Часть 9
После уроков Феликс, вот честнслово, пытался пойти домой, но по итогу пошёл по пути сталкинга (прямо как и его дружок Хан Джисон). И на то была причина — Хван Хёнджин. Нет, вы скажите, что Хван Хёнджин — это обычная причина для глупых поступков Феликса. Но в этот раз всё не просто так. Потому что Хёнджин, выйдя из школы, свернул в другую от своего дома сторону. Ну а Феликс что? А Феликсу ничего не оставалось, кроме как отключив мозг, пойти следом.
Феликс, подходя к своему совершеннолетию, собирался стать личностью, которой маленький Феликс из прошлого бы гордился всей душой. Образованный, культурный, с целой горой прочитанных умных книжек за спиной. Непременно в дорогих очках (обязательно дороже, чем у дурацкого Чонина!).
И конечно же, живущий в Санкт-Петербурге, где-нибудь недалеко от Невского проспекта, у Казанского собора, чтобы по выходным пешком доходить до Дворцовой площади и прямиком в Эрмитаж.
К своей «идеальной» личности он шёл долго и упорно, но, когда до его дня рождения оставалось чуть больше полугода, культурность, начитанность и образованность начали куда-то испаряться.
Зато за последнюю неделю он успел: окончательно доломать старые очки, подраться, выругаться матом (пока в голове, но это уже первые звоночки!), прикупить курилку, потерять курилку, вступить в банду, и наконец — прогулять последний урок и встать на кривую дорожку под названием «сталкер». И нет, не тот самый, о котором он читал в книжках Стругацких, об аномальных зонах и артефактах. В случае с Феликсом это было что-то про преследование и острое чувство стыда за происходящее.
Потому что он, Феликс Ли, семнадцать лет, вместо урока истории на перемене побежал за курткой и как последний дурак отправился куда глаза глядят. А глядели они в тот день исключительно на Хван Хёнджина (как и во все другие дни).
Хёнджин сбежал по ступенькам школы и быстрым шагом буквально вылетел за ворота, явно куда-то торопясь. Ну а Феликс за ним следом.
Вообще, у Феликса опыта в сталкерстве было ещё меньше, чем в ссорах и внутришкольныхвойнах, но удача в тот день была явно на его стороне. Он шёл за Хёнджином, отставая от того шагов так на десять (для прикрытия). Между ними — небольшая толпа, направляющаяся в ту же сторону, что и одна вредная привычка.
Время к обеду. Около часа дня. Голодные работяги спешили в места принятия пищи. Куда же спешил Хёнджин Феликс не знал, но догадывался. На стрелку, не иначе. Ту самую, на которой Хёнджин должен был выходить один на один с каким-то парнем из «заводских». Зачем Феликс шёл за Хёнджином на стрелку — вопрос, конечно, интересный, ответа на который не знал и сам Феликс.
Так вот.
Феликс (по кличке «начинающий мастер по маскировке») посильнее натянул на лицо красную шапку, тем самым лишь сильнее привлекая к себе внимание. Хвала небесам, что Хёнджин был слишком занят своими мыслями и торопился, не оглядываясь назад. Он на ходу курил сигарету, делая быстрые затяжки на пешеходных переходах перед светофором, а когда не было машин, просто перебегал дорогу на красный, несознательно, прибавляя к списку проступков Ли Феликс ещё и «перебежал на красный свет». Феликс в такие моменты только сильнее кутался в шарф и обещал своему принципиальному «я», что это точно в последний раз. Первый и последний прогул в его (их с «я») жизни. Последний перебег в неположенном месте. Ну и, конечно же, последний подобный случай, связанный с Хван Хёнджином.
Потому что всё, связанное с Хван Хёнджином, для Феликса хорошо не заканчивалось. Накануне он, прогулявшись по заброшке с расстёгнутой курткой, чувствовал себя на грани того, чтобы разболеться. Фел по своей натуре был теплолюбивым по всех смыслах цветочком и второй такой прогулки «нараспашку» просто-напросто бы не пережил. И не только «нараспашку», но и по заброшкам. Ему бы по музеям гулять, в тепле и комфорте, а не за плохими пацанами гоняться.
Но любовь она такая — даже самых сильных мира сего превращала в слабых. Ну а у Феликс не то что к сильным, он и к «среднячкам» не относился, поэтому у него-то не было ни единого шанса.
Хёнджин, будто почувствовав что-то, остановился на очередном светофоре и обернулся по сторонам, хлопая себя по карманам чёрной тоненькой куртки. Он как раз-таки и ходил всегда «нараспашку» с красной шеей и ушами, которых не скрывал короткостриженный «ёжик». Под курткой — неизменный спортивный костюм, ставший его вариантом школьной формы. Так и не заметив никого подозрительного (даже застывшую в нескольких шагах от него «красную шапочку», на которую пялился каждый второй), Хёнджин и дальше пошлёпал в своих летних кросах по снегу, делая торопливые затяжки на ходу и в очередной раз перебегая дорогу на красный цвет.
