Глава 43. "Дочка."
— Я бы тоже хотела такое чудо, — тихо сказала Ребекка, мягко раскачивая Эви на качелях.
Утром мы вернулись в Новый Орлеан. Город встретил нас непривычным спокойствием, словно тоже выдохнул после всего пережитого. Мы немного отдохнули, и почти сразу Ребекка с Элайджей предложили прогуляться.
Кол и Элайджа, взяв Ноа, отправились пройтись по улицам, а Ребекка, улыбнувшись, предложила зайти на детскую площадку. Так что, подхватив Эви, мы пошли туда.
— Но, к сожалению, я не могу иметь детей, — продолжила она уже тише.
— К сожалению, — кивнула я. — Но ты ведь можешь усыновить.
Ребекка задумалась, глядя на Эви.
— Верно… Они ведь тоже хотят семью.
Я воспользовалась паузой:
— Как у вас с Марселем?
Она чуть заметно напряглась, но тут же пожала плечами.
— Мы вроде бы и вместе.
— Вроде бы? — переспросила я с лёгкой улыбкой.
Ребекка сняла малышку с качелей, и Эви, радостно потопав, направилась к песочнице.
— Мы просто не говорим об отношениях, — сказала она. — Просто… находимся рядом.
— Просто «рядом», — протянула я с усмешкой, явно намекая, что прекрасно помню ту ночь и кухню, где я застала их целующимися.
Ребекка ответила такой же улыбкой.
— Поговори с ним.
Ребекка остановилась, проследив взглядом за Эви, которая уже увлечённо ковырялась в песке.
— А если разговор всё испортит? — спросила она после паузы.
— А если наоборот — расставит всё по местам? — я пожала плечами. — Ты слишком долго делаешь вид, что тебе всё равно. А тебе не всё равно.
— С тобой невозможно спорить, — признала Ребекка. — Ты всегда видишь слишком много.
— Просто я смотрю со стороны, — ответила я. — Иногда этого достаточно.
Ребекка глубоко вдохнула, будто принимая решение, и снова посмотрела на Эви.
— Я подумаю, — сказала она.
Но по тону я уже знала: разговор состоится.
Неделю спустя.
С самого утра дом Майклсонов кипел жизнью и суетой. Слуги сновали по коридорам, расставляя цветы и украшения, кухня была заполнена ароматами сладкой выпечки, а во дворе уже устанавливали столы и гирлянды. Сегодня был важный день.
День рождения Эвелин и Ноа.
Им исполнился год — целый год смеха, бессонных ночей, первых шагов и бесконечной любви. Дом словно чувствовал это и дышал иначе: теплее, светлее, по-семейному.
— Несите это быстрее на кухню! — командовала Ребекка, хлопая в ладоши и оглядываясь по сторонам.
Она была в своей стихии: раздавала указания, поправляла декор, проверяла подносы и тут же находила, к чему придраться. Но в её голосе не было раздражения — лишь волнение и желание, чтобы всё прошло идеально.
— Это день моих племянников, — бросила она через плечо, перехватив чей-то растерянный взгляд. — И он должен быть безупречным.
Дом отозвался ещё большим движением, словно подчиняясь её настроению.
Я стояла у лестницы, держа сына на руках, и наблюдала за этим хаосом с тихой улыбкой. Дочка была у Кола — тот ходил с ней по гостиной, что-то тихо рассказывая ей и время от времени подбрасывая вверх, вызывая восторженный смех.
— Ты видела? — прошептал он мне, поймав мой взгляд. — Им уже год. Я всё ещё не верю.
— Я тоже.
Элайджа появился с букетом белых лилий, аккуратно поставил его в вазу и окинул зал удовлетворённым взглядом.
— Гости начнут прибывать через час, — сообщил он спокойно. — Всё идёт по плану.
Во двор уже выносили последние столы, развешивали воздушные шары, а где-то вдалеке заиграла музыка — лёгкая, летняя, почти праздничная.
Дом Майклсонов наполнялся смехом, голосами и ожиданием.
Сегодня здесь не было древних проклятий, войн и крови.
Только семья.
И два маленьких сердца, ради которых всё это и затевалось.
— Где два именинника? — раздался знакомый, радостный голос.
В дом вошла Майя. Как всегда безупречная: уверенная походка, лёгкая улыбка, та самая энергия, которая сразу заполняла пространство вокруг неё. Она быстро огляделась, словно проверяя, всё ли на месте, и, заметив меня, тут же направилась ко мне.
— А вот и мама именинников, — выдохнула она и, подбежав, крепко обняла меня.
— Ты даже не представляешь, как я по вам соскучилась, — сказала Майя, отстраняясь и тут же заглядывая мне за плечо. — А вот и одна из причин всего этого безумия.
