Часть 8
Феликс тяжело воспринимал потерю чего-то дорого и близкого для себя. Особенно когда это дорогое и близкое с ним было каждый день рядом — только руку протяни. А теперь раз — и как будто этого никогда и не существовало.
Феликс чувствовал себя раздавленным и одиноким. Он каждый раз тянулся в левый карман куртки и раз за разом находил там пустоту.
Ничего не осталось, кроме неприятного покалывания на языке, будто организм так и кричал: «дай мне, дай!». Феликс сглатывал слюну, но легче не становилось. Его пальцы мелко тряслись. Он сжимал кулак в пустующем кармане, словно пытался схватить то, чего там уже не было.
Хуже дня было и не придумать. Потому что курилки («пиздопалки» или «этой пидорской хуйни») больше не было.
Хёнджин убил её. Уничтожил. Безжалостно с улыбкой на лице раздавил её пяткой.
Феликс вспоминал этот ужасный для себя момент и неизменно поднимал лицо к потолку, чтобы позорно не расплакаться уже в который раз за день.
Было обидно. Так сильно, что ком раз за разом подкатывал к горлу, заставляя Феликса безмолвно всхлипывать.
Курилочки больше не было. Той, что спасала его в стрессовых ситуациях и была лучшей подругой все те несколько дней, что успели пройти с её покупки.
Её: такой сладкой, клубничной и с экранчиком.
На кровати перед Феликсом лежала горстка монеток и пятидесятирублёвая купюра. На карте было ещё рублей двадцать от силы. Умом он понимал, что новая курилка в ближайшее время ему не светит, но сердцем верил и уже прикидывал: если ходить до школы пешком и пропускать обеды, то в день можно было откладывать рублей так по сто пятьдесят. А такими темпами накопить на новую получится дай боже к выпуску из школы, а то и позже. Ведь блядский Хван Хёнджин взял и разбил ту, что была совсем новой. Ту, на которую он копил несколько месяцев, отказывая себе в самых вкусных слоечках с сахаром на свете.
Феликс кусал губы, ругался матом у себя в голове и злился на этого парня и на самого себя, обещая больше никогда, никогда не влюбляться! Никогда и ни за что! Тем более что повод был подходящий: раз с одной вредной привычкой было покончено, то следовало покончить и с другой.
С таким радикальным настроением Феликс и ложился спать. Но уже с утра, как только он увидел спящего на задней парте Хёнджина, эти мысли мигом испарились у него из головы, словно ничего такого Фел себе никогда и не обещал.
Тем более что новая причина для волнения не заставила себя ждать. Она сидела на месте отсутствующего Хан Джисон, закинув нога на ногу. Самого же Джисона в классе не было.
Кстати о нём.
«мать позвала, сорри не дождался»
Такое сообщение Феликс увидел у себя в телефоне, когда удалялся от заброшки и, охваченный смешанными чувствовами, топал в сторону своего дома. Тогда он значение этому особо не предавал, потому что голову его заполняли другие мысли — он теперь в банде. В группировке. В той самой, где громят тачки, курят и ходят на стрелки. Где дерутся через день и ходят с вечно разбитыми костяшками. Он! Феликс! Без пяти минут отличник и примерный сын. И в банде (потерю курилки в тот момент он всячески отрицал, проходя только через первую стадию принятия).
Но Джисон не появился в школе и на следующий день. Феликс узнал об этом, только когда забежал в последнюю минуту в класс на первый урок английского в понедельник, и на месте Джисона обнаружил ненавистного Чонина.
Настроение в понедельник с утра и так было из разряда «так себе», а после встречи взглядами с Чонином — и вовсе отвратительным. Тот сидел на месте Джисона так, будто занимал его по праву с самого рождения — не меньше. Сидел там в своих очках без оправы за «многоденяк» и смотрел на всех свысока, хоть и сидел на стуле.
