В списках не значился

Ночь он пе­ред­ре­мал на хо­лод­ном по­лу глу­хого от­се­ка. Мерз, хо­дил, сно­ва са­дил­ся и сно­ва дре­мал, по­ка оз­ноб не под­ни­мал его на но­ги. На­до бы­ло ис­кать убе­жище, еду, ору­жие, одеж­ду. Он на­де­ял­ся что-ни­будь най­ти и, ед­ва рас­све­ло, под­нялся и по­шел по нез­на­комым ему под­ва­лам.

Те­перь он под­би­рал все то, на что преж­де не об­ра­щал вни­мания: ма­нер­ку с ос­татка­ми ру­жей­но­го мас­ла, ста­рый ват­ник с об­го­рев­шим ру­кавом, пат­ро­ны. Он под­би­рал все пат­ро­ны, ка­кие по­пада­лись: на­ши и не­мец­кие. Тща­тель­но про­тирал, пря­тал в раз­ные кар­ма­ны - ка­либр к ка­либ­ру и счи­тал. Те­перь пат­ро­ны шли на счет, и он за­ранее пос­та­вил ав­то­мат на оди­ноч­ную стрель­бу.

Од­на на­ход­ка об­ра­дова­ла его, как ког­да-то су­хари, - впро­чем, су­хари об­ра­дова­ли бы его сей­час не мень­ше. Он ра­зыс­кал туль­скую са­моза­ряд­ку СВТ с пол­ным ма­гази­ном. Он ра­зоб­рал ее, сма­зал, соб­рал сно­ва, по­щел­кал зат­во­ром. Бо­ек бил, как у но­вой, толь­ко он не был убеж­ден, сра­бота­ет ли по­лу­ав­то­мати­ка: са­моза­ряд­ка дол­го ва­лялась под кир­пи­чами, а нрав у нее был кап­ризным - он знал это по учи­лищу. Но это мож­но бы­ло про­верить толь­ко в бою: он за­ново на­бил ма­газин и дос­лал пат­рон. И ра­ди та­кого праз­дни­ка съ­ел пос­ледний су­харь: пер­вый он из­грыз еще ночью.

Он во­зил­ся с вин­товкой в нез­на­комом под­ва­ле: в уз­кий про­лом про­никал свет хму­рого зим­не­го дня. А ког­да до­жевал пос­леднюю крош­ку су­харя, ус­лы­хал го­лоса. Да­лекие, чу­жие и не­понят­ные. По­дошел к про­лому, выг­ля­нул: нев­да­леке сто­яли трое. Один осо­бо вы­делял­ся и рос­том и сло­жени­ем.

Ему по­чему-то по­каза­лось, что он зна­ет это­го рос­ло­го пар­ня в се­ро-зе­леном буш­ла­те. Нет, он по­нимал, что не зна­ет его и не мо­жет знать: прос­то он вдруг ощу­тил да­вящую тя­жесть на пле­чах, ту тя­жесть, что чувс­тво­вал вче­ра, ког­да ле­жал в ку­че су­хого на­воза. И вин­товка у рос­ло­го бы­ла не­помер­но длин­ной, с прим­кну­тым че­тырех­гран­ным шты­ком.

При взгля­де на этот си­зый хо­лод­ный штык он вновь ощу­тил ра­ну на бо­ку: ту­по за­ныло над­ломлен­ное реб­ро. Так вот по­чему на шты­ке не ока­залось кро­ви: он на­нес ему ко­лотую ра­ну, а та ка­пель­ка, что по­вис­ла на его ос­трие, впи­талась в буш­лат. И все вче­раш­нее счастье зак­лю­чалось, ока­зыва­ет­ся, в том, что ко­лоли его не не­мец­ким, кин­жаль­ным, а сво­им, род­ным, че­тырех­гран­ным, и свой штык не удер­жал его кро­ви, не вы­дал, не до­нес о нем нем­цам. Штык ни в чем не был ви­новат пе­ред ним: ви­нова­ты бы­ли ру­ки, что по­вер­ну­ли этот штык про­тив не­го.

Он под­нял са­моза­ряд­ку: хо­рошо, что он на­шел ее имен­но се­год­ня, вот она и при­годи­лась. Ес­ли не под­ве­дет: все-та­ки она очень кап­ризна, эта СВТ. Он при­щурил глаз, ло­вя на муш­ку рос­ло­го, что сто­ял к не­му спи­ной. При­щурил, и фи­гура вдруг рас­плы­лась в пят­но, те­ряя очер­та­ния. Он про­тер гла­за, при­целил­ся сно­ва, и сно­ва рос­лый ут­ра­тил рез­кость. С ним ни­ког­да не слу­чалось та­кого, зре­ние его всег­да бы­ло от­личным, и все же он сра­зу все по­нял: он те­рял зре­ние, и боль­ше все­го те­рял как раз в пра­вом гла­зу.

