Часть 4
Встречать рассвет в спортивном зале — что может быть прекраснее?
Вообразите, первые лучи восходящего солнца осторожно проникают сквозь большие окна, защищенные специальной сеткой от попадания мячей, и неспешно ложатся полосами на старый паркет, местами вздувшийся и потрескавшийся, словно древняя доска объявлений из коридора. Воздух в зале оживает, наполняя легкие таким приятным сердцу запахом резины и советского напольного лака. И в это мгновение как будто ощущается самый дух спортивного зала, который вобрал в себя прошлые поколения учеников, уставших, потных, но счастливых. Вот она - настоящая романтика!
Только не для Феликса. Пока ученики по одному плелись в раздевалку, сонные и недовольные своей жизнью, он сидел на краешке скамейки, сжавшись от холода. Одет Фел был в старую белую футболку с надписью: «Спорт — это жизнь», что на его щуплой фигуре выглядело скорее, как чья-та шутка. Впрочем, до этого Феликсу не было никакого дела. Единственное, чего ему хотелось по-настоящему в тот момент — это спать. И, конечно, чтобы физкультура быстрее закончилась.
А между тем в раздевалке царил привычный полусонный хаос: кто-то жаловался на недосып, кто-то пшикался дешевым дезодорантом, кто-то тихо матерился, обнаружив, что забыл сменку (заставят отжиматься, эх!). Парни через одного переодевались в мятую форму: кто в старую майку с рекламой «пепси», кто в футбольную с фамилией «Месси» на спине.
Возможно присутствие Джисона приободрило бы Феликса, но тот как назло отсутствовал. С кем-то ещё из класса Фел так близко не общался, а у его закадычного друга было освобождение. Джисон, вероятно, в этот самый миг, пока Фел мерз на лавочке, досыпал в своей тёплой кровати, чувствуя себя самым счастливым старшеклассником в мире. Тогда как Феликс был самым несчастным: замёрзший, одинокий и по-традиции голодный — и всё это на самом нелюбимом уроке в его жизни.
Физкультуре, чтоб её.
Сам Феликс физкультуру тихо ненавидел: всё, что требовало от него физических усилий, выходило как-то криво-косо и, сопровождаясь предсмертным жалобным хрипом (спасибо парилке в кармане!). Причем физкультура отвечала взаимностью. Она ему не давалась ни под каким углом — не изобрели ещё тот вид спорта, где можно просто лежать ровно на лавочке и уже молодец. Всё только двигаться, прыгать, отжиматься — сплошной геморрой, и больные мышцы после.
Но было кое-что, ради чего Феликс стоически претерпевал все тяготы ненавистного урока. Он ни разу не опоздал, не проспал, не позволил себе «забыть форму» или «приболеть» — и всё это из-за Хёнджина. Иметь возможность наблюдать за ним хотя бы одним глазком было уже слаще всяких «поспать ещё пять минуточек», ведь Хёнджин был лучшим практически во всём: отжиманиях, подтягиваниях, беге, прыжках и футболе.
Феликс мог бы до бесконечности у себя в голове перечислять, в чём хорош Хёнджин на уроке физкультуры, но делать это во время пробежки (на протяжении которой единственной целью Феликса было не задохнуться и не помереть к чертям собачьим) проблематично. Он отхлебнул пару глотков из бутылочки «Святого источника» (в которой уже и в помине ничего святого не было, а только лишь кипяченая вода, частично разбавленная водой из-под крана), потуже затянул кроссовки и встал в строй последним, в глубине души надеясь, что сдача нормативов сегодня пройдёт как по маслу.
Но сначала разминка!
— Ну что, бойцы, — весело прокричал физрук, сжимая журнал подмышкой, — сегодня у нас настоящий праздник: сдача нормативов! Всё как вы любите!