И если с Джисоном у Феликса была дружба с первого взгляда, то с Чонином — ненависть. Тоже с первого взгляда. Ну, наверное. Феликс уже и не помнил, с чего там у них всё началось, но был уверен — из-за чего-то серьёзного. И эту взаимную неприязнь оба пронесли через все одиннадцать классов школы, непременно плеская друг в друга ядом при любой удобной возможности.
И главным предметом спора была она — первая парта перед учительским столом.
Битва за место за ней длилась уже вот одиннадцать лет. И Феликс, и Чонин претендовали на звание «самый лучший, прилежный, послушный, правильный, умный, красивый, распиздатый» ученик класса. И претендовать на это было проще всего сидя перед учителем. Быстрее всех поднимаешь руку, быстрее отдаёшь тетрадь, всегда перед глазами — настоящий пример для всех остальных.
Только вот Феликс с Чонином друг друга на дух не переносили и сидеть вместе не могли. Вся их прилежной испарялась в воздухе, как и внимание к уроку. Оказываясь за одной партой, они переставали учиться и начинали воевать друг с другом. Обычно эта проблема решалась легко. Приходил Хан Джисон, садился за первую парту, никакого Чонина за неё не пускал (а то свечку на понос поставит!) и дожидался своего друга. Джисон вообще не горел желанием сидеть за первой партой. Так, за компанию, потому что Феликсу нравилось и Чонин бесился.
Только вот в тот день Джисона и его «свечек на понос» не было, а Феликс остался с Чонином один на один.
— Свалил отсюда, — своим максимально грозным тоном сказал Феликс и поставил сумку перед Чонином. Вообще, у Феликса был свой отдельный тон для общения с Чонином. Этакий пренебрежительно-равнодушно-ядовитый, выработанный годами.
Атмосфера начала заметно накаляться. Феликс после всего пережитого за выходные отступать не собирался. Он теперь, это, в банде, и всяким «лохам» своё место уступать не собирался. Чонин, судя по всему, тоже.
— А ещё чё сделать, — небрежно ответил ему Чонин, даже не посмотрев на Феликса и не сдвинувшись ни на миллиметр. Он, видимо, в курсе нового статуса Феликса ещё не был. Ну ничего, Феликс ему сейчас как задаст!
Фел в ответ тоже отвернулся от Чонина (потому что много чести!) и уже был готов сказать кое-что хлёсткое в ответ, как прозвенел звонок на урок, спасая Чонина от величайшего позора в его жизни (или Феликса, если бы тот, как это обычно и бывало, сболтнул лишнего).
Учительница вошла в кабинет секунда в секунду и сказала:
— Садитесь по местам, — и наградила всех стоящих учеников таким взглядом, что Феликсу не оставалось ничего другого, как с самым недовольным выражением лица сесть на своё место к окну рядом с таким ненавистным ему Чонином.
... И терпели они друг друга ровно минуту. Бесконечно долгую, полную грозных мыслей минуту.
Ну а потом началось.
— Убери руку, — проворчал Феликс и толкнул Чонина под локоть.
Чонин от рождения был особенным. Никак все. Выпендрёжником. И тут ему тоже нужно было выпендриться. Стать левшой, короче. И когда Феликс толкнул его в левую руку, эта самая левая рука оставила на тетради жирный такой прочерк, перечеркнув всё то, что Чонин старательно выводил секунду назад.
Чонин ничего не ответил. Сдержался. Ни единый мускул на его лице не дрогнул. Конечно, в этом деле он был профи — имел несколько конфликтов одновременно и толк в «ответочках» знал. Он выждал какое-то время, а следом (как только Фел расслабился и подумал, что опасность миновала) так толкнул Феликса под руку, что тот пропахал ручкой половину тетради, оставив после неё жирнючий след и целую дырку.
— Офигел! — крикнул Феликс, у которого конфликт был только с Чонином. Опыта было маловато, и из себя он выходил в ту же секунду.