Он не поз­во­лил се­бе расс­тра­ивать­ся. Он прос­то от­крыл вто­рой глаз и стал це­лить­ся, кор­ректи­руя муш­ку обо­ими гла­зами. Это бы­ло неп­ри­выч­но, но все же он под­вел ствол ту­да, ку­да хо­тел, и плав­но на­давил спуск. И од­новре­мен­но с гро­хотом выс­тре­ла уви­дел, как рос­ло­го швыр­ну­ло впе­ред, как, вски­нув ру­ки, он па­да­ет на кир­пи­чи. Он еще раз на­жал на спус­ко­вой крю­чок, но ав­то­мати­ка от­ка­зала, и вто­рого выс­тре­ла не пос­ле­дова­ло. А пе­реза­ряжать бы­ло не­ког­да: на­до бы­ло ухо­дить. Он пло­хо знал эти под­ва­лы.

Он шел быс­тро, но час­то ос­та­нав­ли­вал­ся, приг­ля­дыва­ясь к от­се­кам и пе­рехо­дам. Где-то сза­ди слы­шались го­лоса, уда­рило нес­коль­ко оче­редей. Нем­цы прес­ле­дова­ли его, но в под­ва­лах он на­де­ял­ся уй­ти, ес­ли сам не зас­ко­чит в ту­пик, в глу­хой, не име­ющий дру­гого вы­хода от­сек. Тог­да при­дет­ся при­нимать бой, и бой этот бу­дет его пос­ледним бо­ем. Один раз он уже вско­чил в та­кой ка­земат, но вов­ре­мя ус­пел со­об­ра­зить и уб­рался от­ту­да и те­перь пред­по­читал не спе­шить. Тем бо­лее что нем­цы прод­ви­гались по под­ва­лам мед­ленно, ста­ра­ясь ли­бо выс­ве­тить, ли­бо обс­тре­лять все тем­ные ни­ши и но­ры.

И все-та­ки на­до бы­ло ис­кать мес­то, где мож­но бы­ло бы от­ле­жать­ся: ухо­дить бес­ко­неч­но он не мог, и, в кон­це кон­цов, нем­цы где-ни­будь за­жали бы его. И он ис­кал та­кое мес­то, осо­бен­но ста­ратель­но ощу­пывая сте­ны в тем­ных пе­рехо­дах. Ис­кал ка­кой-ли­бо лаз, ды­ру, про­лом, че­рез ко­торые мож­но бы­ло бы выб­рать­ся на­зад, или, от­ле­жав­шись, про­пус­тить нем­цев и уй­ти в те от­се­ки, ко­торые они уже про­вери­ли, ос­ве­тили и прос­тре­ляли.

Ды­ру, ко­торую, он на­шел толь­ко по­тому, что ис­кал, об­на­ружить бы­ло труд­но. Она бы­ла рас­по­ложе­на вро­вень с по­лом сра­зу за ус­ту­пом под­валь­ной сте­ны в пе­рехо­де нас­толь­ко ко­рот­ком, что ни­кому бы не приш­ло в го­лову, что здесь мо­жет быть еще ка­кой-то вы­ход. Лаз был уз­ким, шел го­ризон­таль­но, но за­вора­чивал под пря­мым уг­лом в мет­ре от про­хода: ему приш­лось лечь на бок, что­бы впол­зти ку­да-то, где бы­ло тем­но, как в мо­гиле и как в мо­гиле ти­хо. Он не знал раз­ме­ров от­се­ка, ку­да за­полз, но сра­зу же по­вер­нулся ли­цом к ды­ре и выс­та­вил ав­то­мат. Это бы­ла удоб­ная но­ра: он оце­нил ее, еще ни­чего не про­верив, толь­ко по хит­ро про­рыто­му хо­ду. Здесь поч­ти не слы­шались не­мец­кие го­лоса, и пе­сок, на ко­тором он сей­час ле­жал, был мяг­ким и да­же теп­лым, и все это бы­ло ему на ру­ку, все по­ка бы­ло уда­чей.

