все. Гави рвался в бой, хотел идти копам, к тренерам, куда угодно. — шатен помедлил, проводя на щетине рукой, смотря куда-то в ноги. — Но Педри знал – Эстебан не блефует. И он... он оттолкнул Гави. Сказал, что сам разберется. Замкнулся. Скрывал.
Лопес глядела на них, стараясь вникнуть в каждое слово, хотя она бы очень хотела, чтоб это все оказалось глупой шуткой, сном. Да чем угодно, лишь бы неправда.
— Гави думал, что Педри просто не хочет вспоминать это дерьмо, что ему стыдно. А Фантом... — Марта махнула рукой в сторону поля. — ...продолжал выходить сюда. Платить по счетам. Чтоб его собака дышала.
— А сегодня? — Брауна едва выдавила из себя вопрос. Слезы подступали к горлу, но она сжимала кулаки, не позволяя им пролиться.
«Он прошел через это один. Все эти месяцы. С травмой, со страхом, с болью потери Нило»
— Последний матч. — твердо сказала Марта.
— По новому договору. Эстебан устал ждать, пока Педри восстановится после травмы в Барсе. — та взглянула на аргентинку, потому что знала кто она. — Да и пес... — она запнулась. — ...Эстебану он больше не интересен как рычаг. Сегодня Педри отрабатывает последний долг. И если выживет и сыграет «красиво», как хочет Эстебан... Нило вернется домой. А Фантом навсегда исчезнет.
...И если выживет...
Брауну затрясло. Не от страха.
От ярости.
От боли.
От осознания чудовищной несправедливости.
«Он платил свободой, здоровьем, кусками души за жизнь своего пса. И молчал. Чтобы защитить Гави от этой грязи. Чтобы не навлечь беду на него, на его семью. Чтобы Нило... жил»
Теперь она понимала его грубость, его замкнутость, его ярость. Понимала, почему он пытался оттолкнуть ее. Он хотел уберечь ее от этого. От ада, в который его загнали.
Р-Р-Р-Р-Р-Р!
Резкая, пронзительная сирена прорезала гул толпы. Свет на стадионе померк, а потом яркие прожекторы ударили в центр поля. На экранах, грязных, с помехами, замигало одно имя.
ФАНТОМ
Из темного прохода вышел он.
Брауна вскрикнула, зажав рот рукой. Это был Педри, но... не Педри. На нем была грязная, безномерная футболка и потрепанные шорты. Колено перетянуто толстым эластичным бинтом – ее работа, но сейчас это выглядело как бинты гладиатора перед смертельным боем. Его лицо... на нем была маска. Черная, облагающая. Но она чувствовала, что под ней была ещё одна. Абсолютно бесстрастной, холодной, вырезанной изо льда. Ни тени усталости, боли или страха. Только пустота и... готовность.
Готовность к боли.
К насилию.
К выполнению долга.
Он не посмотрел на трибуны. Не посмотрел на Эстебана, который ухмылялся в своей ложе. Его взгляд скользнул по месту, где стояла Брауна с его друзьями. На долю секунды показалось, что он увидел ее. Увидел ее слезы, ее ужас, ее понимание. Что-то дрогнуло в каменном лице – почти неуловимая тень боли, стыда. Он резко отвел взгляд.
На поле выкатили мяч. Соперник Педри – здоровенный детина с татуировкой черепа на лысом черепе – уже лязгал зубами в предвкушении.
Марта грубо толкнула Брауну на скамью за барьером.
— Сиди. Не двигайся. Не кричи. Не привлекай внимания. — прошипела она. — Он и так отвлечен. Ему сейчас надо быть Фантомом. Только Фантомом. Иначе... — Она не договорила, но взгляд ее был красноречивее слов.
«Иначе не выживет. Или Нило не получит шанса.»
Брауна сжалась на холодной скамье, обхватив себя руками. Слезы текли по щекам, но она не издавала ни звука. Она смотрела, как Педри Гонсалес, ее сосед, ее пациент, человек, в которого она влюблялась?