Учительница в курсе это давнего почти что священного противостояния не была, поэтому на вскрик Феликса отреагировала молниеносно и беспощадно:
— Феликс! Быстро пересел на заднюю парту! — отдавая победу в этой битве в лапы чёртового Чонина.
— Но я плохо вижу, — попытался отсрочить своё поражение Феликс, — отсадите Чонина, — почти что отчаянно добавил он, на что ему прилетело безапелляционное:
— Пересядешь на заднюю парту или выйдешь за дверь.
Выйти за дверь очень сильно хотелось, особенно с чёртового английского (чёртовым он стал только минуту назад, но не суть). Феликс закинул сумку себе на плечо и прижал к груди раскрытый учебник и помятую по краям тетрадь (теперь и с дыркой). Уходить со своего места было равноценно проигрышу. Позору! Ровно до того момента, пока...
— Сядешь к Хёнджину. И разбуди его заодно.
К Хёнджину.
Феликс был готов выдать «я не сяду к Хёнджину!», но столкнулся с грозным взглядом учительницы, молча дособирал свои вещи и побрёл на заднюю парту.
По пути он успел поменять своё мнение несколько раз. Это был то самый худший, то самый лучший день в его жизни. Он то благодарил Чонина, то проклинал его в сотню раз сильнее. И уже на подходе к парте Феликс определился: Хёнджин этот, конечно, сволочь, но с вредными привычками так просто не порвать. А Феликс наш как никто другой на эти вредные привычки был падок.
Поэтому всё-таки победа.
Удача.
Лучший день в жизни Феликса.
Спасибо Чонину!
От ненависти до любви реально один шаг (или несколько, туда обратно и ещё разочек по кругу). Потому что когда Феликс садился по правую руку от Хёнджина, то считал Чонина уже своим почти что лучшим другом (Джисон, прости!).
От вселенной за такие мысли прилетело моментально, а радость от пересадки длилась не так долго, как хотелось бы самому Феликсу.
Нежданно негаданно подкралась контрольная работа.
— Достаём двойные листочки, — огласил учитель, вызвав по всему классу волну тихого возмущения.
Раздавались тихие «блин» да «блядь» то тут, то там. А у Феликса, как назло, все тетради были исписаны до середины. В таких ситуациях на выручку всегда приходил Джисон (он-то в своих тетрадях если и записывал, то какие-то неразборчивые каракули на древнерусском, больше похожие на заговоры или привороты), но теперь двойной листочек спросить было не у кого.
Только разве что...
— Эй, — тихо позвал своего нового соседа Феликс.
Новый сосед не шелохнулся.
— Эй, Хёнджин, —попробовал Феликс ещё раз. Результат такой же. Никакой реакции.
Нужны были по-настоящему отчаянные меры, поэтому Феликс обратным концом ручки мягко потыкал Хёнджин в плечо. Хёнджин лениво завозился и сказал сонное вполголоса:
— Сделаешь так ещё раз — уебу.
Феликс в голове у себя сделал пометку: «ручкой больше не тыкать, в следующий раз попробовать карандаш и зафиксировать повторный результат», словно от смены орудия тыканья что-то должно поменяться.
Но времени на размышления у Феликса не было.
— Открываем страницу номер тринадцать и выполняем задание с самого начала и до конца листочка. В конце урока листы мне на стол, — сказала учительница и обвела строгим взглядом весь класс, — кто не успеет сделать всю страницу — сразу минус балл.
Вторая волна возмущения прокатилась по классу.
— Есть двойной листочек? — в следующую секунду спросил Феликс, чувствуя всем своим телом, что он уже не успевает.
— Чё? — спросил Хёнджин, едва выпрямившись. Он вытянул руки перед собой и потянулся, словно был не на уроке английского, а только-только просыпался у себя дома в субботу как минимум в обед.
— Листочек, говорю, двойной, — предпринял ещё одну попытку Феликс. Безуспешную, как и в первый раз.
