В списках не значился

Он опять по­терял счет дням. Ле­жал в чер­ном, как не­бытие, мра­ке, слу­шал, как кры­сы гры­зут ос­татки су­харей, и не бы­ло сил ни на то, что­бы встать и пе­реп­ря­тать эти су­хари, ни на то, что­бы вспом­нить, ка­кое се­год­ня чис­ло. Он не знал, сколь­ко дней про­валял­ся без пи­щи и во­ды, заб­равшись под все ши­нели, ват­ни­ки и буш­ла­ты. Ког­да вер­ну­лось соз­на­ние, с тру­дом до­полз до во­ды, пил, впа­дал в стран­ное за­бытье, при­ходил в се­бя и сно­ва пил. А по­том доб­рался до сто­ла, на­шел са­хар и су­хари, что еще не ус­пе­ли сож­рать кры­сы, гор­стя­ми ел этот са­хар и грыз су­хари, хо­тя есть, сов­сем не хо­телось. Ел, на­силуя се­бя, по­тому что бо­лезнь от­сту­пила и те­перь на­до бы­ло под­ни­мать­ся на но­ги.

Он по­терял счет дням и по­это­му не уди­вил­ся, ког­да уви­дев снег. Сто­яла глу­бокая ночь, в чер­ном не­бе го­рели звез­ды, а кре­пость бы­ла бе­лой. Он си­дел у сво­ей ды­ры, ку­та­ясь в буш­лат, жад­но ды­шал чис­тым мо­роз­ным воз­ду­хом и ти­хо ра­довал­ся, что жив.

Вер­нулся поч­ти здо­ровым, толь­ко ша­тало от сла­бос­ти. Вски­пятил на то­ловых шаш­ках це­лый ко­телок во­ды, вы­вер­нул ту­да бан­ку ту­шен­ки, впер­вые с ап­пе­титом по­ел и за­валил­ся под все свои буш­ла­ты. Те­перь он опять ве­рил в свои си­лы, опять вел счет дням и но­чам и толь­ко ни­как не мог со­об­ра­зить, ка­кое се­год­ня чис­ло.

Весь сле­ду­ющий день он чис­тил ору­жие и на­бивал дис­ки. Он дав­но не об­хо­дил сво­его учас­тка, дав­но не охо­тил­ся за пат­ру­лями и го­товил­ся к вы­лаз­ке, ис­пы­тывая не­тер­пе­ливый и ра­дос­тный азарт. Он был жив и по-преж­не­му ощу­щал се­бя хо­зя­ином при­тих­шей под сне­гом Брест­ской кре­пос­ти.

Но кро­ме этой ос­новной за­дачи су­щес­тво­вала за­дача бо­лее уз­кая и бо­лее лич­ная. Он ду­мал о ней, слов­но втай­не от са­мого се­бя, слов­но в на­руше­ние от­данно­го тор­жес­твен­но­го при­каза, буд­то кто-то здесь мог про­верить, как он ис­полня­ет этот при­каз. Но он жил так, буд­то вы­сокий по­веря­ющий пос­то­ян­но на­ходил­ся ря­дом, пос­то­ян­но кон­тро­лиро­вал его и про­верял, и по­это­му то, что он за­думал, он за­думал как бы в об­ход это­го ин­спек­то­ра, за­думал са­моволь­но и ухо­дил ис­полнять это тай­ное же­лание слов­но в са­мовол­ку от са­мого се­бя.

Он вдруг ре­шил най­ти, обя­затель­но, неп­ре­мен­но най­ти свой собс­твен­ный пис­то­лет. Не ору­жие во­об­ще, а имен­но тот, но­мер ко­торо­го был за­писан в его удос­то­вере­нии. Свое пер­вое лич­ное ору­жие, по­лучен­ное пе­ред стро­ем в день окон­ча­ния учи­лища и по­терян­ное в пер­вой ру­копаш­ной. Сей­час он осо­бен­но хо­рошо пом­нил эту пер­вую ру­копаш­ную, по­тому что этот страш­ный не­мец с вы­битой ниж­ней че­люстью яв­лялся к не­му в бре­ду, сно­ва тя­нул его за но­гу, сно­ва улы­бал­ся мер­твым ос­ка­лом, а Саль­ни­ков все не при­ходил и не при­ходил, и в бре­ду ему ка­залось, что он не при­дет уже ни­ког­да и ни­ког­да не из­ба­вит его от это­го кош­ма­ра. И, про­сыпа­ясь в хо­лод­ном по­ту, он осо­бен­но ста­ратель­но вспо­минал имен­но пер­вый день: встре­чу с Саль­ни­ковым и Де­нищи­ком, пер­вую ата­ку и пер­вый бой. И то, как пос­тыдно по­терял он вы­дан­ный лич­но ему пис­то­лет.