Несмотря на все правила, медленно шел по окровавленному газону навстречу своему последнему кошмару. Чтобы купить свободу себе и старому псу ценой своей плоти, своего таланта и, возможно, остатков души. Она поняла все. И это знание было страшнее любого увиденного здесь насилия. Теперь она знала цену его черного конверта. И знала, что молчание Педри было не стеной, а щитом. Щитом, который сейчас трещал по швам под ударами его собственного ада.
***
Педри.
Не огонь и смола, а гул. Гул тысяч глоток, жаждущих крови. Запах пота, дешевого пива и... металла. Крови. Всегда крови. Искусственный газон под бутсами скользкий, липкий от темных пятен.
«Не смотреть. Не думать о том, чья это кровь. Твоя будет следующей.»
Я стою в центре этого безумия. Не Педри Гонсалес. Не полузащитник Барсы.
«Я – Фантом. Тень. Орудие. Сегодня – последний раз. Для Нило. Для свободы.»
Свистка нет. Есть только рев толпы, достигший крещендо. Мяч – кусок дешевой кожи – катится ко мне.
«Играй. Просто играй. В футбол. Как умеешь.»
Включается автомат.
Тело помнит.
Ноги, даже левая, с ее вечной ноющей памятью о травме, двигаются сами. Первый соперник – гора мышц с татуировкой паука на шее. Бросается в подкат сразу, не на мяч – на ноги.
«Цель – сломать. Не отобрать.»
Я знаю этот танец. Резкий толчок мяча вперед, прыжок в сторону. Его бутсы скользят по месту, где была моя щиколотка секунду назад. Свист трибун – разочарование. Они хотят хруста.
Второй.
Третий.
Они не футболисты.
Мясники в бутсах.
Кричат мне в лицо, сквозь ткань балаклавы чует перегар и злобу:
— Покажись, Фантом! Сниму маску с твоей морды вместе с кожей!
— Коленку твою сломаю, сука! Надоел, как собака!
— Где твой песик, Фантом? Сдох уже, а?
Нило.
Имя пса – как нож в ребро.
«Играй. Не поддавайся. Цель – мяч. Гол. Отработать и уйти.»
Я обвожу их. Легко. Слишком легко. Они сильны, но медленны. Тупы. Их игра – грубая сила. Моя – скорость, видение поля, то, что нельзя отнять травмами или страхом. Я вижу пробелы в их хаотичной обороне. Вижу Марко, нашего нападающего, мелькнувшего справа. Длинный пас по воздуху. Точный. Красивый. Марко ловит, разворачивается...
БАМ!
Здоровяк с черепом на плече врезается в него сзади, не глядя на мяч. Марко падает с хрустом. Кричит. Не от боли – от ярости. Но я вижу, как он хватается за плечо.
«Вывих. Или перелом.»
Толпа ревет от восторга. Эстебан где-то там, в своей ложе, довольно улыбается.
«Крови захотел, сука?»
Я бегу к мячу, который откатился в сторону. Мозг холодный. Расчетливый.
«Цель. Гол. Свобода Нило.»
Еще один соперник. Кричит что-то невнятное, плюет в мою сторону. Я финтую влево, увожу мяч вправо. Он проваливается. Просто. Слишком просто. Я вижу ворота. Штанги кривые, сетка рваная. Вратарь – здоровенный тип с перебинтованной головой – зверем бросается навстречу.
Я замахиваюсь для удара...
Удар сбоку.
Не по мячу.
По опорной ноге.
По левой.
По колену.
Боль.
Острая, белая, знакомая до тошноты. Как тогда, на поле Атлетико. Только грязнее. Злее. Я не кричу.
— Мммфф... — воздух вырывается из легких стоном.
Мир качнулся. Я падаю на липкий газон. Балаклава съезжает, открывая рот, задыхающийся от боли. Сквозь щель прорези – мелькание огней, свинцовое небо арены.
И тогда я вижу ее.
Брауна.
