Осенняя лихорадка

«Боже, я так никогда не смогу», — Наён стоит под дверью музыкальной комнаты и слушает, как Со Чанбин, который учится на класс младше, виртуозно бегает пальцами по клавишам фортепиано.

Складывается ощущение, что ему даётся это легко, как будто он уже родился с этим базовым набором функций: дышать, есть, спать и играть на фоно. Невероятно. Наён нервно пожёвывает губу, не зная, прервать его — ведь уже идёт её время самостоятельного занятия — или дать закончить. Ей ещё даже не даётся простецкий этюд. Наён специально забронировала музыкальный класс на время, когда у неё окно между уроками, чтобы порепетировать.

Преподаватель музыки уже готов головой об стенку биться, как каждый раз Наён путает диез и бемоль. Но она ничего не может с собой поделать, кроме как сидеть и час без передыху тренировать этот несчастный этюд, без знания которого её учитель отказывается двигаться дальше.

Не то, чтобы она мечтала сыграть когда-то один из вальсов Шопена... Но её мать рассчитывает на что-то более существенное, чем простые детские гаммы — единственное, что у неё пока получается без ошибок.

Чанбин резко убирает руки с клавиш и встаёт с банкетки, поднимая с пола сумку почтальонку, отчего Наён вздрагивает, пытаясь отступить на шаг от дверного прохода, чтобы остаться незамеченной. Но вместо этого с глухим стуком врезается в деревянный косяк, тут же привлекая внимание Бина.

— Давно тут стоишь? — интересуется он, перекидывая лямку сумки через голову и делая шаг ей навстречу.

— Я... я только пришла, — неловко улыбается она, ведь стоит здесь уже минут десять, слушая, как Чанбин играет какие-то незнакомые ей мелодии.

— Прости, я задержался немного, — он как будто понимает её лукавство.

— Да ничего страшного, я ведь тоже позже пришла, — лепечет она, нервно хихикая.

Может, некоторые девчонки — типо Сохи — и считают, что все ровесники придурки и нужно вступать в отношения лишь с опытными ребятами, но Наён без таких предрассудков. И пусть Чанбин младше на год, но для неё он кажется действительно крутым. И не только потому, что играет сложные произведения без листа.

Она просто с ума сходит, когда он улыбается — вот прямо как сейчас, — что на его щеках появляются милейшие ямочки. Так и хочется потрогать, а ещё лучше — чмокнуть. Но, естественно, Наён никогда этого не сделает. Она даже говорить с Чанбином стесняется, сама не зная отчего. Наверное, он слишком ей нравится, что она теряется в его присутствии.

Когда она в первый раз с ним встретилась — в этом самом классе, придя на первое в своей жизни занятие на фоно — он был здесь. Сидел точно так же, как двумя минутами ранее, ловко перебирал клавиши, то и дело прерываясь, делая какие-то пометки в нотных листах. И она точно так же неловко топталась в дверях. Но тогда это было лишь потому, что Наён не знала, лучше подождать преподавателя в музыкальной комнате или в коридоре.

В тот день Чанбин пожелал ей удачи, и она впервые увидела эти очаровательные впадинки в уголках его губ.

С тех пор всё как-то само закрутилось. Его занятия всегда стояли либо после её интенсива, либо перед. И в такие дни, как сегодня, Наён каждый раз приходила чуточку раньше, чтобы послушать. Иногда, стоя под дверью в коридоре. Иногда — если в классе был ещё кто-то помимо Чанбина — осмеливалась даже зайти и сесть на один из стульев, что расставлены по периметру кабинета.

Помнит, как впервые столкнулась с ним в школьном коридоре: он тогда прошёл, не обращая на неё никакого внимания, глядя только себе под ноги. А Наён начала резко дёргать Сохи за рукав грязно-жёлтого пиджака, что та аж испугалась, что подруге резко поплохело. А ведь она, просто, хотела показать ей того, от кого дыхание перехватывает.

