42 Виктория
«- В этой жизни есть два тошнотворных слова, которые человек должен научиться говорить, несмотря ни на что.
- Это какие же?
- «Спасибо» и «Прости».
- И что мне будет, если я не научусь говорить их?
- Тогда рано или поздно ты произнесёшь их в слезах.»
МосянТунсю, «Магистр дьявольского культа»
Молчание обжигает. Смотрю на него — такого измученного, побитого, с едва заметной дрожью в руках, — и не могу заставить себя произнести ни слова.
Я приехала к этому злосчастному коттеджу сразу, как только прочитала сообщение от Кристины, где она попыталась объяснить произошедшее.
Весь месяц я старалась убедить себя, что между нами с Марком не было ничего настоящего, а чувства к нему — лишь плод воображения, от которого нужно избавиться. Мне почти удалось привыкнуть к новой жизни и прекратить терзать себя вечерами, когда оставалась наедине с мыслями.
Новости о Даркнессе, которые мелькали перед глазами каждый день, перестали вызывать эмоции. Казалось, я научилась игнорировать его существование. Но это лишь казалось... Одно короткое сообщение нарушило моё внутреннее равновесие.
Страх мгновенно заполнил голову, порождая череду мрачных сценариев. Она представила, как Гронской лежит на холодном полу в луже крови, как этот мерзкий Денис со своей шайкой издеваются над ним, и даже более ужасающие варианты.
Меня накрыла невероятных размеров волна сожалений о том, что ушла тогда из кабинета, даже толком не попытавшись доказать искренность своих чувств — задетое самолюбие не позволило.
Но стоило допустить лишь незначительную вероятность того, что у меня больше нет такой возможности... Теперь я здесь.
Знала, что встреча будет непростой. Но увидеть его таким... оказалось куда болезненнее, чем я ожидала.
Марк смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но в них больше нет привычной уверенности и спокойствия. Вместо этого — растерянность и уязвимость, от которых сдавливает грудь так сильно, что становится трудно дышать.
Он будто хочет что-то сказать, открывает рот, но слова так и не срываются с губ.
- Ты в порядке? – выдавливаю из себя, хотя этот вопрос звучит нелепо.
Он моргает, будто мой голос выводит из оцепенения, и медленно качает головой.
- Ну и что ты здесь устроил? – выпаливаю прежде, чем успеваю сдержаться. По телу пробегает дрожь, но я не могу остановиться. – Ты хоть понимаешь, к чему могла привести твоя выходка? Или именно этого и добивался? Почему туда полез? Зачем пошёл к Денису? Что хотел этим доказать?
- Искал тебя, - говорит он, словно не взрослый парень, а напуганный ребёнок сбитый с пути.
Плечи опущены, а глаза, которые в последнюю нашу встречу одаривали лишь холодом и ненавистью, сейчас показывают нечто такое, что старательно скрывалось за непроницаемой маской длительное время. Сжимаю кулаки, чтобы не поддаться ощущениям, чтобы не позволить жалости затопить меня целиком. Но мысли не дают покоя: зачем? Зачем искал меня? Что бы снова сказать, как сильно презирает?
Внезапно Марк начинает падать так стремительно, что я не успеваю осознать происходящее. Он опускает голову мне на колени настолько быстро и бесшумно, что я только замираю, чувствуя, как эмоции готовы хлынуть из глаз.
- Что ты... - пытаюсь удержать их в себе, но даже вопрос толком задать не могу.
Парень не отвечает. Просто лежит, спрятав лицо, будто в этом его спасение. Дыхание горячее, прерывистое. Чувствую, как он невесомо касается моего колена рукой, будто боится, что я оттолкну его, отвергну эту слабость. Стараюсь не двигаться. Лишь смотрю на него и чувствую, как внутри что-то рушится и создаётся заново одновременно. Злость, жалость, обида — они меняются местами с такой скоростью, что едва успеваю это замечать.