Она осторожно коснулась щёчки Эвелин, и та в ответ радостно засмеялась, потянувшись к её волосам.
— Боже… — выдохнула Майя тише. — Уже год.
В этот момент к нам подошёл Кол с Ноа на руках. Он окинул Майю насмешливым взглядом.
— Только без похищений, — предупредил он. — Эти двое и так пользуются популярностью.
— Я вообще-то тётя по любви, — фыркнула Майя. — Имею право.
В гостиной становилось всё шумнее: прибывали гости, слышались смех и поздравления, кто-то уже открывал шампанское. Но среди всего этого хаоса я поймала себя на мысли, что именно такие моменты — самые ценные.
Когда все, кого ты любишь, рядом.
***
— Где Хейли? — из дома вышел Клаус, останавливаясь неподалёку от клумбы.
Я сидела прямо на траве, в старых джинсах, с землёй под ногтями, аккуратно пересаживая молодые цветы.
— Сегодня она со своей стаей, — ответила я, не поднимая головы. — Полная луна близко.
Клаус тихо усмехнулся.
— Верно. Единственный день в месяце, когда волки могут быть людьми, не чувствуя проклятия.
Я стряхнула землю с ладоней и посмотрела на него.
— Это её семья. Её настоящая стая. И если бы её не забрали в детстве… если бы её жизнь сложилась иначе, — я чуть тише добавила, — она и сейчас жила бы как волк. Становилась бы человеком лишь на короткое время. И у тебя, возможно, не было бы ребёнка.
Повисла тишина.
Клаус замер, и на мгновение в его лице исчезла привычная ирония. Осталась только мысль. Глубокая, непростая.
Я снова опустила взгляд к цветам, аккуратно прижимая землю вокруг корней.
— Уже известно, кто будет? — спросила я, когда он развернулся, чтобы уйти.
Он остановился.
— Девочка.
Я невольно улыбнулась.
— Дочка.
И в этом слове было больше тепла, чем во всём солнечном дне вокруг нас.
Клаус ничего не ответил сразу. Он лишь задержался на мгновение, глядя куда-то вдаль, будто пытался представить это — маленькую девочку с его упрямым характером и глазами Хейли.
— Надеюсь, она будет похожа на мать, — произнёс он наконец.
Я тихо усмехнулась.
— А я надеюсь, что у неё будет твоя преданность.
Он посмотрел на меня внимательно. Не с привычной насмешкой. С благодарностью.
Я закончила с последним цветком и выпрямилась, разминая спину. Во дворе уже слышались голоса — смех Ребекки, шаги Элайджи, где-то в глубине сада Кол подбрасывал Ноа вверх, и сын заливался звонким смехом. Эвелин пыталась повторять за братом, хлопая в ладоши.
Дом жил.
Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая стены особняка в тёплый золотой оттенок. Воздух был наполнен ароматом свежей земли, выпечки и лёгким предчувствием перемен.
— Ты ведь знаешь, — тихо сказал Клаус, уже почти уходя, — мир никогда не будет по-настоящему безопасным для наших детей.
Я подняла на него взгляд.
— Тогда мы сделаем его безопаснее, — спокойно ответила я. — Ради них.
Он кивнул. Без спора. Без колкостей.
Иногда даже древним существам нужно было просто услышать уверенность.
Я вытерла руки о ткань и направилась к дому. Внутри уже накрывали стол к ужину.
Я прикрыла дверь спальни и прислонилась к ней спиной, позволяя себе несколько спокойных вдохов. День был долгим, насыщенным, полным мыслей. Но сейчас хотелось просто выдохнуть и быть — без магии, без тревог, без пророчеств.
Подойдя к шкафу, я провела пальцами по ткани платьев и остановилась на светлом, мягком, струящемся — нежно-молочного оттенка. Оно подчёркивало фигуру, но оставалось простым, домашним. Я распустила волосы, позволив им свободно лечь на плечи, лишь слегка пригладив непослушные пряди. Никакого яркого макияжа — только лёгкий блеск на губах и капля духов с тёплым ванильным ароматом.
В зеркале отражалась не просто ведьма. Не просто жена Майклсона. А молодая женщина, которой скоро двадцать. Мама. Дочь. Любимая.
Я улыбнулась своему отражению и вышла в коридор.
Спускаясь по лестнице, я услышала знакомый смех Ноа и восторженный писк Эвелин. Внизу, у стола, уже собрались почти все. Кол сидел за столом разговаривая с Вивьен. Его взгляд медленно скользнул по мне — без слов, но с той самой теплотой, от которой внутри становилось спокойно.