А потом весь оставшийся день гадала, что он там слушал в своих больших наушниках, на которых наклеены стикеры с эмодзи. Она пошарилась по его страницам в соцсетях, но аудиозаписи везде скрыты. Но как же хочется хоть краем уха услышать то, что он постоянно слушает в этих чёртовых наушниках, которые и сейчас висят у него на шее.

И она решает, что стоит уже выпустить Чанбина из кабинета, делая шаг влево, как он тоже шагает в сторону, из-за чего они теперь стоят нос к носу, что Наён ударяет в нос приятный льняной аромат кондиционера для белья. Похоже, он только-только постирал свою школьную форму, что теперь голова Наён совсем кругом идёт. Она делает шаг в другую сторону, чтобы обойти его, но он снова не даёт ей прохода. Они так и стоят, неловко топчась на одном месте, а Наён взгляда поднять боится, пока Чанбин не кладёт ей руки на плечи, останавливая эти метания. Всё тело пробивает мелкой дрожью, что расползается от солнечного сплетения в каждое нервное окончание, отдаваясь в кончики пальцев лёгким покалыванием.

Но вопреки всему тому, что уже чёрно-белой лентой старого кинофильма проносится перед глазами Наён, он лишь останавливает её, спокойно обходя сбоку. На последок одаривает этой лёгкой улыбкой, от которой коленки Наён так и подкашиваются, но больше ничего не говорит, оставляя её одну.

***

«Влюблённая идиотка», — ругает себя, не в силах сконцентрироваться на несчастном этюде.

Пальцы не слушаются, и Наён хочется их себе оторвать. Но она лишь в очередной раз протяжно стонет от собственной беспомощности, закрывая лицо руками.

«Ну, как можно быть такой бездарностью. Соберись», — опять пытается гнать мысли прочь. Но как тут избавишься от них, когда осознание того, что Чанбин сидел на этом самом стуле, а клавиши ещё помнят его изящные пальцы, накрывает, будто лавина, перекрывая кислород. В лёгких до сих пор стоит этот льняной аромат свежести и каких-то невесомых полевых цветов. Словно та музыка, что струилась горным ручьём из-под его ладоней, смешалась с воздухом в этой комнате, и теперь ей тут всё пропитано.

...и мысли Наён в первую очередь.

Она снова кладёт руки на клавиши, делая глубокий вдох, словно это её последняя возможность насладиться беспечностью. Потому что стоит ей начать играть, как все мышцы сковывает свинцом, пальцы не слушаются, а ноты путаются в голове, когда перед глазами опять сливаются воедино диез и бемоль.

— Гадство, — выпаливает себе под нос Наён, несколько раз беспощадно ударяя руками по ненавистному фоно. Несвязные грубые аккорды грохочут в ушах, но у неё на другое уже сил не хватает.

Опять ошиблась. И не просто перепутала клавиши: один палец соскользнул, отчего нота прозвучала так нелепо и резко, ломая всю тут хрупкую атмосферу, в которую так старательно пыталась погрузиться Наён. Если так и дальше пойдёт, то она никогда не продвинется дальше. И что самое страшное, мать может потребовать перевода на скрипку.

— Не ломай инструмент, он не виноват, — за спиной раздаётся мужской голос, и Наён вздрагивает от неожиданности, оборачиваясь на дверь. — Расслабь кисти, иначе ты так и будешь долбить по клавишам, словно сваи забивать, — Чанбин подходит ближе, забирая с верхней крышки фортепиано свою нотную тетрадь, которую случайно оставил.

— Я знаю, но у меня не получается, — она смотрит на него снизу вверх, не в силах заставить себя оторваться, хотя понимает, что выглядит сейчас как котёнок, которого выкинули на улицу под проливной дождь.

Чанбин едва дёргает одним уголком рта, убирая тетрадку в сумку, а затем неожиданно опускается на банкетку рядом с Наён, бросая почтальонку на пол.