Злость появляется первой — на Гронского, за то, что довёл себя до такого состояния, за то, что захотел найти меня только тогда, когда всё вокруг начало рушиться. Но сразу после этого чувство сменяется жалостью. Он выглядит таким потерянным, таким чужим в своей слабости, что сердце сжимается от боли.
Потом накатывает обида, жгучая и горькая. Ведь это он поставил точку в наших отношениях, отняв у меня возможность хоть что-то объяснить. А теперь... ищет утешения в моих руках, словно брошенный всеми мальчишка.
Однако затем всё это меркнет. Он лежит, сгорбившись, будто весь мир обрушился на его плечи. В этот момент появляется неуверенное чувство, словно крошечная искра понимания: он сожалеет о случившемся не меньше, чем я. Рука Марка чуть сильнее сжимает колено, а голова, словно спрятавшаяся от окружающего хаоса в моей тишине, чуть тяжелеет.
Его дыхание постепенно меняется — становится ровным и глубоким. Плечи, до этого напряжённые, наконец расслабляются, а дрожь исчезает. Он... спит. Эта мысль неожиданно накрывает меня. Бедняга настолько вымотан, что смог уснуть прямо здесь, на моих коленях, несмотря на обжигающую атмосферу вокруг.
Продолжаю смотреть на него. Уже нет ни злости, ни жалости, ни обиды. Только странное, гнетущее чувство ответственности. Как будто сейчас всё, что осталось от этого человека, — это моя ладонь, нерешительно зависшая над его волосами и, впервые за последний месяц, ощущение, что всё происходит так, как должно.
Рука сама собой опускается, осторожно касаясь его прядей. Они мягкие, чуть спутанные, кончики пальцев проводят по ним почти неуловимо. В этот миг я не думаю ни о том, что было, ни о том, что может быть дальше. Есть только его усталость, его дыхание и странное ощущение взаимной недосказанности.
Стараясь не нарушить сон, который, наверняка, давно его не посещал, поднимаю голову и шёпотом обращаюсь к водителю:
- Отвезите нас к пляжу, пожалуйста.
Когда подъезжаем к берегу реки, небо уже начинает окрашиваться в нежные оттенки розового и персикового. Майское утро в Новосибирске дышит прохладой, которая обволакивает кожу, заставляя вздрагивать от случайных порывов ветра.
Я осторожно выхожу из машины, чувствуя, как холодный песок хрустит под кроссовками. Вокруг так пустынно. Обширная полоска пляжа простирается вдоль реки, которая блестит, словно покрытая жидким серебром.
Облака плавно тают в небесной дымке, отражаясь в воде. На горизонте лениво покачиваются тонкие линии деревьев, ещё не полностью одетых в листву. Кажется, что сама природа затаила дыхание, прислушиваясь к первым звукам нового дня. Где-то вдалеке едва заметен тонкий дымок — вероятно, кто-то начал утро у костра.
Аккуратно опускаюсь на одинокую корягу у самой кромки воды. Её поверхность грубая, местами покрытая мхом, но я не обращаю на это внимания. Сажусь, обнимаю колени и позволяю себе просто полюбоваться рассветом, который мягко стелется по глади Оби, словно добавляя в неё акварельных красок. Лёгкий ветер приносит свежий аромат весенней прохлады. Волны лениво накатывают на песок, словно дышат в такт с природой.
Позади раздаётся едва слышный шорох, но я не оборачиваюсь. Шаги тихие, осторожные, словно кто-то старается не привлекать внимания. Конечно, я знаю, кто это, и если бы сейчас была в закрытом помещении, наверняка уже бы начала задыхаться от волнения.
Спустя несколько секунд в поле зрения появляется Марк. Он медленно подходит и садится на корягу рядом. Молчит. Сначала я чувствую только его присутствие — тепло плеча рядом, шум дыхания, едва заметный запах знакомого парфюма, который смешивается с утренним холодом.