— Ты какого хуя вообще тут сидишь? — спросил его Хёнджин и почесал затылок, продолжая тянуться после целых пяти минут сна на парте.
— Пересадили, — ответил ему Феликс, сверля взглядом тетрадь, на которой Хёнджин всё это время мирно спал, а теперь, сложив на неё руки, опирался на парту. И в которой наверняка был этот самый двойной, сука, листочек!
— Съебал отсюда.
— Последняя парта! — подняла голос учительница, — Феликс, это опять ты?
— Да я молчал! — возмутился Феликс.
— Ещё одно слово — и выйдешь за дверь, — пригрозила ему она в ответ.
Хёнджин же в ответ на это только негромко хмыкнул:
— Поскорее бы, — и был готов увалиться на парту обратно, чтобы продолжить просмотр самого сладкого в его жизни сна.
Ситуация по всем параметрам для Феликса критическая. Время шло, а двойных листочков больше не становилось. Риск провала контрольной был как никогда высок. Поэтому делать было нечего — пришлось идти на крайние меры.
Взять этот листочек самому.
Феликс почти чётко осознавал, что за такое ему может прилететь и, скорее всего, прилетит. И хоть он уже трижды (целых три почти настоящих удара) получил от Хёнджина, но как такового страха перед ним он не испытывал. От того же Минхо ему хотелось сбежать и спрятаться, от Хёнджина же — только лёгкая дрожь по спинке (да и та скорее не от страха). А быть может, это опять отдел самосохранения вышел на перекур. Феликс им завидовал. Он-то теперь остался без перекура. И благодаря кому!...
Феликс метнул в сторону развалившегося на парте Хёнджина грозный (насколько Феликс вообще мог смотреть грозно) взгляд, но тот даже не шелохнулся, лишь продолжал лежать, вытянув ноги и подложив щёку и тетрадь под руку.
Но тетрадь! Эта чёртова тетрадь была Феликсу нужна как воздух. Без неё — минус контрольная, а минус контрольная — это лишний гемор и вопросы от мамы, у которой и так своих проблем было по горло.
Феликс аккуратно, двумя пальчиками подцепил край лежащей под Хёнджином тетради. Один мягкий рывок. Второй, уже чуть смелее. Тетрадь начала выскальзывать из-под локтя. Ещё чуть-чуть — и он её вытащит, вырвет этот двойной листочек, и...
И ничего.
Феликс отшатнул, на чистых инстинктах, но Хёнджин всё равно оказался быстрее. Его рука легла на шею Феликсу, а следом его лицо оказалось совсем рядом с Феловским. Злое, нахмуренное, а взгляд — как у голодного злого пса, которому наступили на лапу. Выглядел точно как у человека, который не спал всю ночь, и хотел перехватить лишние пять минуточек на парте, а ему и того не давали.
— Ты, блядь, что, пытаешься закончить вчерашнее? — прошипел Хёнджин и сжал пальцами тоненькую шею Феликса, — мне тебя до кровавых соплей отпиздить, чтобы ты понял?
И сказал он это далеко не шёпотом. А так, что это услышали все.
Класс замолчал. Абсолютно весь. Всё внимание было приковано к происходящему на последней парте.
Феликс чувствовал себя как мышка в уголочке, прижатая огромной кошачьей лапой. Он ни дышать, ни сглотнуть не мог, а только смотрел Хёнджину в глаза не дёргаясь.
И вдруг из ниоткуда, раздался голос учительницы. Спокойный, негромкий, но отчего-то по-настоящему пугающий.
— Если у вас к концу урока будут пустые листы, я вызову ваших родителей к себе.
Хёнджин, будто резко потеряв ко всему интерес, отпустил шею Феликса и отстранился. Феликс чувствовал, как у него горят щёки. А внутри — дрожь, стыд, злость и что-то ещё.
Тетрадь осталась лежать на парте где-то посередине, раскрытая как раз на развороте.
— Листы достали двойные, — повторила учительница для них двоих.