Его бедро такое горячее, что Наён чувствует это даже через ткань серой школьной юбки, даже через телесные колготки, которые пришлось надеть, так как уже начинает холодать. И ей хочется чуть отодвинуться, что она и делает, давая Чанбину больше свободного пространства. Но он придвигается вслед за ней, снова прижимаясь к её ноге своей.

По коленкам бегут предательские мурашки, и Наён боится, что он увидит их и всё поймёт:

«Если что, я спишу это на то, что здесь сквозняк», — уже мысленно придумывает дебильную отговорку, неловко сдвигая ближе колени.

Но Чанбин совершенно не смотрит на её ноги: со знанием знатока пробегается глазами по нотам, и берёт одно из запястий Наён в руки:

— Вот так, — немного массирует её ладонь, словно она сделана из податливого мягкого теста. — Представь, что держишь яблоко, — придаёт её кисти нужную форму, а Наён как завороженная смотрит на него, не понимая, как реагировать. — А теперь почувствуй напряжение, когда нажимаешь подушечкой пальца, — он снизу преподносит к её указательному пальцу свой, а второй рукой помогает ей надавить, имитируя игру на клавишах.

Наён понятия не имеет, о каком напряжении толкует ей Чанбин. Единственное напряжение, что она сейчас чувствует — токовые разряды, которые простреливают каждый палец, долетая до самого локтя, когда Чанбин поочерёдно проделывает эти манипуляции с каждым от указательного до мизинца, заканчивая ребром большого.

— Поняла? — отрывает взгляд от её руки и заглядывает в глаза, что молниеносно отдаётся в чёртовых дрожащих коленках. Наён непроизвольно подтягивает ноги под табурет, но тут же жалеет об этом: — И ноги никогда так не ставь, — он оставляет в покое руку Наён, аккуратно приподнимая одну её ногу под коленом. — Не забывай про девяносто градусов и ровную осанку, — сначала ставит правильно её ноги, а потом еле ощутимо дотрагивается до поясницы. Но Наён уже сама тянет шею вверх как лебедь, словно пытаясь избежать лишних прикосновений.

«Он точно почувствовал проклятые мурашки», — чуть морщится она, понимая, что Чанбин скорее всего их нащупал, но промолчал.

— Поначалу будет не очень удобно, но ты привыкнешь, — улыбается он, заметив сконфуженную гримасу на её лице, и списывая это на неудобную, но правильную позу. — Давай попробуем со второй рукой, — тянет открытую ладонь, ожидая, когда Наён вложит в неё свою.

«Это какой-то сон. Я точно сплю», — она не может поверить в происходящее, пытаясь унять нервный тайфун, что поднял Со Чанбин одним лишь своим присутствием.

Она полностью даёт ему управлять: теперь не только собственными мыслями, но и телом, и пусть пока только руками. Это лучше, чем ничего вообще, ведь Наён и на такое рассчитывать не смела.

— Совсем несложно, правда? — его голос с хрипотцой, от чего каждая клеточка в её теле трепещет, словно крылья бабочки. Чанбин осторожно опускает одну её руку на клавиши, а затем и подцепляет вторую, накрывая девичьи кисти своими. Обволакивая и направляя, осторожно помогая делать правильные нажимы.

До... ре... ми... фа...

Сначала по порядку одной рукой, затем другой. В обратную сторону и уже вперемешку с чёрными клавишами. И Наён не успевает опомниться, как Чанбин начинает наигрывать её руками какую-то незнакомую мелодию, которая отзывается глубоко в сердце, что хочется навсегда раствориться в этом моменте.

Кажется, у Наён начинает получаться. Чанбин то и дело хвалит её, вставляя дежурное «хорошо» всякий раз, когда она без его помощи проигрывает связку, что он ей показал. И она не может сдержать улыбки, ведь впервые за долгое время у неё получается. От этого складывается ощущение, будто и вальс Шопена для неё может оказаться вполне себе достижимой планкой.