Она вырвалась. Вскочила со скамьи. Ее лицо – маска ужаса. Глаза огромные, полные слез, боли... и того самого докторского ужаса, который я боялся увидеть больше всего. Она рвется через барьер, ко мне.
«Нет! Идиотка! Обещала!»
Марта – спасибо ей – как пантера, хватает Брауну сзади. Обхватывает руками, прижимает к себе, зажимая рот ладонью.
«Держи ее. Не пускай сюда. Этот ад не ее.»
Наш взгляд встречается. Через боль, через расстояние, через рев толпы. Ее глаза кричат: Нет! Вставай! Уходи!
Мои, наверное, кричат о боли. О стыде. О том, что она видит меня здесь, таким. Фантомом. Гладиатором. Рабом.
Этот взгляд... он жжет сильнее, чем боль в колене. Сильнее, чем плевки трибун. В нем – весь нормальный мир, который я потерял. Весь свет, в который я не смею возвращаться грязным.
Ярость.
Она поднимается из глубин. Темная, маслянистая. Не адреналин. Не спортивная злость. Первобытная ярость загнанного зверя.
За Нило.
За украденные годы.
За боль.
За ее слезы, которые я вижу даже отсюда.
За то, что Эстебан и эти твари заставили ее видеть это.
Я впиваюсь пальцами в липкий газон. Боль в колене? Есть. Но теперь она – лишь топливо. Я отталкиваюсь здоровой ногой. Встаю. Не плавно. Рывком. Как зомби. Поправляю балаклаву. Соперник, сбивший меня, стоит рядом, ухмыляется. Он думает, что сломал меня. Думает, что победил.
Он ошибается.
Мяч рядом. Я не думаю. Тело движется само. Не в обход. Через. Я бросаюсь к мячу, но не для того, чтобы его вести. Моя бутса со всей силы бьет не по мячу, а по его голеностопу. Тот самый подкат, от которого меня учили уходить в академии.
Грязный.
Жестокий.
Нацеленный на травму.
Раздается тупой хруст.
Не мяча.
Кости.
Его вопль заглушает рев толпы на секунду. Он хватается за ногу, катаясь по земле.
Я не смотрю. Я уже бегу. К мячу. Ярость – мой двигатель. Холодная, расчетливая ярость. Я больше не избегаю контакта. Я ищу его. Отталкиваю локтями. Бью корпусом. Один тип пытается схватить за маску – получает коленом в пах. Он сгибается с булькающим стоном.
Игра превращается в бойню. Мою бойню. Я забыл про красивый пас. Про видение поля. Я вижу только ворота. И преграды, которые нужно сломать. Физически. Я фолю. Грубо. Целенаправленно. Подкаты, которые учат только в таких вот подпольных клоаках. Толчки, которые не оставляют шанса устоять. Я слышу, как трибуны начинают скандировать мое имя, вернее, мое проклятое прозвище.
— ФАН-ТОМ! ФАН-ТОМ! ФАН-ТОМ!
Они любят это. Любят, когда призрак превращается в демона. Эстебан, я уверен, ликует.
«Вот оно, шоу, мудак!»
Я получаю сдачи. Удар в спину сбивает дыхание. Кто-то царапает когтями, да, тут некоторые играют без бутс, с обмотанными тряпками руками, по руке. Кровь проступает на рукаве. Больно. Но это ничего. Ничего по сравнению с яростью, которая горит внутри. По сравнению со стыдом от взгляда Брауны.
Мяч у моих ног. Последний рубеж. Вратарь – тот самый, с перебинтованной головой – бросается в ноги. Я не пытаюсь его обвести. Я прыгаю. Через него. Высоко. Больное колено кричит, но ярость сильнее. Я в падении, почти горизонтально, бью по мячу. Несильно. Точнее. В дальний угол.
Тишина.
На долю секунды.
Потом – взрыв.
Рев.
Свист.
Неистовство.
Гол.