Он доб­рался до кос­те­ла без прик­лю­чений, но, при­выч­но ог­ля­нув­шись, пе­ред тем как ис­чезнуть в его пус­то­те, был неп­ри­ят­но по­ражен от­кры­ти­ем, гро­зив­шим са­мыми тя­желы­ми пос­ледс­тви­ями. Хо­тя сне­га вы­пало ма­ло, и он ста­рал­ся ид­ти по кир­пи­чам, за ним все-та­ки тя­нул­ся след, и унич­то­жить этот след он уже не мог. Унич­то­жить этот след мог толь­ко сне­гопад, но не­бо, как наз­ло, бы­ло чис­тым. Те­перь он уже не ра­довал­ся, что заб­рался в кос­тел, но воз­вра­щать­ся бы­ло еще опас­нее: след ос­та­вал­ся сле­дом. По­коле­бав­шись, он ре­шил все же пе­ред­не­вать в кос­те­ле и проб­рать­ся в свой ка­земат уже в тем­но­те, на­де­ясь, что - мо­жет быть! - к ут­ру вы­падет снег и прик­ро­ет все на­топ­танные им до­рож­ки.

Све­жий за­пах зи­мы хо­рошо вы­вет­рил все за­ко­ул­ки: он не чувс­тво­вал уже то­го смра­да, что ког­да-то спас его, за­дер­жав нем­цев у вхо­да. Прав­да, тог­да ему до­тем­на приш­лось си­деть на­вер­ху, в окон­ной ни­ше: уже дав­но за­кон­чился па­рад, гос­ти уда­лились, а сол­дат уве­ли. Он про­бирал­ся по кар­ни­зу в пол­ной ть­ме, чу­дом не сор­вался, но все сош­ло бла­гопо­луч­но. Тог­да сош­ло, но те­перь ве­селый, ра­дос­тный снег был со­юз­ни­ком его вра­гов.

Он все вре­мя ду­мал об этом, с тре­вогой прис­лу­шива­ясь к звон­кой ут­ренней ти­шине. В мо­роз­ном воз­ду­хе зву­ки ста­ли чи­ще: до не­го до­носи­лись и шум ма­шин, и све­жие скри­пы сне­га, и го­лоса не­мец­ких сол­дат, ко­торые ки­дались снеж­ка­ми у тре­хароч­ных во­рот. По­нача­лу все это нас­то­ражи­вало его, но вре­мя шло, и он пос­те­пен­но все боль­ше и боль­ше приг­ля­дывал­ся к то­му, что хра­нил кос­тел для не­го од­но­го. И чем боль­ше он приг­ля­дывал­ся, тем все не­умо­лимее, все плот­нее об­сту­пали его те­ни тех, ко­го уже не бы­ло, кто ос­та­вал­ся толь­ко в его вос­по­мина­ни­ях.

Он сра­зу на­шел ок­но, че­рез ко­торое в пер­вый раз пры­гал в кос­тел. Имен­но это: то, вто­рое, он да­же не ис­кал. Но это ок­но сво­ей пер­вой ата­ки он выб­рал сам, сам стру­сил пе­ред ним, и пог­ра­нич­ни­ку приш­лось зап­ла­тить жизнью за эту тру­сость. Та­кое не за­быва­ет­ся: он не был тру­сом и по­это­му пом­нил все. Да­же за­гус­тевшую кровь, ко­торая би­ла в не­го, ког­да пред­назна­чен­ные ему пу­ли по­пада­ли в уже мер­тво­го пог­ра­нич­ни­ка.

Но это бы­ло по­том. По­том, а тог­да он вва­лил­ся в за­дым­ленный кос­тел, ко­го-то бил, в ко­го-то стре­лял, и где-то здесь его схва­тил за но­гу тот страш­ный не­мец с раз­дроб­ленной че­люстью. А до это­го он по­терял пис­то­лет... До это­го или пос­ле? Нет, до: его уда­рили прик­ла­дом, он от­ле­тел в сто­рону, а ког­да очу­хал­ся, пис­то­лета уже не бы­ло. Зна­чит, все слу­чилось где-то здесь, на этих квад­ратных мет­рах по­ла, за­вален­но­го сей­час шту­катур­кой, би­тым кир­пи­чом и по­зеле­нев­ши­ми стре­ляны­ми гиль­за­ми.