— Круто, ты молодец, — хвалит он, и в голосе отчётливо слышится искренность. — Попробуем теперь этюд?

Хочется ответить «да», но Наён чувствует неловкость, что Чанбин тратит своё время сейчас на неё. Вдруг у него урок уже идёт или вообще пора уходить домой.

— Дальше я, наверное, уже сама, — нехотя выдавливает из себя, хотя так хочется попросить, чтобы он остался. — Спасибо большое, что потратил своё время. Но у тебя, скорее всего, дела, — небрежно улыбается, хотя даётся ей это с трудом.

«Хоть бы он остался, хоть бы остался», — наивно повторяет про себя, как мантру, искренне веря, что если очень-очень сильно захотеть, то Чанбин и правда останется с ней.

— Всё нормально, я не спешу, — он спокойно переводит взгляд на нотные листы, поправляя зачем-то край, хотя всё и так ровно. — Давай, ты начинай, а я помогу, если что-то пойдёт не так.

Он больше не держит её, да и не смотрит. Лишь кивает на клавиши, ожидая, когда Наён приступит к игре.

«Давай, ничего страшного», — пытается успокоить себя Наён. — «Он уже видел, какая ты бездарность, хуже точно не будет».

И она аккуратно дотрагивается до клавиш, пытаясь следовать всем правилам, которым её обучил Чанбин. Преподаватель музыки всё это объяснял ей тысячу раз. Но его она подвести не так боялась, как парня, который сейчас опаляет её бедро своим, сосредоточенно следя за её пальцами.

Аккорд за аккордом плавно сливаются в музыкальный поток, но Наён опять сбивается на том же самом месте, готовая снова бросить всё на полпути. Чанбин осторожно дотрагивается до её руки, накрывая дрожащие пальцы своими, тихо, почти шёпотом, прося «продолжай». И дальше они опять играют вместе: он ведёт её, окутывая, как эта лёгкая музыка простецкого этюда. Обволакивая, как прохладный осенний воздух, что пробирается в музыкальный класс из приоткрытого окна. Согревает, как последние тёплые солнечные лучи предзакатного сентябрьского солнца.

Чанбин самостоятельно нажимает на педали где-то внизу, о функции которых Наён так ещё никто и не рассказал. Но звук становится глубже, ярче и практически физически ощутимей. Если в жизни Ким Наён и было что-то интимное, как первый поцелуй во втором классе средней школы, то это просто меркнет на фоне той близости, которую она сейчас ощущает. Которая растекается под кожей тягучей субстанцией первой настоящей влюблённости.

Этюд заканчивается слишком быстро, и Чанбин плавно тянет руки Наён вверх, но музыка ещё звучит какое-то время, до последнего оттягивая этот момент. Будто тоже не хочет, чтобы он заканчивался.

Она поворачивает голову на Чанбина, довольно расплываясь в счастливой улыбке, сама не зная отчего. Но тут же теряется, ведь он сейчас так близко и смотрит прямо на неё. Лёгкие веснушки осыпают его переносицу — последнее напоминание об ушедшем лете. Ресницы густые, а карие глаза осторожно опускаются вниз, и Наён непроизвольно приоткрывает губы, как рыбка, пытающаяся заглотнуть немного воздуха.

Кажется, они провели в таком тесном контакте слишком много времени, что от переизбытка чувств ей уже кажется, что Чанбин чуть подаётся вперёд, словно пытаясь робко поцеловать.

«Совсем с ума сошла», — она резко отворачивается от него, пытаясь как-то разделить действительность от фантазии, что выглядит слишком ярко.

По телу разливается жар, будто Наён и правда успела приболеть. Хочется снять с себя золотой фирменный пиджак SGHS, а ещё лучше, распахнуть настежь окно и высунуться из него наполовину, чтобы вздохнуть уже полной грудью.