Феликс же еле успевал за ним. Он уже после первого перекрёстка начинал задыхаться, на последующих продолжал, а уже дальше держался на чистом упрямстве. Да, сталкеринг — дело нелёгкое. Выматывающее. И вымотался Феликс так сильно, что даже и не сразу удивился, когда Хёнджин нырнул во двор детского садика, предварительно затушив сигарету о ворота и культурно выкинув бычок в мусорку.
— Детского садика? — переспросил сам себя Феликс.
Он поморгал несколько раз, пытаясь понять, что к чему. Он был готов прийти к любой заброшке, к самому задрипанному падику или стадиону. Но детский сад?
Мозг отказывался обрабатывать информацию, но даже в таком состоянии было понятно, что детский сад с кучей детишек был не самым подходящим местом для стрелки (только если Хёнджин не забился с какими-то пятилетками, ха).
Садик этот на вид был как множество других по стране: небольшое двухэтажное здание с просторным двориком перед ним. В дворике этом вокруг разноцветных лестниц и горок бегали ребятишки разных возрастов от совсем маленьких до крепких пятилеток. Все они в этих аляпистых курточках и шапочках на фоне белого снега выглядели как разукрашенные снежинки, что кружились вокруг очень уставших на вид воспитателей, облачённых в серые, блёклые пуховики или пальто.
Одна из таких разноцветных снежинок, лишь заприметив Хёнджина на входе, устремилась прямиком к нему с криком:
— Джинни-и-и-и!!!
Хёнджин моментально обернулся на крик. На его обычно скучающем и равнодушном лице просияла такая нежная улыбка, что у Феликса невольно что-то сжалось внутри.
Маленькая девочка лет пяти в объёмной розовой курточке с разбегу запрыгнула на Хёнджина. Тот поймал её, прижал к себе и будто не своим, ласковым тоном спросил:
— А где шапка, зайка?
— Ты не носишь — и я не буду! — звонко сказала она и обняла Хёнджина своими маленькими ручками с варежками в цветочек за шею. На голове у неё красовалось два больших банта, из которых выглядывали хвостики, один тоньше другого и сделанные явно не профессионалом своего дела.
— Она весь день отказывалась шапку надевать, — пожаловалась подошедшая к Хёнджину «серая» воспитательница.
— Сказала же — не буду. Братик сделал бантики, пусть все видят! — ответила «зайка» и надула губы, бросив неодобрительный, почти презрительный взгляд в сторону воспитательницы. Совсем такой, как сам Хёнджин бросал в какого-нибудь очередного учителя, который пытался учить его жизни.
— А если я надену? — спросил её Хёнджин. Феликс видел, как двигались его губы, но не осознавал, что этот ласковый голос принадлежал этому парню со шрамом через бровь.
— Тогда надену, — быстро согласилась «зайка».
Хёнджин послушно достал из кармана чёрную тоненькую шапку и вручил этой мелочи. Та со знанием дела надела на парня шапочку и позволила то же самое сделать воспитательнице с собой.
Воспитательница посмотрела на Хёнджина немного устало и спросила:
— Может ли её мама в следующий раз прийти за ней? Я бы хотела с ней поговорить насчёт драк.
— Опять подралась? — спросил Хёнджин девочку у себя на руках. Она заметно притихла и порозовела, пытаясь слиться с окружением.
— Один мальчик дёргал её за хвостик, а она стукнула ему кулаком в нос.
Хёнджин в ответ присвистнул и сильнее прижал к себе ребёнка.
— Я с ней поговорю, — пообещал он воспитательнице, — пошли, зайка? — спросил он сестру прежним ласковым тоном, опуская ребёнка на землю.
— Ага, — кивнула она и дала парню свою маленькую ручку. Не попрощавшись с воспитательницей, она поспешила за братом.
— Как я учил ударила? — уже за воротами спросил Хёнджин.
— Ага, — кивнула она, — он потом так расхныкался.
— Это моя девочка.
Хёнджин взял её руку в свою и мягко сжал. На его лице расцвела такая нежная улыбка, что при виде этого у Феликса неприятно скрутило живот. Чёртово чувство зависти и ебучая ревность вышли на смену, когда их не звали.
— А мама точно не узнает? — встревоженно спросила «зайка».
— Точно, — ответил ей Хёнджин, — я оставил воспитательнице свой номер. Так что, если кто-то ещё будет смеяться над тобой — бей, как я учил, чтоб больше не выё... не приставали к тебе.