То­пот са­пог уда­рами от­да­вал­ся в пес­ке, и он всем те­лом ощу­щал эти уда­ры. Вот сей­час пе­редо­вые под­хо­дят к тем­но­му пе­рехо­ду: из-за тол­щи пес­ка глу­хо до­нес­лась оче­редь. Стрель­ну­ли и сей­час дол­жны бе­жать даль­ше, в со­сед­ний от­сек. Про­бежа­ли. Про­бежа­ли, не за­дер­жи­ва­ясь в ко­рот­ком пе­рехо­де.

То­пот не­мец­ких са­пог за­мирал в его те­ле: уда­ры ощу­щались все сла­бее, все от­да­лен­нее. Он об­легчен­но вздох­нул и пос­та­вил ав­то­мат на пре­дох­ра­нитель.

- Про­нес­ло га­дов?

Он рез­ко по­вер­нулся: го­лос зву­чал из тем­но­ты. Хрип­лый, за­дыха­ющий­ся. Сер­дце его за­билось в бе­шеном рит­ме:

- Кто?

- А ты-то кто?

- Свой!

- Ну, а я еще боль­ше свой. Сколь­ко вас?

- Один.

- Пос­ледний?

- Не счи­тал. Да где ты тут?

- Обож­ди, свет заж­гу. Све­чей ма­ло ос­та­лось, бе­регу, но ра­ди та­кого слу­чая...

Чир­кну­ла спич­ка, выр­вав из мра­ка ху­дую, длин­но-па­лую ру­ку, клок чер­ной, с гус­той про­седью, бо­роды. Ру­ка под­несла спич­ку к сто­яв­ше­му в ящи­ке огар­ку, и, ког­да раз­го­рел­ся огонь, он уви­дел жи­вой ске­лет в ват­ни­ке, ту­го за­тяну­том рем­нем. Уви­дел от­росшие до плеч по­лусе­дые во­лосы, ли­хора­доч­но блес­тевшие гла­за и ру­ку, ко­торая тя­нулась к не­му. И бро­сил­ся к этой ру­ке.

- По­годи, бра­ток. По­годи, не тис­кай. И но­ги у ме­ня бо­лят, и це­ловать­ся мы ра­зучи­лись. Дай ру­ку свою, род­ной ты мой зем­ля­чок, со­вет­ский ты мой сол­дат. Ру­ку дай. Вот так. И зам­ри, а я пог­ля­жу на те­бя. Что, не взя­ли нас га­ды, а? Ни ав­то­мата­ми, ни то­лом, ни ог­не­мета­ми. Не взя­ли, не взя­ли!..

Ху­дой, обес­си­лен­ный че­ловек хрип­ло, тор­жес­тву­юще сме­ял­ся, а сле­зы тек­ли по бо­роде. Сме­ял­ся, дро­жал, и все го­ворил и го­ворил:

- Ты прос­ти, бра­ток, прос­ти, род­ной, что сле­зу пус­каю. Я пра­во та­кое имею. Я три не­дели че­лове­ка не ви­дел, го­лоса не слы­шал, сам с со­бой уже раз­го­вари­вать на­чал. Да и ос­лаб ма­лень­ко, это есть, это, как го­ворит­ся, при мне. Так что на­гово­рюсь спер­ва, наг­ля­жусь на те­бя, а по­том зна­комить­ся нач­нем. Но спер­ва наг­ля­жусь. Как же ты уце­лел, бра­тиш­ка ты мой род­ной, ка­кие му­ки вы­нес, как стер­пел-то все?

- Стер­пел, - ска­зал он, жа­лея, что не мо­жет зап­ла­кать от счастья, как пла­кал этот се­добо­родый. - Зна­чит, один ты?

- По­нача­лу мно­го бы­ло. Но­ру эту наш­ли, ход про­рыли. По­том - чет­ве­ро. А три не­дели на­зад пос­ледний не вер­нулся. Вот с той по­ры и ле­жу тут. Но­ги у ме­ня от­ня­лись, по­нима­ешь? На ко­ленях-то еще пол­заю кое-как, а хо­дить не мо­гу. От­хо­дил­ся.

- Кто бу­дешь?

- Ду­мал об этом. Ду­мал, кто я те­перь есть. Как наз­вать­ся, ес­ли нем­цы най­дут, а зас­тре­лить­ся не ус­пею. И ду­мал так ска­зать: рус­ский сол­дат я. Рус­ский сол­дат мне зва­ние, рус­ский сол­дат мне фа­милия. Счи­та­ешь, пра­виль­но на­думал?

- Для нем­цев - пра­виль­но. А я-то свой, лей­те­нант Плуж­ни­ков.

- Ка­кого пол­ка?