— А что за мелодию ты мне вначале показывал? — она неловко пытается вспомнить аккорды, которые проигрывал Чанбин её же пальцами. Осторожно дотрагивается подушечками до клавиш, но не может вспомнить точного положения.

— Я сам её написал, тебе понравилось?

— Сам? — не может сдержать удивления и убирает руку от фоно, как ошпаренная. Будто она вообще не имеет права играть мелодию, что сочинил Чанбин.

Она всё же опять поворачивает на него голову, удивлённо округляя глаза. А он улыбается ей так ласково — так, как она любит — и наклоняется вниз, поднимая с пола сумку и вытаскивая из неё свою тетрадку с записями. Раскрывает её на странице, где лежит закладка в виде фантика от сникерса, и ставит на пюпитр прямо поверх нот несчастного этюда.

Он играет совершенно новую мелодию: не ту, что показывал Наён, и не ту, что играл, пока она его подслушивала в дверях. Музыка совсем другая. Нежная и лёгкая, местами быстрая и прерывистая, но потом опять гладкая и живая.

Творческие люди часто выражают себя и собственные чувства через свои произведения. Лучшая подруга Наён — Сохи — много рисует, даже помимо художественной мастерской, куда ходит три раза в неделю после уроков. И глядя на её рисунки, даже если это просто наброски на полях в тетради, Наён всегда может предположить, что чувствует подруга в конкретный момент.

И слушая сейчас эту музыку, что исходит от самого сердца парня, который сидит рядом, она может предположить, что чувства его просто захлёстывают, раз он может так искусно передать их через ноты. Удивительно — просто невероятно. У Чанбина точно талант. Он не должен просиживать штаны в стенах этой школы. Он должен стать продюсером, композитором, да в конце концов айдолом. Кем угодно, лишь бы его музыку слышали повсюду. Лишь бы её почувствовали, как сейчас чувствует Наён.

Мелодия идёт на спад: Чанбин проигрывает последние несколько нот, что похожи на падающую капель, отдаваясь приятным перезвонам в ушах, и убирает руки с фортепиано.

— Вау, — только и может произнести она. — Не, ну, серьёзно — вау, — поворачивает на его голову, глядя с неприкрытым восхищением. — Я в шоке, что ты сам это придумал.

— Приму за комплимент, — его глаза небрежно бегают повсюду, кроме лица Наён.

Чанбин небрежно забирает свои ноты с пюпитра, чуть не скинув листы с этюдом, и убирает тетрадь обратно в сумку. Наён наблюдает за ним, не понимая, чем вызвано такое смущение. До этого он не казался таким уж зажатым и скромным. Что сейчас изменилось?

— А можно личный вопрос? — осторожно интересуется она, пытаясь удовлетворить собственное любопытство. А в ответ лишь получает сдавленное «м-м-м» и кивок тёмной макушки. — Что тебя вдохновило? — нервно закусывает губу, пожёвывая пересохшую кожу.

— Тебе правда интересно? — отчего-то удивляется он, косо поглядывая на неё. Видит в глазах неподдельный интерес и уже более уверенно выпрямляет спину. — Одна девушка.

«Чёрт, у него есть девушка. И как я сразу про это не подумала. Он, наверное, очень сильно влюблен в неё. Ну, как так. Он ведь мне так нравился», — все эмоции уже написаны на её лице. Оно тут же мрачнеет, и Наён спешит отвернуться, потому что складывается ощущение, что она не имеет права вот так близко сидеть к чужому парню.

— Понятно, — сухо отвечает она, небрежно поправляя нотные листы, что теперь косо стоят на подставке, норовя совсем слететь на пол.

— Тебя это расстраивает? — он пытается заглянуть ей в лицо, но она не позволяет, ловко переводя взгляд на дерево за окном, словно и так собиралась это сделать. — Наён, ты расстроена чем-то? Я что-то не то сказал? — в голосе чувствуется беспокойство.

