В списках не значился

Ран­ним ап­рель­ским ут­ром быв­ший скри­пач и быв­ший че­ловек Ру­вим Свиц­кий, низ­ко скло­нив го­лову, быс­тро шел по гряз­ной, разъ­ез­женной ко­леса­ми и гу­сени­цами обо­чине до­роги. Навс­тре­чу сплош­ным по­током дви­гались не­мец­кие ма­шины, и ве­селое сол­нце иг­ра­ло в вет­ро­вых стек­лах.

Но Свиц­кий не ви­дел это­го сол­нца. Он не смел под­нять глаз, по­тому что на спи­не и гру­ди его тус­кло, жел­те­ла шес­ти­конеч­ная звез­да: знак, что лю­бой встреч­ный мо­жет уда­рить его, об­ру­гать, а то и прис­тре­лить на краю пе­репол­ненно­го во­дой кю­вета. Звез­да эта го­рела на нем, как прок­лятье, да­вила, как смер­тная тя­жесть, и гла­за скри­пача дав­но по­тух­ли, не­сураз­но длин­ные ру­ки по­кор­но ви­сели по швам, а су­тулая спи­на ссу­тули­лась еще боль­ше, каж­дую се­кун­ду ожи­дая уда­ра, тыч­ка или пу­ли.

Те­перь он жил в гет­то вмес­те с ты­сяча­ми дру­гих ев­ре­ев и уже не иг­рал на скрип­ке, а пи­лил дро­ва в ла­гере для во­ен­ноплен­ных. Тон­кие паль­цы его ог­ру­бели, ру­ки ста­ли дро­жать, и му­зыка дав­но уже от­зву­чала в его ду­ше. Он каж­дое ут­ро то­роп­ли­во бе­жал на ра­боту, и каж­дый ве­чер то­роп­ли­во спе­шил на­зад.

Ря­дом рез­ко за­тор­мо­зила ма­шина. Его боль­шие чут­кие уши бе­зоши­боч­но оп­ре­дели­ли, что ма­шина бы­ла лег­ко­вой, но он не смот­рел на нее. Смот­реть бы­ло зап­ре­щено, слу­шать - то­же, и по­это­му он про­дол­жал ид­ти, про­дол­жал ме­сить грязь раз­би­тыми баш­ма­ками.

- Юде!

Он пос­лушно по­вер­нулся, сдер­нул с го­ловы шап­ку и сдви­нул каб­лу­ки. Из от­кры­той двер­цы ма­шины вы­сунул­ся не­мец­кий май­ор.

- Го­воришь по-рус­ски?

- Так точ­но, гос­по­дин май­ор.

- Са­дись.

Свиц­кий по­кор­но сел на кра­ешек зад­не­го си­денья. Здесь уже си­дел кто-то: Свиц­кий не ре­шал­ся пос­мотреть, но угол­ком гла­за оп­ре­делил, что это - ге­нерал, и сжал­ся, ста­ра­ясь за­нять как мож­но мень­ше мес­та.

Еха­ли быс­тро. Свиц­кий не под­ни­мал го­ловы, гля­дя в пол, но все же уло­вил, что ма­шина свер­ну­ла на Каш­та­новую ули­цу, и по­нял, что его ве­зут в кре­пость. И по­чему-то ис­пу­гал­ся еще боль­ше, хо­тя боль­ше пу­гать­ся бы­ло, ка­залось, уже не­воз­можно. Ис­пу­гал­ся, съ­ежил­ся и не ше­вель­нул­ся да­же тог­да, ког­да ма­шина ос­та­нови­лась.

- Вы­ходи!

Свиц­кий пос­пешно вы­лез. Чер­ный ге­нераль­ский «хорьх» сто­ял сре­ди раз­ва­лин. В этих раз­ва­линах он ус­пел раз­гля­деть ды­ру, ве­дущую вниз, не­мец­ких сол­дат, оце­пив­ших эту ды­ру, и два нак­ры­тых на­кид­ка­ми те­ла, ле­жащие по­одаль. Из-под на­кидок тор­ча­ли гру­бые не­мец­кие са­поги. А еще даль­ше - за эти­ми раз­ва­лина­ми, за оцеп­ле­ни­ем за те­лами уби­тых - жен­щи­ны раз­би­рали кир­пич; ох­ра­на, по­забыв о них, смот­ре­ла сей­час сю­да, на чер­ный «хорьх».