Он бро­дил по кос­те­лу, но­гой во­рочая кир­пи­чи. Пус­тые рож­ки ав­то­матов, об­рывки пу­лемет­ных лент, раз­давлен­ные фля­ги, вин­товки с раз­би­тыми ло­жами и рас­щеплен­ны­ми прик­ла­дами, ржа­вые дис­ки от руч­ных пу­леме­тов - му­сор вой­ны ле­жал пе­ред ним. Он тро­гал этот хлам, весь на­пол­ненный го­лоса­ми, уже от­зву­чав­ши­ми на­веки, го­лоса­ми, ко­торые он бе­реж­но хра­нил в се­бе. А он и не знал, что хра­нит их, что они все еще зву­чат в нем. Он ду­мал, что он один, в не­мом оди­ночес­тве, но не­мота прор­ва­лась, и оди­ночес­тво от­сту­пило, и он по­нял вдруг, что прош­лое - его собс­твен­ность, его дос­то­яние и его гор­дость. И что оди­ночес­тва нет, по­тому что есть оно, это прош­лое. Са­мая горь­кая и са­мая звон­кая до­ля его жиз­ни.

- Смер­ти нет, - вслух ска­зал он. - И все-та­ки смер­ти нет, ре­бята.

Нег­ромкий го­лос его стран­но проз­ву­чал в пус­том кос­те­ле. Проп­лыл по хо­лод­но­му воз­ду­ху, мяг­ко от­тол­кнул­ся от стен, взмыл к раз­би­тому ку­полу. Он за­мер, прис­лу­шива­ясь, слов­но про­вожая этот звук собс­твен­но­го го­лоса, и тут же уло­вил ка­кой-то шум, что чуть до­носил­ся сна­ружи. Еще не по­няв его, еще не оце­нив, он мет­нулся к окон­ной ни­ше, вжал­ся в нее и ос­то­рож­но выг­ля­нул. И в тот же миг прош­лое пе­рес­та­ло су­щес­тво­вать: нем­цы ти­хо оцеп­ля­ли кос­тел.

Они еще не зам­кну­ли коль­цо и - мо­жет быть, на­роч­но, а мо­жет, вто­ропях - ос­та­вили ему единс­твен­ную щель: че­рез пус­тырь к раз­ва­линам Бе­лого двор­ца. Тем­ная фи­гура на сне­гу сре­ди яс­но­го дня: шан­сов выс­ко­чить поч­ти не бы­ло. Но он и не взве­шивал шан­сы, он хо­тел жить, а ес­ли и уме­реть, то - сво­бод­ным. И вып­рыгнул из ок­на.

Он бе­жал, не ог­ля­дыва­ясь, не при­гиба­ясь: ему нель­зя бы­ло те­рять мгно­вений. Где-то на пол­пу­ти ус­лы­хал кри­ки и выс­тре­лы, но не упал, а бе­жал и бе­жал, и пу­ли вспа­рыва­ли снег у его ног. Он вле­тел в раз­ва­лины и, не за­дер­жи­ва­ясь, бе­жал все даль­ше, все глуб­же, на­тыка­ясь на сте­ны, по­тому что ни­чего не ви­дел пос­ле яр­ко­го сне­га. Бе­жал, по­ка хва­тало сил, и упал вдруг, сра­зу, по­тому что сил этих боль­ше в нем не бы­ло, и не бы­ло воз­ду­ха, и ни­чего не бы­ло, кро­ме бе­шено сту­чав­ше­го сер­дца.

Но от­ды­шать­ся не приш­лось. Где-то гул­ко заз­ву­чали го­лоса, за­топа­ли са­поги - еще да­леко, но уже в под­ва­лах, под сво­дами. Он с тру­дом под­нялся и, ша­та­ясь, по­бежал во ть­му и глу­бину, не ду­мая ку­да, а, же­лая лишь уй­ти от этих го­лосов и это­го то­пота.

Он не знал этих под­зе­мелий. Он от­ло­жил их ис­сле­дова­ние, а по­том за­болел и с той по­ры, как про­водил Мир­ру, не был здесь ни ра­зу. И бе­жал сей­час всле­пую, на­тыка­ясь на ту­пики и за­валы, и все вре­мя, слы­ша за со­бой то­пот прес­ле­дова­телей.

Вид­но, нем­цы сов­сем не бо­ялись его, уве­рены бы­ли, что он один, и спо­кой­но про­чесы­вали под­ва­лы.

За оче­ред­ным по­воро­том он раз­гля­дел про­лом и бро­сил­ся к не­му. На­до бы­ло ухо­дить от­сю­да, на­до бы­ло, во что бы то ни ста­ло про­рывать­ся в раз­ва­лины коль­це­вых ка­зарм, по­тому что ка­зар­мы нем­цы оце­пить не мог­ли, Но тот, свой, зна­комый ему учас­ток ка­зарм был уже от­ре­зан, и, выс­ко­чив из про­лома, он по­бежал в про­тиво­полож­ную сто­рону, в даль­ний юго-вос­точный рай­он ци­таде­ли.