«С чего бы ему переживать о моих чувствах. Пусть лучше о своей девушке переживает, Казанова мамкин», — дуется собственным мыслям, уже успев нафантазировать, как он тут сидит с ней бок о бок, а где-то там бродит его девушка, понятия не имея, чем на самом деле сейчас занимается Чанбин.

— Нет, всё нормально, — пытается говорить как можно безразличнее. — Повезло твоей девушке.

Над ухом слышится усмешка.

«Ему ещё и смешно», — Наён закатывает глаза, пока он не видит, пытаясь хоть как-то не демонстрировать публичного раздражения.

— Вообще-то, она не моя девушка, — произносит он, и в этот момент Наён понимает, что, похоже, выдала себя с потрохами. — Просто, она вдохновила меня. Не мог выкинуть её из головы и написал вот это.

«Может, она и не его девушка, но точно ему нравится. Досадно, конечно, но они хотя бы не встречаются», — это приятная новость, и Наён подавляет коварную ухмылочку, снова поворачиваясь на Бина:

— И чем же она тебя вдохновила?

«Давай, мне интересно послушать, чем нынче другие цепляют парней».

Чанбин снова усмехается чему-то, чуть опуская взгляд:

— Ну, она такая, знаешь, искренняя, — даёт совсем неоднозначный ответ.

«Чего, блин?» — мелькает в её голове, но вслух Наён озвучивает лишь протяжное «а».

— Ладно, извини, что спросила, — небрежно бормочет она, желая поскорее закрыть эту тему. — Это не моё дело.

Не знает куда себя деть, поэтому снова переставляет местами листки на пюпитре, как будто сейчас собирается играть, а сама сгорает от неловкости и ревности.

Он ведь так ей нравился — и сейчас нравится. А он влюблён в какую-то другую — искреннюю — девушку. Хочется обижаться, но Наён понимает, что не имеет на это никакого права. Просто обидно, что он дал ей эту надежду, а теперь безжалостно вырывает прямо с корнем.

Она снова и снова шуршит листами, пока Чанбин не перехватывает её кисть, вынуждая остановиться и непонимающе посмотреть на себя:

— Это ты, Наён.

— Что? — до мозга доходит не сразу, но тело реагирует просто моментально, что место, к которому сейчас прикасается Чанбин, полыхает словно костёр.

— Я написал это про тебя, — поясняет он. — Ты меня вдохновила.

— Но я не понимаю.

Наён теряется, совсем не зная, как реагировать.

— Не хотел ставить тебя в неловкое положение, но раз ты сама спросила, — из его груди вырывается неловкий смешок. — Ты понравилась мне в тот день, когда пришла на первое занятие в этот класс, — он явно смущается говорить об этом, но продолжает, всё ещё держа руку Наён в своей. — Я никак не мог дописать музыку. Всё зачёркивал, переписывал. А потом увидел тебя: старшеклассницу, которая дружит с самой крутой девчонкой в школе, неловко топчущуюся в дверях, — в уголках его губ опять появляются эти сумасшедшие ямочки, и Наён невольно бросает на них свой взгляд. — Это было так странно и так мило.

— Мне было очень неловко тебя прерывать, — зачем-то произносит она, и Чанбин мимолётно смотрит на неё исподлобья, снова прерывая зрительный контакт.

— А потом я зашёл случайно в класс, когда ты безжалостно лупила руками по клавишам, что аж зубы скрежетали. В этом было столько отчаяния, но и столько силы воли. Ты успокоилась за долю секунды, снова начиная играть так, как будто до этого не пыталась разнести всё вокруг.

Наён припоминает этот момент. Если бы она тогда знала, что Чанбин наблюдает за её агонией, то выпрыгнула бы в окно.

— Я не истеричка, — тут же пытается его переубедить, хотя он на это даже не намекал.