Он подставил ладошку, и девочка, звонко засмеявшись, влепила своим маленьким кулачком прямо в центр руки. Как только удар достиг своей цели, Хёнджин наигранно нахмурился, словно ему стало больно, и прижал ладонь к себе.
— Сильно же? Сильно? — переспрашивала «зайка», — и вот я ему прямо в нос! А он как начал хныкать! А воспитательница как начала кричать! Матом!
— Матом даже? — переспросил Хёнджин.
— Ага, а потом кровь, все визжат. Кто-то даже расплакался, а я не плакала, как ты и учил!
Девочка продолжала щебетать, что-то взахлёб рассказывая своему брату, а тот с нежностью смотрел в ответ, слушал, кивал и обещал «дать пизд... ой, это, то есть влепить по зубам каждому, кто будет над ней издеваться».
Когда стало ясно, что ни на какую стрелку Хёнджин сегодня не направлялся, можно было спокойно идти домой. Можно, но Феликс почему-то стоял, как вкопанный, у перекрёстка и смотрел вслед уходящей парочке: худощавому парню с мрачной репутацией и его маленькой сестрёнке в объёмной розовой курточке, словно та была ей на пару размеров больше. Они держались за руки крепко, привычно, как будто всё, что было плохого в этом дне, не имело никакого значения.
Хёнджин был другим. Таким, каким Феликс не видел его никогда. Всё тот же спортивный костюм, куртка, шрам через бровь, но не было прежней враждебности и отрешённости. Будто он такой улыбчивый, мягкий и весёлый — это настоящий он, без проблем с представителем от пдн и вероятностью попасть в колонию вместо высшего учебного заведения.
Такой тёплый, терпеливый и спокойный. Готовый за свою сестру порвать кого угодно и когда угодно.
У Феликса защипало в глазах. Он сжал пальцы в кармане куртки и почувствовал, как ногти врезались в кожу. От этого стало чуть легче, потому что боль хоть как-то отвлекала от другого болезненного чувства, что подступало к горлу.
Эта сцена оставила после себя не ревность, не злость, и даже не зависть.
Эта сцена оставила после себя опустошение.
Смотреть на Хёнджина с этой его нежностью, смехом и терпением было почти невыносимо. Потому что в школе Хёнджин был другим: резким, колючим, с ледяным взглядом и вечным «отвали». А с Феликсом вообще вёл себя почти как с врагом. Но не только это волновало Фела. Хёнджин обладал тем стержнем, волей быть собой, не оглядываясь на других. Безжалостный к врагам банды, но такой ласковый со своей сестрой. Этого-то и не хватало самому Фелу.
Феликс всегда знал, почему его тянуло к этому парню. Не от страха перед ним, не из-за «крутости» во время драки. А из-за собственной слабости. Феликс тянулся к силе, в которой в последнее время он так сильно нуждался, но в себе этой силы не находил.
Феликс почти всё свою сознательную жизнь пытался вести себя правильно. Хорошие оценки, примерное поведение дома, высшая цель — поступление в университет. Он стремился к этому, слепо веря, что всё у него будет хорошо. Вместо секции по карате — учебники, вместо боевиков в кино — музей. Он был таким, весь насквозь теплолюбивый и хрупкий, как домашнее растение. Не было нужды справляться со стрессом через курилку. Не было нужды драться. Не было нужды использовать хлёсткие слова в ответ. Не было нужды быть сильным физически.
Но когда в его доме появился незнакомый мужчина всё изменилось. И от осознания, что всё могло быть по-другому, если бы у него был кто-то, кто помог ему защититься, научить или заступиться за него в нужный момент, Феликсу стало по-настоящему больно.
Он едва заставил себя отвернуться, отойти от разноцветного забора, зашагать прочь и перестать причинять себе боль. Он не был глупым и понимал, что слезами делу не поможешь, но глаза всё равно продолжало щипать.
Он не сильный. Настоящий слабак. И не было никого, кто мог за него заступиться.
Феликс пошёл домой быстрым шагом, чувствуя, как всё внутри зудит, ноет, будто кто-то раз за разом царапал ногтём по внутренней поверхности грудной клетки. Слизистая в носу предательски защипала, и он всхлипнул, прежде чем это успело превратиться в слёзы. Он посильнее натянул красную шапку на брови и больно закусил щёку изнутри. Нельзя плакать. Не сейчас, когда в полной мере осознал свою беспомощность.
Он шёл, опустив голову и не разбирая дороги. Перед глазами всё было мутно и расплывчато. Редкие предательские слёзы стекали по носу и застывали на самом его кончике. Феликс не чувствовал ни мороза, ни того, как пальцы без варежек начали неметь от холода. Он шёл вперёд на чистом автопилоте, будто выбрав внутри себя установку «дойти до дома из любой точки в городе». Тело словно само вело его вперёд, пока внутри всё стягивалось в пульсирующий узел.