Бросаю на парня короткий взгляд. Он кажется немного растерянным, словно не знает, с чего начать разговор. Глаза уже не такие усталые, но в них всё еще скрыта тень чего-то тяжёлого, не дающего покоя.
Чувствую, как слова рвутся наружу, будто если сейчас не выпущу их, то потеряю что-то важное. Но прежде чем успеваю открыть рот, Марк вдруг поворачивается ко мне, и мы одновременно произносим:
- Прости.
Это короткое слово повисает в воздухе между нами, затем отражается от воды, а легкий утренний бриз подхватывает его и уносит куда-то далеко. Я замираю, обескураженная тем, что наши голоса слились в один, будто всё это время мы молчали об одном и том же.
Во взгляде Гронского происходит перемена: уязвимость уступает место решимости. Несколько долгих мгновений он молчит, после чего тихо и размеренно говорит:
- Я соврал... соврал, что ты мне не нужна. Соврал, что всё между нами было только ради мести. – Он нервно проводит рукой по волосам, но продолжает, не давая себе права остановиться. – Мне было больно. Ты даже не представляешь, на сколько сильно.
Сжимая кулаки, парень упирает их в колени, и на секунду я замечаю, как изо всех сил он старается сохранить лицо.
- Тогда в кабинете я не знал, что делать. Думал: если скажу, что наши отношения были ложью, то смогу защитить себя... защитить тебя. Но только сделал хуже, - голос еле заметно срывается, и он замолкает, словно боясь сказать лишнего.
Молчу и я, переваривая услышанное. Где-то внутри клокочет от эмоций, но перебить его не решаюсь.
- Ты ушла, - продолжает он. – И я подумал... решил, что так будет лучше. Что всё то, между нами, не имеет смысла. Но с каждым днём, с каждой чёртовой минутой без тебя только сильнее понимал, как сильно ошибся.
Его глаза впервые за всё это время встречаются с моими. В них нет ни тени прежней сдержанности — я вижу что-то большее: искренность, обнажённую до самой глубины.
- Ты мне нужна, - говорит он. – Но мне больше нечего тебе дать, кроме этого признания.
Он опускает голову, словно ждёт, что я сейчас встану и уйду. Но я остаюсь на месте. Секунды тянутся мучительно долго, пока я подбираю слова, которые могли бы выразить всё то, что бурлит внутри.
- Мне тоже очень больно, - произношу наконец, чувствуя, как голос слегка дрожит. – Больно от того, как ты поступил со мной. От того, что ты... - делаю паузу, чтобы не разрыдаться, - что ты просто не глядя на мои реальные действия и слова верил только тому, что услышал в записи. Ты даже не подумал о том, что я могла за это время измениться и пересмотреть приоритеты. Даже не дал шанса такой мысли в своей голове. Просто решил всё за нас обоих. А теперь надеешься, что и ты, и я с лёгкостью всё забудем только потому, что осознали свои ошибки?
- Я не надеюсь, что ты забудешь. Потому что и сам не смогу. Однако я действительно хочу попробовать начать всё сначала.
Отворачиваюсь к реке, стараясь спрятать наворачивающиеся на глаза слёзы. Лёгкий ветерок касается поверхности воды, но внутри меня всё так же бушует шторм.
- Ты понимаешь, как тяжёло просто начать снова доверять тебе? А сам... сможешь мне довериться? Вот прям с этой секунды?
- Нет, - грустно, но честно отвечает он. – Не могу обещать этого. Не сейчас.
- Вот именно. Мы можем сделать вид, что простили друг друга, но при первой же ссоре припомним всё — и твои ошибки, и мои. Эта боль, что сейчас между нами, никуда не денется. Она будет жить, гнить внутри нас и просачиваться наружу каждый раз, когда мы будем слабы.
Чувствую, как по щеке скатывается солёная капелька, и тут же её стираю.
- Прости, но я не знаю, как можно построить что-то новое, если прошлое всё ещё держит нас в своих когтях.