— Вот и мама, — произнесла Ребекка Майклсон, улыбаясь. — Теперь можно начинать.
Я подошла к столу, поцеловала Эвелин в макушку, провела рукой по щеке Ноа и села рядом с Колом. Он наклонился ближе.
— Мне определённо стоит начать ревновать к самому воздуху. Он касается тебя чаще, чем я.
Я переплела наши пальцы под столом и тихо усмехнулась.
Свечи мягко мерцали, отражаясь в бокалах. Клаус что-то обсуждал с Элайджей, Ребекка смеялась, дети пытались дотянуться до хлеба.
Запах запечённого мяса, свежего хлеба и трав наполнял воздух, смешиваясь с лёгким ароматом вина. За столом не было официальности — только привычная семейная хаотичность.
Эвелин и Ноа сидели в своих стульчиках, то и дело роняя кусочки еды, вызывая негромкий смех. Маленькие ладони хлопали по столу, а серьёзные детские взгляды изучали взрослых, будто пытаясь понять их мир.
Ребекка лениво крутила бокал в пальцах, изредка бросая взгляды на Элайджу. Клаус, прислонившись к спинке стула, наблюдал за всеми сразу — как художник, оценивающий собственную картину.
Не было напряжения, не было драм. Только редкое, хрупкое ощущение нормальности.
Пока в дом не вбежал Марсель...
Он замер на пороге, дыхание учащённое, глаза яркие.
— Что случилось? — спросил Клаус.
— Давина… жива, — произнёс он медленно, будто сам пытался осознать сказанное.
Я вскочила со стула, сердце резко заколотилось.
— Что? — выдохнула я, не веря своим ушам.
Марсель сжал кулаки, его взгляд метался между нами, будто выбирал, с чего начать.
— Жатва сработала… — сказал Марсель низким, напряжённым голосом. — Ведьмы ожили.
— Где она? — выдохнула я, сердце колотилось.
— В церкви. На чердаке. Там комната, где она жила, — ответил Марсель ровно, но напряжение в его голосе ощущалось даже сквозь слова.
Я мельком взглянула на Кола, и он кивнул мне — тихо, как будто разрешая действовать самой. Не думая, я сорвалась с места и побежала. За спиной слышался быстрый шаг Марселя, он держался рядом, но не пытался опережать.
Минуя знакомые улички, я вбежала в церковь. Скрипнув тяжелой дверью, устремилась к лестнице на чердак. Каждым шагом сердце билось всё быстрее.
На чердаке, освещённом тусклым светом уличного фонаря, я увидела её. Она сидела на кровати в том самом платье, в котором ушла из жизни. Взгляд её метался, глаза блуждали по комнате, не понимая, где она и что произошло. Пальцы бессильно сжимали покрывало, а воздух вокруг неё казался холодным и тяжёлым — словно сама жизнь только что вернулась, и ей нужно было научиться дышать заново.
— Ди...
Она обернулась, и на её лице замерло удивление.
— Айлин… — прошептала она, словно боясь поверить своим глазам.
Я не стала ждать. Подойдя к ней, я обняла её крепко, чувствуя, как её тело дрожит от напряжения и испуга. В этом объятии было всё — облегчение, страх, радость и тихое «я жива». Ее руки медленно обвили меня в ответ.
Её плечи дрожали под моими ладонями, дыхание сбивалось, неровное, торопливое, как у человека, который только что вынырнул из глубины.
Она уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовала тёплую влагу на коже. Слёзы.
Я гладила её по волосам — медленно, успокаивающе.
Давина отстранилась первой, всё ещё держась за мои руки. Её взгляд метался по комнате, по стенам, по окну, по собственным ладоням.
— Я помню… — тихо сказала она. — Я помню всё.
Я сглотнула. Воскрешение — это не просто «вернуть». Это вернуть с болью, с последним вдохом, с последним страхом.
— Ты в безопасности, — твёрдо сказала я. — Всё закончилось.
За спиной послышались быстрые шаги. В дверях появился Марсель. Он замер, будто боялся сделать ещё шаг.
Давина медленно перевела взгляд на него.
Марсель сделал шаг. Потом ещё один. Его привычная уверенность исчезла — остался только мужчина, который чуть не потерял самое дорогое.
Он осторожно коснулся её лица, будто проверяя, настоящая ли она.
Она кивнула.
И тогда он прижал её к себе так крепко, словно хотел вшить в собственную грудь, чтобы больше никогда не отпустить.
Я тихо выдохнула.
— Значит, все ведьмы Жатвы живы? — тихо спросила я.
— Скорее всего. Сначала я увидел Монику Деверо… племянницу Софи. Она выглядела так же растерянно. Потом я побежал на кладбище, к могиле Давины… и увидел её там.