Я падаю на газон. На спину. Дышу. Рот под балаклавой открыт, я глотаю липкий, вонючий воздух арены. Боль в колене, в спине, в руке – все сливается в один огненный шквал. Но ярость уходит. Сменяется пустотой. Ледяной, бездонной пустотой. Я сделал это. Забил. Сыграл "красиво" для Эстебана. Стал тем, кого они хотели видеть. Демоном. Мясником.
Я лежу и смотрю в грязные, закопченные своды этого ада. Гул трибун – теперь просто белый шум. Я не Педри. Я не Фантом. Я – пустое место. Отработанный материал.
Кто-то хватает меня за руку, тянет вверх. Это Томас. Его лицо напряжено. — Вставай, Фантом. Быстро. Пора уносить ноги. Контракт исполнен. — он хлопает меня по спине. Больно.
Я встаю. Пошатываюсь. Колено ноет. Я машинально ищу глазами ту ложу. Брауна. Марта все еще держит ее. Брауна смотрит на меня. Не плачет больше. Ее лицо белое, как мел. В глазах – не ужас. Шок. Горе. И... понимание. Она видела. Видела все. Видела, во что я превратился ради свободы.
«Ты увидела все, что хотела.»
Я отворачиваюсь. Быстро. Не могу выдержать этого взгляда. Томас и Рикардо окружают меня, ведут к темному выходу, отсекая подбегающих "болельщиков" и любопытных. Марта толкает Брауну вперед, к нам.
Мы идем по темному тоннелю. Вонь мочи и дезинфекции. Шаги гулко отдаются. Я иду, не чувствуя ног. В голове – только одно.
«Я заплатил. За Нило. За свободу. Ценой того, что она увидела. Ценой куска души, который я оставил на том кровавом газоне.»
Я Фантом. И сегодня я должен навсегда исчезнуть. Но я боюсь, что призрак с того поля пойдет за мной. И за ней.
***
Раздевалка воняла плесенью, дешёвым дезодорантом и медью. Голые лампы мигали, отбрасывая прыгающие тени на облезлые шкафчики. Педри рухнул на скамью, содрогаясь от каждого вдоха. Брюнет содрал балаклаву – лицо было бледным, мокрым от пота, с каплями чужой крови на скуле. Он дышал ртом, глубоко и прерывисто, глядя в пустоту перед собой.
Не Педри.
Еще не Педри.
Все еще Фантом, выжатый до капли.
— Рука. — хрипло бросил Томас, уже копаясь в рюкзаке. — Покажи.
Педри машинально протянул левую руку. Над запястьем – рваная царапина, глубокая, сочащаяся темным. Рикардо прижал к ней комок марли из аптечки. Педри даже не вздрогнул. Боль была где-то далеко, под слоем адреналина и пустоты.
Марта толкнула Брауну вперед.
— Доктор. Колено. Его сейчас перекосит. — Голос был жестким, но в зеленых глазах – понимание. Она видела, как он упал. Видела, как он потом играл на ярости и боли.
Брауна шагнула, отстраняя Рикардо. Ее руки дрожали – от остатков шока, от гнева за него, от страха – но пальцы, когда они коснулись его колена, стали уверенными, твердыми.
«Врач. Сейчас ты врач.»
Она отстегнула толстый эластичный бинт. Кожа под ним была горячей, воспаленной, коленная чашечка опухшей. Он дернулся, когда ее пальцы нашли особенно болезненную точку – внутренняя боковая связка, кричала от перегрузки.
— Глубокий ушиб. — пробормотала она, не глядя ему в лицо. Голос звучал чужим, ровным. Профессиональным щитом.
— Гемартроз, скорее всего. Суставная сумка заполнена кровью. Надо срочно холод, иммобилизация... — Она снова полезла в рюкзак, доставая охлаждающий спрей и свежий бинт.
«Не смотреть ему в глаза. Не видеть того, что он там превратил в пустоту»
Педро сидел, покорный, как пациент в ее кабинете. Только дыхание было слишком частым. Он смотрел на макушку Брауны, на ее руки, так уверенно работающие над его проклятым коленом. Эта знакомая боль, ее прикосновения... они понемногу возвращали его в тело.