- В спис­ках не зна­чил­ся, - ус­мехнул­ся Плуж­ни­ков. - Что, моя оче­редь рас­ска­зывать?

- Вы­ходит, твоя.

Плуж­ни­ков рас­ска­зал о се­бе - без под­робнос­тей и без утай­ки. Ра­неный, так и не по­желав­ший по­ка пред­ста­вить­ся, слу­шал не пе­реби­вая, по-преж­не­му дер­жа его за ру­ку. И по то­му, как сла­бело по­жатие, Плуж­ни­ков чувс­тво­вал, что сил у его но­вого то­вари­ща ос­та­лось сов­сем нем­но­го.

- Те­перь мож­но и поз­на­комить­ся, - ска­зал ра­неный, ког­да Плуж­ни­ков за­кон­чил рас­сказ. - Стар­ши­на Се­миш­ный. Из Мо­гиле­ва.

Се­миш­ный был ра­нен дав­но: пу­ля за­дела поз­во­ноч­ник, и но­ги пос­те­пен­но от­ми­рали. Он уже не мог ше­велить ими, но еще кое-как пол­зал. И ес­ли на­чинал сто­нать, то толь­ко во сне, а так тер­пел и да­же улы­бал­ся. То­вари­щи его ухо­дили и не воз­вра­щались, а он жил и упор­но, с не­ис­то­вым ожес­то­чени­ем цеп­лялся за эту жизнь. У не­го бы­ло нем­но­го еды, пат­ро­ны, а во­да кон­чи­лась три дня на­зад. Плуж­ни­ков ночью при­тащил два вед­ра сне­га.

- Ты за­ряд­ку де­лай, лей­те­нант, - ска­зал Се­миш­ный на сле­ду­ющее ут­ро. - Нам с то­бой рас­пускать се­бя не го­дит­ся: од­ни ос­та­лись, без сан­части.

Сам он де­лал за­ряд­ку три ра­за в день. Си­дя, гнул­ся, раз­во­дил ру­ки, по­ка не на­чинал за­дыхать­ся.

- Да, по­хоже, что од­ни мы с то­бой, - вздох­нул Плуж­ни­ков. - Зна­ешь, ес­ли бы каж­дый сам се­бе при­каз от­дал и вы­пол­нил бы его - вой­на бы еще ле­том кон­чи­лась. Здесь, у гра­ницы.

- Счи­та­ешь, мы од­ни с то­бой та­кие кра­сивые? - ус­мехнул­ся стар­ши­на. - Нет, бра­ток, не ве­рю я в это. Не ве­рю, не мо­гу по­верить. Сколь­ко верст до Мос­квы, зна­ешь? Ты­ща. И на каж­дой вер­сте та­кие же, как мы с то­бой ле­жат. Не луч­ше и не ху­же. И нас­чет при­каза оши­ба­ешь­ся, бра­ток. Не свой при­каз вы­пол­нять на­до, а - при­сягу. А что есть при­сяга? При­сяга есть клят­ва на зна­мени. - Он вдруг по­суро­вел и кон­чил жес­тко, поч­ти зло: - Пе­реку­сил? Вот и сту­пай при­сягу ис­полнять. Убь­ешь нем­ца - воз­вра­щай­ся. За каж­до­го га­да два дня от­пуска даю: та­кой у ме­ня за­кон.

Плуж­ни­ков на­чал со­бирать­ся. Стар­ши­на сле­дил за ним, и гла­за его стран­но блес­те­ли в роб­ком пла­мени све­чи.

- Что же не спра­шива­ешь, по­чему то­бой ко­ман­дую?

- А ты - на­чаль­ник гар­ни­зона, - ус­мехнул­ся Плуж­ни­ков.

- Пра­во я та­кое имею, - ти­хо и очень вес­ко ска­зал Се­миш­ный. - Имею пра­во на смерть вас по­сылать. Сту­пай.

И за­дул све­чу.

В этот раз он не вы­пол­нил при­каз стар­ши­ны: нем­цы хо­дили да­леко, а стре­лять прос­то так, не на­вер­ня­ка он не хо­тел. Он яв­но стал ху­же ви­деть и, бе­ря на при­цел да­лекие фи­гуры, по­нимал, что по­пасть в них уже не смо­жет. Ос­та­валось на­де­ять­ся на слу­чай­ное стол­кно­вение лоб в лоб.