— Я знаю, — мягко улыбается он, теперь уже глядя ей в глаза. — После того случая я написал эту мелодию. С нуля. Как будто неудачных попыток прежде не было. Спасибо тебе за это.

В музыкальном классе повисает томящая тишина, что бьёт по барабанным перепонкам сильнее, чем Ким Наён по клавишам, когда у неё ничего не получается.

«Сейчас или никогда».

— Ты мне тоже нравишься, — чуть переведя дыхание, произносит Наён.

— Правда? — удивляется он. — Но я ведь даже ещё не выпускник.

— И что? — пожимает плечами. — Кому это важно?

Чанбин громко сглатывает, совсем теряя уверенность. И как он вообще смог сейчас признаться девчонке, которая на класс его старше, в симпатии. Может, он и дружит с парнями из школьной сборной по плаванию, но он не такой крутой, как они. По крайней мере, Чанбин так думает. Но судя по тому, что сама Ким Наён сейчас сидит рядом и говорит, что он тоже ей нравится, а не психует, выбегая из кабинета, пытаясь делать вид, что ничего не произошло — он всё же крутой.

Наён неловко облизывает губы, не зная, как сейчас лучше поступить. Попытаться его поцеловать или просто уйти и дать время обдумать услышанное. Хотя, что тут думать, она же ему нравится — он сам ей об этом сказал. Так чего тогда не целует?

И как только Наён решает, что пора брать инициативу в свои руки — начинает медленно придвигаться чуть ближе, словно боясь спугнуть этого мотылька — Чанбин внезапно решает, что самое время предложить ей ещё раз потренироваться вместе завтра после уроков.

— Да, давай завтра, — почти шёпотом произносит она, но не отстраняется.

Их лица уже совсем близко друг к другу, что Наён кожей чувствует его сбивчивое дыхание на своём лице. И губы уже буквально зудят, желая наконец-то прикоснуться к чанбиновым. А потом уже у неё будет официальное разрешение чмокнуть его в эти соблазнительные манящие ямочки.

«Сохи обалдеет, когда я ей расскажу», — она уже представляет, как удивится подруга, узнав, чем закончился сегодняшний поход Наён в музыкальный класс.

И когда их губы едва соприкасаются в этом неловком первом поцелуе, кто-то сдавленно кашляет, что Наён буквально подскакивает на месте, ударяясь щекой о нос Чанбина.

— Не помешал? — Сынмин стоит, подпирая дверной косяк и довольно ухмыляясь.

Наён понятия не имеет, как долго он тут простоял, что слышал и что видел. Но взгляд, которым она его одаривает, буквально озвучивает всё то, что она думает о его бесцеремонности.

— Мы же договорились встретиться во дворе, — Чанбин потирает ушибленный нос, оборачиваясь на друга, пока Наён собирает нотные листы, рассеянно запихивая их в рюкзак, будто ничего не произошло.

— Я случайно мимо проходил и увидел вас голубков, — чеширская улыбка патокой растекается по лицу Сынмина. — Жду в коридоре.

И он тут же исчезает в дверях, а Чанбин закатывает глаза от раздражения. И угораздило ж Сынмину завалиться именно в такую минуту.

— Продолжим завтра? — Бин с надеждой смотрит на Наён, боясь, что она может передумать и отказаться.

— После шестого урока? — улыбается она, и все сомнения тут же развеиваются сами.

— Я забронирую класс, — кивает он, вставая с табурета.

Они обмениваются неловкими бесконечными «до завтра», чувствуя бабочек в животе от осознания, что если бы не проклятый Ким Сынмин, то они бы уже сидели и целовались. А потом бы боролись с ещё большим стеснением, не зная, что сказать после. Но вся эта неловкость отложится ещё на какое-то время, ведь вместе с любовной лихорадкой в SGHS пришла и осенняя эпидемия гриппа.