Физрук находился в хорошем расположении духа, словно на дворе была не пятница, а на часах не безжалостные восемь утра. Поджарый, в прекрасной форме, он умел расположить к себе детей и именно поэтому посещаемость его предмета была почти идеальной, если не считать некоторых прогульщиков со справками (как Джисон, например!). Но несмотря на свою внешнюю простодушность и широкую улыбку, спрашивал физрук по-полной. Если подтягиваться — то подбородком до перекладины, если отжиматься — то грудью до пола. А то не засчитает!
Так вот, физрук с слишком хорошим (для первого-то урока) настроением, уже держал наготове свой заветный блокнот для сдачи нормативов, периодически посвистывая в свисток.
— Начнём с бега, — продолжил физрук. — Тысяча метров — это всего ничего! Всего десять кругов по вашему родному залу, который вы так любите.
Зал дружно застонал. Целый километр! Да Феликс даже в своих самых смелых фантазиях не мог представить, что он пробежит целый километр. Добрая половина класса в своих мыслях была в ним согласна и энтузиазма физрука не разделяла.
Физрук в ответ только засвистел в свисток и бодро крикнул:
— Начали!
Делать было нечего. Ребята все, как один, развернулись и под руководством Хёнджина, который в этой шеренге стоял первым, побежали наматывать свой километр по залу.
Первые несколько кругов сопровождались тихими разговорами: кто-то шептал о предстоящей контрольной по биологии, кто-то увлечённо рассказывал о том, с кем тусовался на выходных. Кто-то же зевал так широко, что, казалось, мог поглотить половину спортзала. Пара пацанов, забывших форму дома, в уголочке в неудобных джинсах уныло наматывали свои штрафные пятьдесят приседаний, после которых они с ватными ногами будут нагонять одноклассников и жаловаться до конца дня на дрожь в коленках.
Первый урок физкультуры всегда тянулся мучительно долго — ученики сонно бегали по кругу, а Феликс плелся в хвосте, раздражённый и злой. В который уже раз его обгонял Хёнджин, будто нарочно, и это бесило только сильнее. Всё — и утро, и бег, и этот дурацкий свет из окна прямо в глаза — всё выводило Феликса из себя.
Первый круг дался Феликса тяжело. Второй ещё хуже. На третий Феликс уже пытался отвлечь себя мыслями, кого же он ненавидит сильнее: своего отчима или уроки физкультуры? На четвёртом круге отчим уверенно удерживал первую строчку в списке ненависти. На пятом уже вперёд вырвалась физкультура... Шестой и последующие круги Феликс помнил плохо — ноги заплетались, а дыхание больше напоминало стоны умирающего тюленя. Феликс сжимал в кармане спортивных брюк курилку и приговаривал: «это всё из-за тебя, сволочь!». Но перекладывание ответственности в тот миг Феликсу не помогало от слова «совсем».
К концу пробежки (разминки, ха!) Феликс, загибаясь пополам и балансируя между жизнью и смертью для себя твёрдо решил: физра — главное зло.
Физическая культура! Целых два урока (первых! кто придумал ставить физ-ру первыми уроками?), полных унижения и боли, после которых приходилось все уроки сидеть потным и липким, думая только об одном: когда же это уже всё закончится.
Феликс ненавидел в этом предмете всё «от» и «до». От переклички и разминки до сдачи чёртовых нормативов, которые Фел если и сдавал, то с божьей помощью. С горем пополам, короче.
Чёртовы прыжки в длину, через козла (названых в честь их создателя, не иначе), бег по кругу, канат, ебучий турник!...
Ах, кстати, да. Ебучий турник.
Феликс стоял в очереди на сдачу нормативов по турнику и уже точно знал — он эту тварь не вывезет. До чёртовой палки он не доставал — ростом не вышел — это раз. И две его руки были как у Хёнджина одна — это два.
Феликс уже предвкушал, как сосиской на целых две секунды, полных унижения, повиснет на перекладине и, так и не подтянувшись, упадёт вниз, получив свой единственный «неуд».