«Брауна. Здесь. Видела все.»
Стыд, жгучий и острый, пронзил пустоту. Он отвел взгляд.
Щелк-скрип.
Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о шкафчик.
— А вот и наш герой! — Эстебан вошел, опираясь на трость с золотым набалдашником.
За ним – два амбала, как тени. Его акульи глаза скользнули по Педри, сидящему бледному и потному, по его перевязанной руке, по опухшему колену, над которым склонилась Брауна.
— Ой-ой, потрепали нашего Фантома! Ничего, заживет. Для следующего матча! — Он усмехнулся, грубо.
Педри напрягся, как струна. Инстинктивно попытался привстать, заслонить Брауну. Но руки амбалов легли ему на плечи, вдавливая обратно в скамью.
Тяжело.
Непоколебимо.
— Сиди, мальчик, отдыхай. — сладко проговорил Эстебан. — Ты заслужил.
Он подошел ближе, приволакивая ногу. Его взгляд упал на Брауну. Марта попыталась встать между ними, но Эстебан жестом остановил одного из амбалов – тот блокировал ее. Мужчина присел рядом на корточки, скрипя суставами, слишком близко к Брауне. Она не отрывалась от колена Педри, накладывая холодный компресс. Ее пальцы работали быстро, точно, но спина была напряжена до предела.
— А это кто у нас тут заботится о нашем фантоме? — заговорил Эстебан, изучая ее профиль.
— Красивая... и руки золотые. Знакомая? — Его взгляд стал пристальным, вычисляющим.
— Студентка... аргентинка, да? Брауна Розарио Лопес? Та самая, что Гави с пеленок? Та, что ногу де Паулю на Чемпионате мира спасла? И Де Йонгу? — Он тихонько присвистнул. — И теперь вот нашего Педри опекает? Какая универсальная... забота.
Лед пробежал по спине Брауны.
«Он знает. Все знает.»
Педри рванулся вперед, рыча сквозь зубы:
— Эстебан, она не...
— Тише, тише, мальчик. — Эстебан небрежно махнул рукой, не отрывая глаз от Брауны. — Не нервничай, коленку потревожишь. — Он повернулся к ней, улыбаясь гнилыми зубами. — Дорогая, ты просто клад! Талант! Такие руки... пропадают зря в больницах! — седой пальцем подловил прядь волос девушки. — У меня команда. Реальные бойцы. Реальные травмы. Зарплата – в разы выше твоей нынешней. Будешь нашим личным ангелом-хранителем. — подаваясь чуть вперед, почти на ухо ей прошептал. — Что скажешь?
Брауна закончила фиксировать бинт. Медленно подняла голову. Встретила его взгляд. В ее карих глазах не было страха. Только холод. Ледяной, бездонный холод. Она встала, выпрямившись во весь свой невысокий рост, отчего казалась неожиданно внушительной.
— Спасибо за предложение, сеньор Эстебан. — ее голос звучал четко, вежливо и смертельно опасно. — Но я предпочитаю лечить спортсменов, а не калек для вашего... цирка. — Лопес надела кепку обратно на голову, возвращая свое внимание на Гонсалеса. — Нам пора. Его колено требует немедленного внимания в нормальных условиях. — Она кивнула в сторону Педри. — И вы, кажется, обещали, что собака будет дома. — преисполнившись в какой-то смелости, она с высока взглянула на мужчину с тростью.
— Я бы не советовала нарушать договоренности.
Тишина в раздевалке стала гробовой. Томас замер с окровавленной марлей. Рикардо стиснул кулаки, а Марта замерла в напряжении, готовая к прыжку. Даже амбалы смотрели на хрупкую девушку с недоверчивым уважением.
Эстебан перестал улыбаться. Его глаза сузились до щелочек. В них мелькнуло что-то... звериное. Опасное. Он медленно поднялся, опираясь на трость.