Договорив, ощущаю облегчение, но вместе с ним — что-то ещё — странную тоску, которая тянет меня обратно к Гронскому, словно невидимая нить связывает нас, не позволяя окончательно разорвать эту связь.
- Ты права, - соглашается он. – Волшебного способа стереть воспоминания не существует. Но мы можем начать с малого. Пусть даже с тишины.
Солнце уже поднялось выше, его тёплые лучи ласково касаются кожи, но между нами всё ещё холодно. Делаю глубокий вдох и, наконец, решаюсь.
- Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь простить друг друга и найти то, что потеряли. – Мой голос звучит тихо, но твердо. – Если ты действительно готов начать с начала... я не буду возражать. Только без лжи. Без обещаний, которые мы не сможем сдержать.
Дальше слова подбираются сами собой, будто их диктует не сердце, а что-то более здравое, лишённое эмоций.
- И говоря «начать с начала», - медленно я поворачиваюсь к Гронскому, чтобы он видел выражение моего лица, - я имею в виду с самого начала. С того момента, когда мы ещё не общались. Пусть в этот раз нас сведёт случай.
Марк слегка поднимает брови, стараясь уловить смысл моих слов, а я продолжаю:
- Давай пообещаем... что не будем специально искать этот случай. Если что-то должно быть между нами, пусть оно придёт само. Без надуманного спасения, без необходимости бежать друг к другу, когда всё рушится. Пусть это будет чем-то настоящим.
Он смотрит на меня внимательно, а на лицо возвращается привычная серьёзность.
- Хочешь, чтобы мы просто... отпустили? – спрашивает он тихо, как будто боясь услышать ответ.
Я качаю головой.
- Нет, не совсем. Хочу, чтобы мы дали себе шанс. Но не сейчас. Не здесь, когда нас давят наши ошибки и ещё не залеченные раны. Если судьба решит, что мы должны быть вместе, она найдет способ нас свести. И тогда... тогда всё начнется так, как должно было начаться тогда.
Он долго молчит. Взгляд снова устремляется к реке.
- Хорошо, - кивает он. – Обещаю.
- И я, - тихо добавляю, чувствуя, как камень, который давил на грудь всё это время, становится легче.
Река продолжает лениво катить свои волны, отражая свет солнца, а ветер тихо играет с песчинками на берегу. Теперь тишина кажется другой — не обжигающей, а какой-то примиряющей. Но всё равно внутри что-то шепчет, что пора двигаться дальше.
Медленно встаю. Марк не поднимает головы, только взглядом провожает мои движения. Я не прощаюсь, не хочу разрушить словами эту хрупкую договорённость.
Машина, предоставленная мне Aquarium, уже приехала к пляжу. Мужчина, который выполняет функции личного охранника и водителя, не спеша протирает лобовое стекло. Делаю пару шагов по холодному песку, чувствуя, как кроссовки утопают в нём, когда слышу позади голос:
- Подожди.
Останавливаюсь, но не оборачиваюсь. Шаги Гронского звучат всё ближе, пока он не оказывается рядом.
- Хочу попросить тебя кое о чем.
Молчу, ожидая продолжения.
- Опубликуй статью.
Мне всё же приходится повернуться:
- Серьёзно? После всего просишь опубликовать статью?
- Если кто-то и напишет правду обо мне, - говорит он с такой искренностью, от которой становится не по себе, - хочу, чтобы это была ты.
- Хорошо, - отвечаю, не давая эмоциям вырваться наружу. – Я подумаю.
Марк опускает глаза и делает шаг назад, словно позволяя мне уйти. Совсем немного стою в ожидании чего-то, но вскоре снова направляюсь к машине, ощущая его пристальный взгляд, который провожает меня до самой двери.
Автомобиль трогается с места, унося меня далеко от пляжа, от тишины и от человека, который, возможно, до сих пор держит часть меня рядом с собой.