Со спортом Феликс был на «Вы». Бег, прыжки, подтягивания — всё давалось ему очень тяжело или не давалось вообще. Феликс был создан для другого. Для мятного чая, например. Или для послеобеденного сна. И никаких, заметьте, отжиманий и подтягиваний в списке.
— Феликс, следующий, — сказал физрук и дважды просвистел в свисток, подгоняя парня.
Помните, про две секунды позора? Феликс был не прав. Он провисел целых три, три секунды, всё так же полных позора.
Так вот, после уже трёх секунд позора руки болели так, будто Фел подтянулся раз двадцать — не меньше! Да ещё и с выходом силы, так, чтобы на прямых руках сверху перекладины. У него в миг заболела голова, его предательски затошнило, но самым неприятным и болезненным оказался толчок в плечо и последовавшие за этим колкое:
— Додик, — от парня, по которому Феликс сходил с ума последние несколько лет.
Хёнджин шёл следующим. Ну как шёл — буквально взлетел на турник, схватившись там «широким», самым сложным хватом. Он сделал пять, десять, пятнадцать подтягиваний, даже не запыхавшись. Его тело шло легко и без рывков. Он раз за разом касался подбородком перекладины, пока тренер не сказал «двадцать».
Феликс всё это время неотрывно наблюдал за Хёнджином, забыв о всех предосторожностях. Залипал на рельефные руки и на то, как красиво проступали мышцы на спине через майку при очередном подтягивании. Смотрел, смотрел, пока не услышал:
— Молодец, Хёнджин, тебе тоже «неуд».
Феликс сначала подумал, что ему показалось. Ну, бывает, послышалось, звуковые галлюцинации там. Между прочим, довольно частое явление при больших нагрузках (парень, вон, три секунды провисел — это вам не шутки!).
Но когда Феликс увидел, как изменилось лицо Хёнджина, то понял — не послышалось.
Из короткого разговора лысого с физруком было понятно одно — эта самая «одна оценка на двоих» распространялась теперь на всё, и шуткой и пугалкой для малышей больше не была. И это значило, что по всем, абсолютно всем предметам у Хёнджина и Феликса теперь будет одна оценка.
Феликса от этой новости бросило в холодный пот, тогда как Хёнджин отреагировал равнодушно:
— Охуенно, — ответил он, будто совсем не расстроившись такой новости. Лысый воспринял её, как и всё, что касалось школы — на похуй. Ну одна, и одна. Подумаешь.
Физрука ответ такой совсем не устроил. Он, добродушно улыбнувшись, сказал:
— Десять кругов по залу за мат, Хёнджин, — влепив лысому дополнительные упражнения, когда тот уже собирался валить с урока.
От этой новости Хёнджин уже не остался таким равнодушным. Перспектива полировать зал по кругу под самый конец урока никого не оставит равнодушным. Даже такого прогульщика и хулигана, как Хёнджин.
— Ну спасибо, блядь, — пробубнил себе под нос лысый, что не укрылось от чуткого слуха молодого учителя.
Физрук на своих уроках придерживался жёстких, но справедливых правил. Опоздал — отжимаешься. Выругался матом — бегаешь по залу. Выругался ещё раз...
— Пятнадцать, Хёнджин. Теперь пятнадцать кругов по залу. И постарайся успеть до начала следующего урока, или будешь бегать с первоклассниками.
Это Хёнджин решил оставить без ответа, стратегически перенаправив все силы на бег по залу.
Вообще, физрук был единственным учителем, который относился к Хёнджину хорошо. Он отмечал его заслуги в беге, подтягиваниях и футболе, а ещё регулярно зазывал в школьную футбольную команды и на городские соревнование по лёгкой атлетике. Хёнджин от всех предложений отказывался, но, в свою очередь, почти никогда не пропускал физкультуру, улучшая статистику класса по сдаче нормативов раз в полгода. Казалась, физкультура была единственным предметом, которая Хёнджину по-настоящему нравилось и в чём он был действительно хорош. Лучше всех. Но пятнадцать кругов по залу даже такого хорошо физически развитого парня заставили запыхаться. Феликс, вон, после трёх загибался. Статистику класса, кстати, неизменно тянул вниз, занимая почётную последнюю строчку среди парней.