Од­на­ко на этом от­резке коль­це­вых ка­зарм ему так и не уда­лось ни­кого встре­тить. Нем­цы дер­жа­лись в дру­гом рай­оне, а за ни­ми смут­но вид­не­лось мно­жес­тво ка­ких-то тем­ных фи­гур. Он по­думал, что это жен­щи­ны, те са­мые, с ко­торы­ми Мир­ра выш­ла из кре­пос­ти, и ре­шил по­доб­рать­ся поб­ли­же. Мо­жет быть, уда­лось бы ко­го-ни­будь ок­ликнуть, с кем-ни­будь по­гово­рить, уз­нать о Мир­ре и пе­редать ей, что он - жив и здо­ров.

Он пе­ребе­жал в со­сед­ние раз­ва­лины, выб­рался на про­тиво­полож­ную сто­рону, но даль­ше ле­жало от­кры­тое прос­транс­тво, и днем по сне­гу он не рис­кнул пе­ресе­кать его. Он хо­тел уже воз­вра­щать­ся, но уви­дел за­вален­ную об­ломка­ми лес­тни­цу, ве­дущую вниз, в под­ва­лы, и ре­шил спус­тить­ся ту­да. Все-та­ки за ним от коль­це­вых ка­зарм до этих раз­ва­лин тя­нул­ся след, и на вся­кий слу­чай на­до бы­ло по­забо­тить­ся о воз­можном ук­ры­тии.

Он с тру­дом проб­рался по заг­ро­мож­денной кир­пи­чами лес­тни­це, с тру­дом про­тис­нулся вниз, в под­земный ко­ридор. Пол здесь то­же был сплошь усе­ян кир­пи­чами с рух­нувше­го сво­да, ид­ти при­ходи­лось сог­нувшись. Вско­ре он во­об­ще упер­ся в за­вал и по­вер­нул об­ратно, то­ропясь выб­рать­ся, по­ка нем­цы не за­сек­ли его след. Бы­ло поч­ти тем­но, он про­бирал­ся, ощу­пывая ру­кой сте­ну, и вдруг ощу­тил пус­то­ту: впра­во вел ход. Он про­лез в не­го, сде­лал нес­коль­ко ша­гов, за­вер­нул за угол и уви­дел су­хой ка­земат: свер­ху в уз­кую щель про­никал свет. Он ог­ля­дел­ся: ка­земат был пуст, толь­ко у сте­ны пря­мо про­тив бой­ни­цы на ши­нели ле­жал ис­сохший труп в изор­ванном и гряз­ном об­мунди­рова­нии.

Он при­сел на кор­точки, вгля­дыва­ясь в ос­танки, не­ког­да быв­шие че­лове­ком. На че­репе еще сох­ра­нились во­лосы, гус­тая чер­ная бо­рода по­ко­илась на по­лу­ис­тлев­шей гим­настер­ке. Сквозь ра­зор­ванный во­рот он уви­дел тряпье, ту­го на­мотан­ное на гру­ди, и по­нял, что сол­дат умер здесь от ран, умер, гля­дя на кло­чок се­рого не­ба в уз­кой про­рези бой­ни­цы. Ста­ра­ясь не при­касать­ся, он по­шарил вок­руг в по­ис­ках ору­жия или пат­ро­нов, но ни­чего не на­шел. Вид­но, че­ловек этот умер тог­да, ког­да на­вер­ху еще бы­ли те, ко­му нуж­ны бы­ли его пат­ро­ны.

Он хо­тел, бы­ло встать и уй­ти, но под ске­летом ле­жала ши­нель. Впол­не еще год­ная ши­нель, ко­торая мог­ла сос­лу­жить служ­бу жи­вым: стар­ши­на Се­миш­ный мерз в но­ре, да и са­мому Плуж­ни­кову бы­ло хо­лод­но спать под од­ним буш­ла­том. С ми­нуту он еще по­коле­бал­ся, не ре­ша­ясь тро­нуть ос­танки, но ши­нель ос­та­валась ши­нелью, и мер­тво­му бы­ла не нуж­на.

- Прос­ти, бра­ток.

Он взял­ся за по­лу, при­под­нял ши­нель и мяг­ко вы­тащил ее из-под ос­танков сол­да­та.

Он встрях­нул ши­нель, пы­та­ясь вы­бить въ­ев­ший­ся труп­ный за­пах, рас­тя­нул ее на ру­ках и уви­дел ры­жее пят­но дав­но за­сох­шей кро­ви. Хо­тел сло­жить ши­нель, сно­ва пос­мотрел на ры­жее пят­но, опус­тил ру­ки и мед­ленно об­вел гла­зами ка­земат. Он вдруг уз­нал и его, и ши­нель, и труп в уг­лу, и ос­татки чер­ной бо­роды. И ска­зал дрог­нувшим го­лосом:

- Здравс­твуй, Во­лодь­ка.