— Ох, какая принципиальная. — прошипел он. Голос потерял слащавость, стал сухим и скребущим. — Жаль. Очень жаль. Но... — он окинул ее долгим, тяжелым взглядом. — ...я запомнил тебя, Брауна Лопес. — он хотел было щелкнуть не по носу, но та спокойно уклонилась голову. — Уверен, это не наша последняя встреча. Мир футбола... он маленький. — Он повернулся к Педри. — Пес будет завтра. Как договаривались. Иди. Вылечи колено.
Эстебан повернулся к выходу.
— Оно мне... еще пригодится. — пробормотал и не оглядываясь покинул раздевалку.
Амбалы последовали за ним. Дверь захлопнулась.
Воздух вырвался из легких Брауны с шипением. Она задрожала – мелкой, неконтролируемой дрожью, с головы до ног.
От страха, который сдерживала.
От ярости за Педри.
От осознания только что навлеченной на себя опасности.
Она схватилась за край скамейки, чтобы не упасть.
— Черт возьми, guapa! — выдохнула Марта, подходя и кладя руку ей на плечо.
— Ты... ты чертова львица.
Педри поднялся. Медленно, преодолевая боль в колене. Он подошел к Брауне. Его лицо было все еще бледным, но пустота ушла. В глазах горел темный, неистовый огонь – смесь стыда, благодарности и чего-то невероятно охранительного. Он не сказал ни слова. Просто взял ее лицо в свои руки – окровавленную, перевязанную руку и здоровую. Его большие пальцы осторожно провели по ее вискам, смахивая несуществующую пыль. Потом его пальцы встряхнули ее растрепавшиеся волосы... и медленно, очень медленно, заправили прядь за ее ухо. Прикосновение было шероховатым, неловким, но невероятно нежным. Глаза его не отрывались от ее лица, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку, каждую тень испуга и гнева.
— ...Поехали... — прошептал он хрипло. — Домой.
Он отпустил ее лицо, взял рюкзак, кивнул Марте, Томасу, Рикардо. Никаких прощаний. Только взгляды, полные понимания и старой товарищеской боли. Он взял Брауну за руку – не за локоть, как раньше, а за ладонь, крепко сжав ее пальцы своими. И повел к выходу. Она шла рядом, все еще дрожа, чувствуя тепло и силу его руки, запах его пота, крови и чего-то неуловимо его, смешанный с запахом ее шампуня на его пальцах, заправивших волосы. Его колено хромало, но он шел твердо.
Ведущий.
Защищающий.
Вернувшийся Педри.
Машина ждала. Ночь была еще темной, но где-то на востоке уже виднелась первая, слабая полоса зари. Цена свободы Нило была заплачена кровью, болью и куском души. Но в этой тихой машине, где он вел ее домой, держа за руку, начиналось что-то новое.
Хрупкое.
Страшное.
И бесконечно важное.
Оставались только они, дорога и немой вопрос в сгущающихся сумерках: что теперь..
***
Машина плыла по пустынной дороге, залитой сизым светом перед рассветом. Барселона осталась позади, а впереди – лишь безмолвие полей и редкие звезды, гаснущие на бледнеющем небе. Тишина в салоне была плотной, звонкой, нарушаемой только ровным гулом мотора... и едва слышным, прерывистым дыханием Брауны.
Педри чувствовал каждую дрожь, идущую от нее, как отдельный удар по сердцу. Его пальцы сжали руль, пытаясь передать опоре хоть каплю своего смятения. Он видел, как она отвернулась к окну, как ее плечи напряглись, сдерживая что-то огромное. А потом – тихий щелчок сдавленного всхлипа. Еще один. Звук разбитого стекла в тишине.
Щелк-щёлк.
Слезы.
— Брауна... — его голос сорвался, хриплый от бессилия и вины.
— Посмотри на меня. Пожалуйста.
Она резко мотнула головой, прижав ладонь ко рту, пытаясь заглушить рыдание.
«Нет. Не сейчас. Не могу»
Звук, похожий на стон раненого зверька, вырвался сквозь пальцы. Она сжалась в комок, пытаясь исчезнуть, стать невидимой для боли, для него, для всего мира.