Бегать свои пятнадцать по залу Хёнджин закончил уже после звонка с урока. На следующий он не очень-то сильно торопился, поэтому в раздевалку шёл вразвалочку, по пути расстёгивая на себе спортивную ветровку.
Перед самой раздевалкой Хёнджина остановил физрук, всегда бодрый, в кроссовках даже в январе и с вечно хорошим настроением, от которого у половины класса дёргался глаз.
— Ты не подумал ещё раз насчёт футбольной команды? — с воодушевлением начал он, — у тебя отличные задатки, ты б стал украшением нашей школы. Серьёзно говорю, Хёнджин, с твоей выносливостью и ударом тебе грех пропадать на улице и тратить силы на драки.
Хёнджин, в очередной раз выслушав приглашение, вздохнул и посмотрел на физрука почти с насмешкой.
— Ага, — протянул он, — а форму мне кто купит? Ты? — добавил он с такой показной фамильярностью, что рядом проходящий семиклассник чуть не поперхнулся от неловкости.
Физрук не успел ответить. Хёнджин уже отвернулся, махнул рукой, мол, вопрос закрыт и пошёл в раздевалку.
Раздевалка встретила его знакомым запах пота, дешёвого антиперспиранта и, неожиданно, сладковатого привкуса клубники. Причина клубничной отдушки сидела у окна, сгорбившись. Феликс смотрел в окно и держал в руке курилку (с экранчиком!). Он задумчиво втягивал пар, а следом медленно выдыхал его к потолку, витая в своих мрачных мыслях.
— Ты серьёзно? — скривился Хёнджин. — Клубничная пиздопалка?
Он остановился и смерил Феликса таким взглядом, будто тот был тараканом на школьной кухне. Затем, с выражением омерзения на лице, бросил:
— Педик.
Буквально выплянул Феликсу в лицо. А следом, схватив свою сумку, не переодеваясь, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью в раздевалку.
Феликс остался один. Сердце в его груди билось, будто он пробежал ту же «тыщу» метров, что и утром. Он уставился на дверь, через которую только что вышел (сбежал) Хёнджин, и, сам того не осознавая, пробурчал вслух:
— Сам ты педик.
Но, к счастью Феликса, Хёнджин этого уже не услышал.
Феликс посидел ещё секундочку-другую, а потом спрятал курилку в карман и глубоко вдохнул. Горло жгло, но не от пара, а от чего-то другого, распухшего внутри, между обидой и той самой тайной симпатией, которую никак не заглушить ни одной затяжкой.
***
Своё скверное настроение Феликс после урока физкультуры сохранил, а в течение дня ещё и приумножил. Тело неприятно ныло после нагрузок, в животе было уже привычно пусто к обеду, а чёртов день будто и не планировал заканчиваться. Привычные сорок пять минут урока тянулись до неприличия долго. Феликс сверлил минутную стрелку взглядом, но время всё никак не шло быстрее, сколько бы взглядов Фел на неё ни бросал.
Джисон, видя скверное настроение своего друга, с расспросами не лез, только спросил, как бы между прочим:
— Гулять пойдешь вечером?
— Не пойду, — угрюмо пробубнил Феликс. У него в голове было только одно: Хёнджин с ним заниматься не будет. Ни в жизни. Даже в самом сладком сновидении Феликса.
Без шансов.
И ещё это идиотское «педик», выплюнутое с таким отвращением, что тут и дураку понятно: никогда и ни при каких обстоятельствах Феликсу с Хёнджином ничего не светит.
Феликс злился на Хёнджина, на себя и на весь чёртов мир.