Проз­ву­чала ко­ман­да, сол­да­ты вы­тяну­лись, и мо­лодой лей­те­нант по­дошел к ге­нера­лу с ра­пор­том. Он док­ла­дывал гром­ко, и из док­ла­да Свиц­кий по­нял, что вни­зу, в под­зе­мелье, на­ходит­ся рус­ский ­сол­дат: ут­ром он зас­тре­лил двух пат­руль­ных, но по­гоне уда­лось заг­нать его в ка­земат, из ко­торо­го нет вто­рого вы­хода. Ге­нерал при­нял ра­порт, что-то ти­хо ска­зал май­ору.

- Юде!

Свиц­кий сдер­нул шап­ку. Он уже по­нял, что от не­го тре­бу­ет­ся.

- Там, в под­ва­ле, си­дит рус­ский фа­натик. Спус­тишь­ся и уго­воришь его доб­ро­воль­но сло­жить ору­жие. Ес­ли ос­та­нешь­ся с ним - вас сож­гут ог­не­мета­ми, ес­ли вый­дешь без не­го - бу­дешь расс­тре­лян. Дай­те ему фо­нарь.

Ос­ту­па­ясь и па­дая, Свиц­кий мед­ленно спус­кался во ть­му по кир­пичной осы­пи. Свет пос­те­пен­но мерк, но вско­ре осыпь кон­чи­лась: на­чал­ся за­вален­ный кир­пи­чом ко­ридор. Свиц­кий за­жег фо­нарь, и тот­час из тем­но­ты раз­дался глу­хой го­лос:

- Стой! Стре­ляю!

- Не стре­ляй­те! - зак­ри­чал Свиц­кий, ос­та­новив­шись. - Я - не не­мец! По­жалуй­ста, не стре­ляй­те! Они пос­ла­ли ме­ня!

- Ос­ве­ти ли­цо.

Свиц­кий по­кор­но по­вер­нул фо­нарь, мор­гая под­сле­пова­тыми гла­зами в яр­ком лу­че.

- Иди пря­мо. Све­ти толь­ко под но­ги.

- Не стре­ляй­те, - умо­ля­юще го­ворил Свиц­кий, мед­ленно про­бира­ясь по ко­ридо­ру. - Они пос­ла­ли ска­зать, что­бы вы вы­ходи­ли. Они сож­гут вас ог­нем, а ме­ня расс­тре­ля­ют, ес­ли вы от­ка­жетесь...

Он за­мол­чал, вдруг яс­но ощу­тив тя­желое ды­хание где-то сов­сем ря­дом.

- По­гаси фо­нарь.

Свиц­кий на­щупал кноп­ку. Свет по­гас, гус­тая ть­ма об­сту­пила его со всех сто­рон.

- Кто ты?

- Кто я? Я - ев­рей.

- Пе­ревод­чик?

- Ка­кая раз­ни­ца? - тя­жело вздох­нул Свиц­кий. - Ка­кая раз­ни­ца, кто я? Я за­был, что я - ев­рей, но мне на­пом­ни­ли об этом. И те­перь я - ев­рей. Я - прос­то ев­рей, и толь­ко. И они сож­гут вас ог­нем, а ме­ня расс­тре­ля­ют.

- Они заг­на­ли ме­ня в ло­вуш­ку, - с го­речью ска­зал го­лос. - Я стал пло­хо ви­деть на све­ту, и они заг­на­ли ме­ня в ло­вуш­ку.

- Их мно­го.

- У ме­ня все рав­но нет пат­ро­нов. Где на­ши? Ты что-ни­будь слы­шал, где на­ши?

- По­нима­ете, хо­дят слу­хи. - Свиц­кий по­низил го­лос до ше­пота. - Хо­дят хо­рошие слу­хи, что гер­манцев раз­би­ли под Мос­квой. Очень силь­но раз­би­ли.

- А Мос­ква на­ша? Нем­цы не бра­ли Мос­кву?

- Нет, нет, что вы! Это я знаю со­вер­шенно точ­но. Их раз­би­ли под Мос­квой. Под Мос­квой, по­нима­ете?