Пос­то­ял, ак­ку­рат­но прик­рыл ши­нелью то, что ос­та­лось от Во­лодь­ки Де­нищи­ка, при­давил края кир­пи­чами и вы­шел из ка­зема­та.

- Мер­твым не хо­лод­но, - ска­зал Се­миш­ный, ког­да Плуж­ни­ков рас­ска­зал ему о на­ход­ке. - Мер­твым не хо­лод­но, лей­те­нант.

Сам он мерз под все­ми ши­неля­ми и буш­ла­тами, и не­понят­но бы­ло, по­рица­ет он Плуж­ни­кова или одоб­ря­ет. Он от­но­сил­ся к смер­ти спо­кой­но и о се­бе го­ворил, что не мер­знет, а - уми­ра­ет.

- Смерть ме­ня по кус­кам бе­рет, Ко­ля. Хо­лод­ная она шту­ка, ши­нелью ее не сог­ре­ешь.

С каж­дым днем у не­го все боль­ше мер­тве­ли но­ги. Он уже не мог пол­зать, с тру­дом си­дел, но за­ряд­ки свои про­дол­жал упор­но и фа­натич­но. Он не же­лал сда­вать­ся, с бо­ем от­да­вая смер­ти каж­дый мил­ли­метр сво­его те­ла.

- Сто­нать нач­ну - раз­бу­ди. Не бу­ду про­сыпать­ся - прис­тре­ли.

- Ты что это, стар­ши­на?

- А то, что я да­же мер­твым к нем­цам по­пасть пра­ва не имею. Слиш­ком мно­го ра­дос­ти им бу­дет.

- Этой ра­дос­ти им хва­та­ет, - вздох­нул Плуж­ни­ков.

- Этой ра­дос­ти они не ви­дели! - Се­миш­ный вдруг рва­нул лей­те­нан­та к се­бе. - Свя­того не от­да­вай. Сдох­ни, а не от­да­вай.

- Ни­чего не по­нимаю. Че­го - свя­того?

- При­дет вре­мя - ска­жу. А до вре­мени слу­шай ме­ня, как бо­га. Не сво­им име­нем го­ворю это, верь. От­дохнул? Ав­то­мат в ру­ки и - на­верх. На­верх, лей­те­нант! Чтоб зна­ли: кре­пость жи­ва. Чтоб и мер­твых бо­ялись. Что­бы де­тям, вну­кам и прав­ну­кам сво­им за­каза­ли в Рос­сию со­вать­ся!

Плуж­ни­ков по­доз­ре­вал, что стар­ши­на ба­лан­си­ру­ет на гра­ни бе­зумия. Вспыш­ки ярос­тно­го ожес­то­чения все ча­ще ов­ла­дева­ли им, и тог­да он бес­по­щад­но гнал лей­те­нан­та на­ружу. Плуж­ни­ков не спо­рил: в нем дав­но уже ни­чего не бы­ло, кро­ме не­навис­ти, но не­нависть эта в от­ли­чие от не­навис­ти Се­миш­но­го бы­ла хо­лод­ной и рас­четли­вой.

В пер­вый день но­вого, 1942 го­да ему осо­бен­но по­вез­ло. То ли нем­цы с но­вогод­не­го пох­мелья ут­ра­тили ос­то­рож­ность, то ли при­были но­вые, не при­учен­ные еще ос­те­регать­ся чер­ных без­донных дыр мер­твой кре­пос­ти, а толь­ко он уло­жил дво­их, уло­жил на­повал, из хо­роше­го убе­жища. Дол­го бе­гал по под­ва­лам, ухо­дя от по­гони, и ушел, по­тому что ме­ла вь­юга, и сле­ды его не взя­ла бы ни од­на са­мая опыт­ная со­бака.

Он увел по­гоню по­даль­ше от но­ры: поч­ти к Холм­ским во­ротам. Тут нем­цы окон­ча­тель­но по­теря­ли след, пок­ри­чали, по­бега­ли, пос­тре­ляли и уш­ли ни с чем. А он до ве­чера от­ле­жал­ся в глу­хой ни­ше и по­шел к се­бе: до­ложить стар­ши­не, что еще дво­их мож­но спи­сать на тот свет.