Боль в его колене померкла перед этой новой, острой агонией. Он не думал. Резко свернул на обочину. Машина мягко покачнулась, остановившись на краю мира. Тишина навалилась, теперь полная только ее сдавленными, разрывающими душу рыданиями.
— Брауна. — он повернулся к ней, его рука потянулась – не схватить, а коснуться. Легонько. Кончиками пальцев.
— Не трогай! — она отшатнулась, прижавшись к двери, глаза огромные, полные слез и немого ужаса. — Просто... не сейчас. Я... я не могу дышать...
Он вышел из машины. Холодный предрассветный воздух обжег легкие. Он обошел капот, его колено пронзительно ныло, но он шел, превозмогая боль, к ее двери. Распахнул ее.
— Выходи. — сказал он тихо, но так, что это не было просьбой. Это было спасением. — Подыши. Воздух чистый. Здесь только небо и поля.
Она покачала головой, пряча лицо в руках. — Не могу...
Он не настаивал. Не тянул. Просто опустился на корточки перед открытой дверью, оказавшись ниже ее уровня. Его глаза искали ее взгляд сквозь защитный барьер из рук и слез.
— ...Брауна... — его голос был шепотом, теплым и терпеливым, как ручей. — Ты не одна. Я здесь. Я вижу твою боль. Дай ей выйти. — его теплая ладонь легла на её колено.
— Но дыши. Вдохни со мной. Вот так. — Он сделал громкий, медленный вдох, его грудь поднялась. — Выдохни. — Длинный, дрожащий выдох.
Через мгновение она неуверенно повторила.
Вдох.
Выдох.
Еще раз.
Дрожь в плечах не утихла, но слезы текли уже не ручьем, а тихими, горькими дорожками. Она опустила руки. Лицо было опухшим, заплаканным, бесконечно уязвимым. И прекрасным.
— ...Прости... — прошептал он, не вставая с корточек.
Его глаза, темные и глубокие, как ночь, смотрели на нее без тени защиты, только с обнаженной болью и виной. — Прости за весь этот кошмар. За то, что впустил тебя в свой ад. За то, что ты видела... меня таким. — Педро поджал губы, но продолжи, на пол тона тише. — Я хотел защитить тебя от этого. Больше всего на свете.
Он поднял руку. Медленно. Давая ей время отпрянуть. Его пальцы, шероховатые и сильные, дрогнули в воздухе, прежде чем коснуться ее щеки. Легко. Как перышко. Смахивая слезу.
«Нежно. Как он может быть таким нежным после той ярости? После всего? Он смотрит... как будто я хрустальная. Как будто боится, что я рассыплюсь. А я... я чувствую, как стена внутри трещит. Как этот лед страха и ужаса тает под его прикосновением. Я не хочу его бояться. Я хочу...»
Она не отдернулась. Замерла. Ее взгляд, полный боли и вопроса, утонул в его.
«Она не отстранилась. Слава Богу. Ее кожа... такая мягкая под пальцем. Мокрая от слез. Моих слез, которые она плачет за меня.»
Он провел большим пальцем по ее скуле, сгоняя другую слезинку.
«Я не достоин этой боли за меня. Не достоин ее. Но я не могу отпустить. Не могу.»
Потом его ладонь, вся целиком, легла ей на щеку. Теплая, твердая, надежная опора.
— Я боюсь. — выдохнул он, и в его голосе дрожала неприкрытая правда. — Боюсь, что после всего... ты отвернешься. Что этот ужас... он — брюнет помедлил, но произнес. — ...забрал меня у тебя навсегда.
Ее губы задрожали. Она накрыла своей ладонью его руку, прижимая ее сильнее к своей щеке. Глаза засияли новой влагой, но это были не слезы отчаяния.
— ...Ты... ты идиот... — прошептала она, голос сорванный, но теплый.