В тем­но­те не­ожи­дан­но рас­сме­ялись. Смех был хрип­лым и тор­жес­тву­ющим, и Свиц­ко­му ста­ло не по се­бе от это­го сме­ха.

- Те­перь я мо­гу вый­ти. Те­перь я дол­жен вый­ти и в пос­ледний раз пос­мотреть им в гла­за. По­моги мне, то­варищ.

- То­варищ! - Стран­ный, буль­ка­ющий звук выр­вался из гор­ла Свиц­ко­го. - Вы ска­зали - то­варищ?.. Бо­же мой, я ду­мал, что ни­ког­да уже не ус­лы­шу это­го сло­ва!

- По­моги мне. У ме­ня что-то с но­гами. Они пло­хо слу­ша­ют­ся. Я обоп­русь на твое пле­чо.

Кос­тля­вая ру­ка сжа­ла пле­чо скри­пача, и Свиц­кий ощу­тил на ще­ке час­тое пре­рывис­тое ды­хание.

- Пой­дем. Не за­жигай свет: я ви­жу в тем­но­те. Они мед­ленно шли по ко­ридо­ру. По ды­ханию Свиц­кий по­нимал, что каж­дый шаг да­вал­ся не­из­вес­тно­му с му­читель­ным тру­дом.

- Ска­жешь на­шим... - ти­хо ска­зал не­из­вес­тный. - Ска­жешь на­шим, ког­да они вер­нутся, что я спря­тал. ... - Он вдруг за­мол­чал. - Нет, ты ска­жешь им, что кре­пос­ти я не сдал. Пусть ищут. Пусть как сле­ду­ет ищут во всех ка­зема­тах. Кре­пость не па­ла. Кре­пость не па­ла: она прос­то ис­текла кровью. Я - пос­ледняя ее кап­ля... ка­кое се­год­ня чис­ло?

- Две­над­ца­тое ап­ре­ля.

- Двад­цать лет. - Не­из­вес­тный ус­мехнул­ся. - А я прос­чи­тал­ся на це­лых семь дней...

- Ка­кие двад­цать лет?

Не­из­вес­тный не от­ве­тил, и весь путь на­верх они про­дела­ли мол­ча. С тру­дом под­ня­лись по осы­пи, вы­лез­ли из ды­ры, и здесь не­из­вес­тный от­пустил пле­чо Свиц­ко­го, вып­ря­мил­ся и скрес­тил ру­ки на гру­ди. Скри­пач пос­пешно от­сту­пил в сто­рону, ог­ля­нул­ся и впер­вые уви­дел, ко­го он вы­вел из глу­хого ка­зема­та.

У вхо­да в под­вал сто­ял не­веро­ят­но ху­дой, уже не имев­ший воз­раста че­ловек. Он был без шап­ки, длин­ные се­дые во­лосы ка­сались плеч. Кир­пичная пыль въ­елась в пе­ретя­нутый рем­нем ват­ник, сквозь ды­ры на брю­ках вид­не­лись го­лые, рас­пухшие, пок­ры­тые дав­но за­сох­шей кровью ко­лени. Из раз­би­тых, с от­ва­лив­ши­мися го­лов­ка­ми са­пог тор­ча­ли чу­довищ­но раз­ду­тые чер­ные от­мо­рожен­ные паль­цы. Он сто­ял, стро­го вып­ря­мив­шись, вы­соко вски­нув го­лову, и, не от­ры­ва­ясь, смот­рел на сол­нце ос­лепши­ми гла­зами. И из этих не­мига­ющих прис­таль­ных глаз не­удер­жи­мо тек­ли сле­зы.

И все мол­ча­ли. Мол­ча­ли сол­да­ты и офи­церы, мол­чал ге­нерал. Мол­ча­ли бро­сив­шие ра­боту жен­щи­ны вда­леке, и ох­ра­на их то­же мол­ча­ла, и все смот­ре­ли сей­час на эту фи­гуру, стро­гую и не­под­вижную, как па­мят­ник. По­том ге­нерал что-то нег­ромко ска­зал.

- На­зови­те ва­ше зва­ние и фа­милию, - пе­ревел Свиц­кий.

- Я - рус­ский сол­дат.