Он очень хо­тел об­ра­довать стар­ши­ну, по­тому что тот силь­но сдал за пос­ледние дни. Час­то впа­дал в за­бытье, кри­чал кри­ком от не­пере­носи­мой бо­ли, а, при­дя в се­бя, дро­жал в смер­тном оз­но­бе, и пот кап­ля­ми зас­ты­вал на лбу. И толь­ко не­ис­то­вая во­ля удер­жи­вала еще ос­татки жиз­ни в уже омер­твев­шем те­ле.

- Вид­но, не до­жить мне, - с глу­бокой тос­кой ска­зал он, при­дя в се­бя пос­ле оче­ред­но­го прис­ту­па. - Вид­но, те­бе при­дет­ся.

- Что при­дет­ся?

- По­мирать бу­ду - ска­жу. Что, вой­на кон­чи­лась?

- Не по­хоже.

- А че­го си­дишь? Пат­ро­ны есть?

- Есть, - ска­зал Плуж­ни­ков, ухо­дя в это ме­тель­ное но­вогод­нее ут­ро.

А сей­час был ве­чер, и он спе­шил об­ра­довать уми­ра­юще­го. Но еще на пе­рехо­де, еще не доб­равшись до ла­за, ус­лы­шал глу­хие сто­ны. Вид­но, кри­чал Се­миш­ный во весь го­лос, и да­же тол­щи пес­ка не мог­ли заг­лу­шить его кри­ков.

Плуж­ни­ков, то­ропясь, ныр­нул в лаз, в кро­меш­ной ть­ме на­шарил пос­ледний ога­рок све­чи, за­жег. Он не ок­ли­кал Се­миш­но­го, по­нимая, что это - ко­нец, что опять ухо­дит из его жиз­ни близ­кий и до­рогой че­ловек. Дос­тал тряп­ку, вы­тер со лба стар­ши­ны пот и зас­тыл под­ле. Ему уже бы­ло все рав­но, ус­лы­шат нем­цы эти кри­ки или не ус­лы­шат. Он ус­тал про­вожать лю­дей, ус­тал сра­жать­ся и ус­тал жить.

Се­миш­ный за­мол­чал сам. За­мол­чал вдруг, обор­вав крик, и Плуж­ни­ков по­думал, что это - ко­нец. Но стар­ши­на от­крыл гла­за:

- Я кри­чал?

- Кри­чал.

- По­чему не раз­бу­дил? - Плуж­ни­ков про­мол­чал, и Се­миш­ный вздох­нул. - По­нят­но. Се­бя жа­лел? А име­ешь ты пра­во се­бя жа­леть? Кто мы та­кие, что­бы се­бя жа­леть, ког­да по ма­тери на­шей чу­жие са­поги...

Се­миш­ный го­ворил с тру­дом, за­дыха­ясь, уже не­яс­но вы­гова­ривая сло­ва. Смерть до­кати­лась до гор­ла, ру­ки уже не дви­гались, и жи­ли толь­ко гла­за.

- Мы чес­тно вы­пол­ня­ли долг свой, се­бя не ща­дя. И до кон­ца так, до кон­ца. Не поз­во­ляй уби­вать се­бя рань­ше, чем ум­решь. Толь­ко так. Толь­ко так, сол­дат. Смер­тию смерть поп­рав. Толь­ко так.

- Сил не­ту, Се­миш­ный, - ти­хо ска­зал Плуж­ни­ков. - Сил боль­ше не­ту.

- Сил не­ту? Сей­час бу­дут. Сей­час дам те­бе си­лы. Рас­стег­ни ме­ня. Грудь рас­стег­ни. Ват­ник, гим­настер­ку - все. Рас­стег­нул? Сунь ру­ку. Ну? Чу­ешь си­лу? Чу­ешь?

Плуж­ни­ков рас­стег­нул ват­ник и гим­настер­ку, не­уве­рен­но, ни­чего не по­нимая, су­нул ру­ку за па­зуху стар­ши­ны. И ощу­тил гру­быми об­мо­рожен­ны­ми паль­ца­ми хо­лод­ный, сколь­зкий, тя­желый на ощупь шелк зна­мени.

- С пер­во­го дня на се­бе но­шу. - Го­лос стар­ши­ны дрог­нул, но он сдер­жал ду­шив­шие его ры­дания. - Зна­мя пол­ка на мне, лей­те­нант. Его име­нем при­казы­вал те­бе. Его име­нем сам жил, смерть гнал до пос­ледне­го. Те­перь твой че­ред. Ум­ри, но нем­цам не от­да­вай. Не твоя это честь и не моя - ро­дины на­шей это честь. Не за­пят­най, лей­те­нант.

- Не за­пят­наю.

- Пов­то­ряй: кля­нусь...