— Ты думаешь, это меня отпугнет? Что я не видела, ради чего ты это делал? Ради кого? — уголки губ немного поднялись вверх. — Ты... ты самый сильный человек, которого я знаю, Педри Гонсалес. И самый... самый невероятно глупый. — Слеза скатилась по ее щеке прямо на его палец.
Он встал. Медленно. Его колено пронзительно ныло, но он игнорировал это. Он стоял перед ней, все еще касаясь ее щеки. Его взгляд упал на ее губы. Розовые, чуть приоткрытые, дрожащие. Мир сузился до этой точки. До них двоих на краю дороги, в предрассветной тишине.
Он наклонился. Не спеша. Давая ей каждую долю секунды, чтобы остановить его. Его дыхание смешалось с ее. Он видел, как ее глаза закрылись, как длинные ресницы легли на мокрые от слез щеки. Как она сама сделала едва заметный шаг навстречу.
Сейчас.
Это будет сейчас.
Это не было падением. Это было погружением. В тихий, теплый океан. Его губы коснулись ее губ – нежно. Осторожно. Как будто прикасался к чему-то хрупкому и бесценному впервые. Просто касание. Легкое, как дуновение ветра, соленое от ее слез. Он почувствовал, как она вздрогнула – не от испуга, а от волны тепла, прокатившейся по ней. Как ее губы ответили ему – мягко, неуверенно сначала, потом сильнее, доверчивее.
«Не отпускай. Пожалуйста. Не отпускай.»
Кареглазый не спешил. Это был не захват, а исследование.
Благодарность.
Обещание.
Его руки поднялись, скользнули по ее вискам, пальцы осторожно вплелись в ее растрепанные волосы у шеи, не держали – просто чувствовали. Ее руки нашли его талию, ухватились за края худи, притягивая его ближе, не сокращая дистанцию, а растворяя ее.
Поцелуй углублялся сам собой. Естественно.
Как дыхание.
Их губы двигались в медленном, сладком танце, узнавая друг друга заново. Без спешки. Без ярости. Только тепло, нежность и огромное, немое облегчение. Он чувствовал вкус ее слез и шампанского, чувствовал, как она расслабляется в его руках, как ее тело перестает дрожать, как оно оттаивает. Она чувствовала его дрожь – не от боли в колене, а от сдерживаемых эмоций, от боязни сделать что-то не так, от переполняющего его чувства, которое не находило слов.
Он оторвался первым, всего на сантиметр, чтобы вдохнуть. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось – теплое, неровное. Он не открывал глаз. Просто держал ее так, чувствуя биение ее сердца у своей груди, ее дыхание на своих губах. Она не отстранилась. Ее руки легли ему на грудь, ладони чувствовали бешеный стук его сердца под тонкой тканью.
— ...Брауна... — прошептал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых чувств. — Я...
— ...Молчи... — она перебила его шепотом, поднимая на него глаза. В них не было страха. Не было ужаса. Была усталость. Была боль. Но светилась и тихая, хрупкая надежда. И принятие. — Просто... будь здесь. Сейчас. Вот так.
Она сама потянула его снова к себе. На этот раз поцелуй был еще нежнее. Глубже. Обещанием тишины после бури. Он обнял ее, прижал к себе, пряча лицо в ее волосах, вдыхая ее запах – слезы, шампунь, и что-то неуловимо ее, что стало для него самым родным ароматом на свете. Она обвила руками его шею, прижимаясь всем телом, ища защиты и давая ее ему взамен.
Они стояли так на пустынной обочине, в сизом свете наступающего утра, держась друг за друга как за единственную истину в мире, где рухнули все правила. Боль, страх, Эстебан, Нило – все это было где-то там, за гранью их маленького мира. Здесь и сейчас было только это: ее голова у него на плече, его руки вокруг нее, их дыхание, сплетенное в одно целое. И тихий, немой шепот души к душе: Ты мой дом
Жду ваших звезд, комментариев и вашего мнения !!!!!!!!!
Дождались;)
Тгк: Мальборо пишет
( или marlborogonzalez )