Го­лос поз­ву­чал хрип­ло и гром­ко, ку­да гром­че, чем тре­бова­лось: этот че­ловек дол­го про­жил в мол­ча­нии и уже пло­хо уп­равлял сво­им го­лосом. Свиц­кий пе­ревел от­вет, и ге­нерал сно­ва что-то спро­сил.

- Гос­по­дин ге­нерал нас­то­ятель­но про­сит вас со­об­щить свое зва­ние и фа­милию...

Го­лос Свиц­ко­го зад­ро­жал, сор­вался на всхлип, и он зап­ла­кал и пла­кал, уже не пе­рес­та­вая, дро­жащи­ми ру­ками раз­ма­зывая сле­зы по впа­лым ще­кам.

Не­из­вес­тный вдруг мед­ленно по­вер­нул го­лову, и в ге­нера­ла упер­ся его не­мига­ющий взгляд. И гус­тая бо­рода чуть дрог­ну­ла в стран­ной тор­жес­тву­ющей нас­мешке:

- Что, ге­нерал, те­перь вы зна­ете, сколь­ко ша­гов в рус­ской вер­сте?

Это бы­ли пос­ледние его сло­ва. Свиц­кий пе­рево­дил еще ка­кие-то ге­нераль­ские воп­ро­сы, но не­из­вес­тный мол­чал, по-преж­не­му гля­дя на сол­нце, ко­торо­го не ви­дел.

Подъ­еха­ла са­нитар­ная ма­шина, из нее пос­пешно выс­ко­чили врач и два са­нита­ра с но­сил­ка­ми. Ге­нерал кив­нул, врач и са­нита­ры бро­сились к не­из­вес­тно­му. Са­нита­ры рас­ки­нули но­сил­ки, а врач что-то ска­зал, но не­из­вес­тный мол­ча отс­тра­нил его и по­шел к ма­шине.

Он шел стро­го и пря­мо, ни­чего не ви­дя, но точ­но ори­ен­ти­ру­ясь по зву­ку ра­ботав­ше­го мо­тора. И все сто­яли на сво­их мес­тах, и он шел один, с тру­дом пе­рес­тавляя рас­пухшие, об­мо­рожен­ные но­ги.

И вдруг не­мец­кий лей­те­нант звон­ко и нап­ря­жен­но, как на па­раде, вык­рикнул ко­ман­ду, и сол­да­ты, щел­кнув каб­лу­ками, чет­ко вски­нули ору­жие «на ка­ра­ул». И не­мец­кий ге­нерал, чуть по­мед­лив, под­нес ру­ку к фу­раж­ке.

А он, ка­ча­ясь, мед­ленно шел сквозь строй вра­гов, от­да­вав­ших ему сей­час выс­шие во­ин­ские по­чес­ти. Но он не ви­дел этих по­чес­тей, а ес­ли бы и ви­дел, ему бы­ло бы уже все рав­но. Он был вы­ше всех мыс­ли­мых по­чес­тей, вы­ше сла­вы, вы­ше жиз­ни и вы­ше смер­ти.

Страш­но, в го­лос, как по по­кой­ни­ку, зак­ри­чали, за­выли ба­бы. Од­на за дру­гой они па­дали на ко­лени в хо­лод­ную ап­рель­скую грязь. Ры­дая, про­тяги­вали ру­ки и кла­нялись до зем­ли ему, пос­ледне­му за­щит­ни­ку так и не по­корив­шей­ся кре­пос­ти.

А он брел к ра­бота­юще­му мо­тору, спо­тыка­ясь и ос­ту­па­ясь, мед­ленно пе­ред­ви­гая но­ги. По­дог­ну­лась и отор­ва­лась по­дош­ва са­пога, и за бо­сой но­гой тя­нул­ся те­перь лег­кий кро­вавый след. Но он шел и шел, шел гор­до и уп­ря­мо, как жил, и упал толь­ко тог­да, ког­да до­шел.

Воз­ле ма­шины.

Он упал на спи­ну, нав­зничь, ши­роко рас­ки­нув ру­ки, под­ста­вив сол­нцу не­видя­щие, ши­роко от­кры­тые гла­за. Упал сво­бод­ным и пос­ле жиз­ни, смер­тию смерть поп­рав.