- Кля­нусь, - ска­зал Плуж­ни­ков.

- ... ни­ког­да, ни жи­вым, ни мер­твым...

- Ни жи­вым, ни мер­твым...

- ... не от­да­вать вра­гу бо­ево­го зна­мени...

- Бо­ево­го зна­мени...

- ... мо­ей ро­дины Со­юза Со­вет­ских Со­ци­алис­ти­чес­ких Рес­публик.

 - Мо­ей ро­дины Со­юза Со­вет­ских Со­ци­алис­ти­чес­ких Рес­публик, - пов­то­рил Плуж­ни­ков и, став на ко­лени, по­цело­вал шелк на хо­лод­ной гру­ди стар­ши­ны.

- Ког­да пом­ру, на се­бя на­денешь, - ска­зал Се­миш­ный. - А рань­ше не трожь. С ним жил, с ним и по­мереть хо­чу.

Они по­мол­ча­ли, и мол­ча­ние это бы­ло тор­жес­твен­ным и пе­чаль­ным. По­том Плуж­ни­ков ска­зал:

- Дво­их я се­год­ня убил. Ме­тель на дво­ре, удоб­но.

- Не сда­ли мы кре­пость, - ти­хо ска­зал стар­ши­на. - Не сда­ли.

- Не сда­ли, - под­твер­дил Плуж­ни­ков. - И не сдам.

Че­рез час стар­ши­на Се­миш­ный умер. Умер, не ска­зав боль­ше ни еди­ного сло­ва, и Плуж­ни­ков еще дол­го си­дел ря­дом, ду­мая, что он жив, а он уже был мер­твым.

Он снял со стар­ши­ны зна­мя, раз­делся до по­яса и об­мо­тал зна­мя вок­руг се­бя. Хо­лод­ный шелк вско­ре сог­релся, и он все вре­мя чувс­тво­вал его осо­бую, вол­ну­ющую теп­ло­ту. Все вре­мя - и ког­да хо­ронил Се­миш­но­го, и по­том, ког­да ле­жал на его пос­те­ли, ук­рывшись все­ми буш­ла­тами.

Он ле­жал и спо­кой­но ду­мал, что ни­чего уже не бо­ит­ся - ни нем­цев, ни смер­ти, ни хо­лода. Он уже не ощу­щал сво­его «я», он ощу­щал неч­то боль­шее: свою лич­ность. Свою лич­ность, став­шую зве­ном меж­ду прош­лым и бу­дущим его ро­дины, час­ти­ца ко­торой гре­ла его грудь бла­город­ным шел­ком зна­мени. И спо­кой­но соз­на­вал, что ни­кому и ни­ког­да не бу­дет важ­но, как имен­но зва­ли эту лич­ность, где и как она жи­ла, ко­го лю­била и как по­гиба­ла. Важ­ным бы­ло од­но: важ­ным бы­ло, что­бы зве­но, свя­зыва­ющее прош­лое и бу­дущее в еди­ную цепь вре­мени, бы­ло проч­ным. И твер­до знал, что зве­но это - проч­но и веч­но.

А по­вер­ху ме­ла ме­тель. Бе­лым ков­ром ук­ры­вала зем­лянки и тро­пы, за­носи­ла при­тих­шие де­рев­ни и пе­пели­ща, ме­талась по пус­тым ули­цам обез­лю­дев­ших го­родов.

Но уже го­рели пар­ти­зан­ские кос­тры, и на их свет, ук­ры­ва­ясь ме­телью, про­бира­лись те, кто не счи­тал се­бя по­беж­денным, как не счи­тал се­бя по­беж­денным он. И нем­цы жа­лись к до­мам и до­рогам, стра­шась тем­но­ты, ме­тели и это­го не­понят­но­го на­рода.

Еще не бы­ло Ха­тыни и еще не по­гиб в Бе­лорус­сии каж­дый чет­вертый. Но этот каж­дый чет­вертый уже стре­лял. Стре­лял, и эта зем­ля ста­нови­лась для фа­шист­ской ар­мии адом. И пред­две­ри­ем это­го ада бы­ла Брест­ская кре­пость.

Ме­тель ме­ла от Брес­та до Мос­квы. Ме­ла, за­метая не­мец­кие тру­пы и под­би­тую тех­ни­ку. И дру­гие лей­те­нан­ты под­ни­мали в ата­ку ро­ты и, ло­мая вра­га, ве­ли их на за­пад. К не­му, к не­поко­рен­но­му сы­ну не­поко­рен­ной Ро­дины...