Феликс больше не замечал, на какой свет он переходил дорогу, не слышал, когда кто-то сигналил ему и кричал что-то вслед. Не почувствовал, даже когда одной ногой наступил в лужу, покрытую тонкой коркой льда. Холодная вода быстро проникла внутрь, но даже это не заставило парня прийти в себя. Он был в своих мыслях и просто шёл вперёд без какого-то чёткого плана, как ему существовать дальше.
Возвращаться домой не хотелось. Феликс мотался по району до тех пор, пока на улице не стемнело, а сам парень окончательно не продрог до такой степени, что уже не чувствовал окоченевших пальцев. Он остановился у своего подъезда и пошарился по карманам.
Пусто.
Сердце упало куда-то под ноги, прямо к липкому, чуть подтаявшему снегу, ведь, судя по всему, к первому прогулу теперь можно было смело добавлять и «первый раз потерял ключи».
Рука неуверенно потянулась к домофону. Он прекрасно знал номер квартиры, как и то, что дома его никто не ждал.
Ему не хотелось домой, но идти было больше некуда. Чёртов ветер, будто действуя сообща с этим дерьмовым днём, забирался под куртку и царапал морозными пальцами нежную кожу, подгоняя парня набрать номер квартиры.
Феликс дрожащими пальцами нажал на кнопку. Секунда, другая, а следом тихий, прокуренный голос отчима:
— Чё надо?
— Это я, — ответил Феликс.
Следом дверь открылась, а Феликс вошёл в подъезд. На лестнице, поднимаясь по скользким, нечищеным ступеням, он позволил себе шепнуть совсем тихо под нос:
— Ненавижу.
Он не был уверен, кого: отчима, себя или всё сразу. Это слово вырвалось само, а после, как Феликс это произнёс, стало хоть немного полегче.
Некогда родная квартира, в которой Феликс вырос, встретила его запахом чужого мужского парфюма вперемежку с сигаретным дымом. Отчим был дома. Не пьяный, но раздражённый, голодный и уставший. Он сидел на кухне, оперившись на стол локтями, смотрел футбол по телевизору и лениво посасывал пиво из бутылки. Когда Феликс прошёл мимо, тот даже не поднял глаз. Лишь выдохнул сквозь зубы:
— Опять без дела шляешься, бестолочь? Толку от тебя никакого.
Феликс застыл в коридоре не поворачиваясь. Он молчал. Едкие слова так и жгли ему язык, но он знал — если откроет рот, то тут же получит, с него на сегодня уже достаточно впечатлений.
— Сидишь на мамкиной шее только и деньги с неё тянешь. Отцу пиво принести не можешь даже.
Или не недостаточно.
— Ты сам только и делаешь, что бухаешь, — сказал Феликс. Голос его был уставшим и негромким, но и этого хватило для того, чтобы отчим услышал.
— Чё ты там нахуй сказал? — повышенным тоном спросил он и вскочил с места, словно только и ждал причины для очередной ссоры.
Повышенный тон не сулил никогда и ничего хорошего. Но в случае с Феликсом — и ничего нового. Он был уже готов получать пизды от мужчины, который теперь по какой-то величайшей иронии судьбы живёт в его доме, как хлопнула входная дверь.
Мама.
Как только мама зашла в квартиру, то сразу, будто по щелчку стало тепло. От запаха её духов почти сразу стало спокойно и хорошо.
Она, уставшая, но всё равно радостная, сказала:
— Я дома! Как день прошёл, мои мальчики?
Феликс вздрогнул, как от пощёчины.
«Мои мальчики».
Да, всё так. Она думала, что у них всё хорошо. Что они втроём - семья. Что это и есть её «дом». И Феликс не хотел ломать это. Не хотел лишать её счастья, даже если оно было просто иллюзией.
— Всё нормально, — сказал Феликс, пряча расстроенный тон за шелестом куртки. Он не с первого раза повесил её на крючок и больше положенного возился с шарфом.
Он слышал, как отчим фальшиво усмехнулся и ответил в тон:
— Отлично. Мы тут с твоим парнем болтали как раз. Не мальчик — золото...
Феликс, недослушав фразу, закрыл дверь своей комнаты и прислонился к ней спиной.
Правильно, пусть так. Пусть она думает, что всё нормально. По крайней мере, пока он относился к маме хорошо, а она была счастлива. Даже если для этого придётся ещё немного потерпеть.
И в ту ночь, лёжа на кровати в темноте, Феликс как никогда остро ощущал пропасть между собой и Хёнджином. Хёнджин был сильным и мог защитить своих близких, а Феликс из-за своей слабости оставалось лишь терпеть.
И больше всего на свете ему в тот момент хотелось стать сильнее и сократить эту пропасть между ними.
Любой ценой.