— У меня нет, — ответил ей Феликс, смотря себе на руки. Сердце в его груди било быстро-быстро. Не от страха, а от того дурацкого чувства, с которым Феликс обещал себе завязать раз и навсегда.
— Хёнджин, дай ему листок, — сказала ему учительница. Тот небрежно вырвал его из центра и положил на парту, мгновенно отвернувшись от Феликса. Вид у него был такой, словно рядом с ним на стуле было что-то, вызывающее у него крайнюю степень отвращения.
— Только заткнись, — предупредил его Хёнджин и открыл учебник на чёртовой тринадцатой странице.
Феликс и не собирался с ним разговаривать. Настрой в очередной раз за день поменялся и был таков: написать контрольную на отлично и навсегда разорвать с привязанностями. Особенно с такими, у которых тёплые длинные пальцы, от которых по всему телу становилось неожиданно жарко и абсолютно иррационально приятно.
Первые несколько предложений Феликс переписывал на автомате. Он не понимал, какой перед ним язык, что от него хотят, и вообще не мог сосредоточиться. Кожа на шее пульсировала, словно там, где касался Хёнджин, осталось множество микроиголочек, которые не позволяли забыть Феликсу, где именно его касалась его «дурная вредная привычка».
Но впереди его поджидало ещё кое-что.
Ведь когда Хёнджин поправил рукав и из-под него показалось нечто, что никогда не должно было оказаться на запястье у этого парня, Феликс и вовсе накрыло, а контрольная ушла на десятый план.
На секунду, всего на один миг из-под толстовки показался тонкий браслетик из бисера: белые ромашки с жёлтыми серединами. Вещь с Хёнджином настолько несовместимая, что Феликс сначала подумал, что ему всё это просто привиделось, показалось! Не иначе помешательство на фоне асфиксии. Он умер и попал в чистилище, где его проверял всевышний на вменяемость (и проверку эту Феликс по всем признакам провалил!).
И Феликс был бы рад промолчать, но его натура ему этого не позволила и в очередной раз взяла над ним верх.
— Это что? — спросил он шёпотом, так, чтобы не привлекать внимание учительницы.
— Это отвали, — ответил ему Хёнджин далеко не шёпотом, а следом поправил рукав, натянув его почти до самых кончиков пальцев, так, что ему стало неудобно писать.
Отвали, кстати, не так уж и обидно на фоне «до кровавых соплей». Считай, почти дружелюбная фраза.
Феликс то и дело поглядывал в сторону запястья Хёнджина, сгорая от любопытства. Детский браслетик. Не просто детский, а девчачий. Ничего подобного Феликс на Хёнджине раньше и не замечал.
До конца урока тот самый браслетик так ни разу и не показался из-под рукава. Зато Феликс заметил несколько ошибок в тетради у Хёнджина. Он, конечно, планировал промолчать, но Феликс не был бы Феликсом, если бы не вставил свои «пять копеек».
— У тебя в третьем ошибка. Look like — это не «смотреть нравится», а «выглядеть как». И в пятом у тебя...
Но Хёнджин, по всей видимости, такие подсказки в гробу видал.
— Хули лезешь, не твоё дело, — огрызнулся он, посильнее сжав ручку в пальцах (представляя вместо неё шею Феликса, не иначе!).
Феликс же, не замечая таких намёков от судьбы, шёл по своему самоубийственному пути дальше.
— Ещё как моё дело, — ответил ему Фел, — у нас с тобой, вообще-то, одна оценка на двоих.
А следом добавил то, что исказило лицо Хёнджина ещё сильнее:
— А ещё мы теперь в одной банде.
У Хёнджина после этой фразы был такой вид, будто он больше всего на свете в тот миг мечтал кое-кого отпиздить.
Желательно ногами.
И не один раз.
спойлеры в тгк «daddy is чик чик бум»
на бусти вышли 9,10,11 главы boosty.to/yosuda1