— Она лежала перед могилой… — голос Марселя стал ниже. — Без сознания. Но дышала.
В комнате стало ещё тише.
Я медленно перевела взгляд на Давину. Она машинально коснулась своей груди, будто проверяя — правда ли это. Дышит. Жива. Сердце бьётся.
— Я подумал, что это очередная иллюзия, — продолжил Марсель. — Что ведьмы снова играют со мной. Но нет. Пульс был. Слабый, но был.
Давина закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула, словно училась заново заполнять лёгкие воздухом.
— Я не чувствую магию, — прошептала она. — Совсем. Просто пустота.
— Скорее всего это из-за того, что ты недавно вернулась. Возможно нужно время.
***
Неделя прошла в тишине, растянутой и вязкой, как густой туман.
Я приходила к ней каждый день. Приносила чай, открывала окна, чтобы впустить в комнату воздух и солнечный свет. Говорила с ней.
Но Давина почти не отвечала.
Она продолжала сидеть на кровати, спиной к стене, колени подтянуты к груди, взгляд устремлён в одну точку — туда, где ничего не было. Ни страха. Ни злости. Ни той огненной решимости, которая всегда в ней жила.
Только пустота.
Иногда я ловила себя на мысли, что возвращение оказалось тяжелее самой смерти. Тело вернулось. Магия возвращалась. Но душа… словно всё ещё стояла на границе, не решаясь полностью шагнуть обратно.
Сегодняшний день не стал исключением.
Я вошла в комнату с подносом, поставила чашку на столик. Солнечный свет падал на её волосы, делая их почти золотыми. Она не шевельнулась.
— Ди, — тихо позвала я.
Никакой реакции.
Я подошла ближе и села рядом. Несколько минут мы просто сидели в молчании.
Иногда поддержка — это не слова.
Иногда — это просто быть рядом, даже если человек не знает, как снова начать жить.
— Там было холодно… и темно, — неуверенно начала она, не отрывая взгляда от стены. — В том мире. Не было того места, о котором ты рассказывала.
Я замерла.
Раньше я делилась с ней тем, что видела сама. Что ведьмы после смерти находят покой среди предков. Что их встречают, принимают, защищают.
— Там ничего не было, Айлин, — прошептала она. — Ни голосов предков. Ни магии. Только пустота. И холод, который не чувствуется кожей… он будто внутри.
Я почувствовала, как внутри всё сжимается.
В глубине души я надеялась, что после смерти она окажется среди других ведьм. Что её встретят предки, что она не будет одна и сможет обрести тот покой.
Но, похоже, всё оказалось иначе. Этого так и не произошло.
— Мне очень жаль, Ди…
— Не хочу об этом больше говорить, — резко перебила она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало что-то живое. — Пожалуйста, Айлин… не заставляй меня.
Я замерла на секунду, затем медленно кивнула.
Без слов. Без давления.
Иногда самое правильное — остановиться.
Я вышла из комнаты тихо, почти бесшумно, прикрыв за собой дверь так, будто боялась нарушить хрупкое равновесие внутри. Лестница под ногами скрипнула, и этот звук показался слишком громким в тишине дома.
На улице воздух оказался прохладнее, чем я ожидала. Вечер уже опускался на квартал, окрашивая небо в глубокие синие и фиолетовые оттенки. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая мягкий свет на узкие улицы.
Я шла медленно, не спеша. Шаг за шагом, будто давая себе время переварить всё, что услышала. Под ногами тихо шуршал гравий, где-то вдалеке играла музыка. Люди проходили мимо, смеялись, разговаривали, жили своей обычной жизнью.
Я обняла себя руками, словно пытаясь удержать тепло. Мысли возвращались к словам Давины. К холоду. К тьме. К отсутствию того, во что я верила.
Я замедлила шаг, почти остановилась.
Сначала это было едва уловимо — чужие шаги за спиной, не совпадающие с ритмом улицы. Слишком ровные. Слишком близкие.
По коже пробежал холодок. Инстинкты сработали быстрее мыслей. Я уже начала оборачиваться — резко, готовясь к чему угодно…
Но не успела.
Чья-то рука резко обхватила меня, а к лицу прижали ткань — резкий, едкий запах ударил в нос, обжигая дыхание.
Я дёрнулась, попыталась вырваться, но хватка была слишком сильной. Воздух словно исчез. Мир качнулся.
Перед глазами всё поплыло. Фонари растянулись в длинные световые полосы, звуки стали глухими, далёкими.
Я попыталась вдохнуть глубже — но стало только хуже.
Силы стремительно уходили.
Последнее, что я почувствовала — как меня удерживают, не давая упасть.
А потом — темнота.