Вообще, знаете такие дни, когда всё идёт наперекосяк? И встал не с той ноги, и в автобусе на эту самую ногу наступили, да и вообще всё вокруг полная хуйня? Так вот, у Феликса был тот самый день.
И именно в этот самый день, когда настроение было ни к чёрту, дома после уроков его встретил подвыпивший отчим.
Феликс о состоянии своего ненавистного соседа понял с самого порога: в коридоре стоял характерный запах спиртного, словно где-то совсем рядом кто-то разбил ящик водки — не меньше. На кухне за столом с прозрачным стаканом в руках сидел он: тот, которого Феликс ненавидел, наверное, даже больше, чем физкультуру. По крайней мере боли и проблем от него было намного больше, чем от двух первых уроков по пятницам.
— Явился, — расплылся в пьяной улыбке отчим, — поесть отцу сделай, — добавил он заплетающимся языком. Он посмотрел на Феликса мутным, пьяным взглядом, и тот сразу понял: дело плохо.
Говорил отчим медленно, с трудом. Его голос казался липким, мерзким и чужим. Отчим был уже в той кондиции, когда лучше не нарываться и молча уйти в свою комнату.
Но Феликс был бы не Феликсом, если промолчал.
Он почувствовал, как в груди у него поднималась волна отвращения. Гримаса ненависти исказила его лицо. Феликс не пытался её скрыть, не смог, даже если бы захотел. К горлу подкатил ядовитый ком, а изо рта вырвалось резкое:
— Такой отброс, как ты, мне не отец.
Секунда.
Одно бесконечно долгое мгновение, а следом удар — прямиком в солнечное сплетение.
У Феликса зазвенело в ушах, а уже после запоздало перехватило дыхание. Его скрутило пополам от боли. Он пытался сделать вздох, но всё тщетно. Дыхание перехватило, а он лишь беспомощно хватал воздух ртом, будто рыба, выброшенная на берег течением.
Феликс осел на одно колено, ощущая, как мир перед глазами куда-то поплыл.
— Ты как, щенок, со старшим разговариваешь? — заорал отчим, шатаясь.
Он кривился от ярости и с трудом держался на ногах, казалось, потратив последние силы на рывок к Феликсу и удар ему прямиком в грудь.
— А где твой папаша? А? Бросил тебя! Ты ему нахуй не нужен! Не научил ничему — вот теперь я всё говно из тебя выбивать буду, понял? — крикнул он Феликсу уже в спину, — куда побежал, щенок, а? Я тебя сейчас...
Что отчим планировал «прямо сейчас» Феликс уже не услышал. Он вылетел в подъезд и прижался спиной к входной двери в свою квартиру. Его щёки горели, а глаза стали наполняться слезами — не от боли, а от злости. От того, что это уже не в первый раз. И точно не в последний.
Бессилие душило его. Он никогда не сможет рассказать об этом маме, даже не заикнётся, потому что она, самая добрая и лучшая на свете, считает этого человека хорошим. И хотя бы одно слово о том, во что он превращался, пока её не было дома, сделает ей больно.
Феликс спустился на несколько пролетов вниз и сел на ступени, прислушиваясь к звукам в подъезде. Он задрал лицо наверх, уговаривая себя не заплакать. Ему нужно быть сильным. Для мамы, для себя. Только вот этих сил у него, кажется, не было, как бы он не пытался.
Руки сами потянулись к телефону. Он набрал номер лучшего друга и прижал мобильник к уху.
Тот взял не сразу, а когда всё же поднял, в трубке послышался зевок и вялое «да», сказанное заспанным голосом.
— Можно у тебя переночевать? Мне сегодня домой вообще никак, — быстро протараторил Феликс, стараясь говорить так, чтобы голос предательски не дрожал.
Но друг с той стороны трубки, несмотря на все усилия Феликса казаться сильным и держать себя в руках, понял всё с полуслова. На фоне послышался шелест куртки и звук открывающейся входной двери.
— Стой, где стоишь, Фел. Я скоро буду.