Вид­но, нем­цы не ожи­дали, что он рис­кнет еще раз бе­жать по от­кры­тому мес­ту: он ус­пел ми­новать поч­ти весь двор, преж­де чем в спи­ну уда­рили выс­тре­лы. И опять он не па­дал, не пет­лял, а бе­жал по пря­мой, не при­гиба­ясь, слов­но на­роч­но ис­кал смер­ти. И опять смерть по­щади­ла его: нем­цы вдруг пе­рес­та­ли стре­лять, зак­ри­чали, и тог­да он уви­дел, что вдоль ка­зарм на­пере­рез бе­гут лю­ди. Бе­гут, не стре­ляя, на­де­ясь взять жи­вым.

Все-та­ки он пер­вым дос­тиг ши­роко­го про­лома и скрыл­ся в нем. Пер­вым, по­тому, что спа­сал свою жизнь и сво­боду и, спа­сая их, вы­иг­рал эту ми­нуту. Ми­нуту, ко­торой хва­тило, что­бы ог­ля­деть­ся и по­нять, что даль­ней­шее бегс­тво бес­смыс­ленно. Он мет­нулся к про­лому, вски­нул ав­то­мат и нес­коль­ко раз ко­рот­ко на­жал спуск. Ствол пля­сал в обес­си­лен­ных ру­ках, он, ко­неч­но, ни в ко­го не по­пал, но нем­цы сра­зу рас­сы­пались и за­лег­ли. Он выж­дал, ког­да они от­кро­ют от­ветный огонь, дал нес­коль­ко оче­редей и, су­нув опус­тевший ав­то­мат к сте­не, под кир­пи­чи, бро­сил­ся в со­сед­нее по­меще­ние.

Это бы­ла ко­нюш­ня: ни гарь, ни мо­роз не от­би­ли стой­ко­го ло­шади­ного за­паха. Боль­шая ку­ча су­хого на­воза ле­жала в уг­лу, у сте­ны, и он, не раз­ду­мывая, стал за­рывать­ся в нее, ли­хора­доч­но раз­гре­бая вер­хний, смер­зший­ся слой. Сна­ружи еще сту­чали выс­тре­лы, а он, как крот, рыл и рыл, все глуб­же ухо­дя в ку­чу. И за­мер толь­ко тог­да, ког­да ус­лы­шал го­лоса и ша­ги в со­сед­нем по­меще­нии.

Они дол­го ис­ка­ли его, об­ша­ривая ближ­ние от­се­ки: го­лоса то уда­лялись, то на­чина­ли зву­чать сов­сем ря­дом. Он не ше­велил­ся, при­дер­жи­вая ды­хание, хо­тя это бы­ло сей­час са­мым труд­ным: нат­ру­жен­ное сер­дце ни­как не мог­ло ус­по­ко­ить­ся. Ле­жал, весь в по­ту от сла­бос­ти и стра­ха, по­тому что лю­бая шаль­ная оче­редь по ку­че оз­на­чала для не­го ги­бель. Да­же слу­чай­ное лю­бопытс­тво мог­ло об­на­ружить его, но нем­цам по­ка не при­ходи­ло в го­лову, что он ни­куда от­сю­да не ушел.

Не при­ходи­ло, но приш­ло, ког­да все их по­ис­ки ни к че­му не при­вели. Он слы­шал, что они соб­ра­лись здесь ря­дом, о чем-то гром­ко пе­рего­вари­ва­ясь меж­ду со­бой. Он ус­лы­шал ша­ги над са­мой го­ловой, всем те­лом вжал­ся в ку­чу, и кто-то тя­желый мед­ленно и уве­сис­то про­шел­ся по его спи­не. По­том он уло­вил стран­ный, по­хожий на ши­пенье звук, не по­нял, и тут же по­чувс­тво­вал боль: ос­трие шты­ка прош­ло вдоль бо­ка, сры­вая с ре­бер ко­жу. По­чувс­тво­вал и по­холо­дел: нем­цы сей­час вы­дер­нут этот штык, уви­дят кровь, и все кон­чится. Но штык взмыл вверх, сно­ва вон­зился в ку­чу в сан­ти­мет­ре от его пле­ча, сно­ва взмыл и сно­ва вон­зился, и тя­жесть, что сто­яла на его спи­не, вдруг от­сту­пила, он ус­лы­шал груз­ные ша­ги и по­нял, что не­мец, ко­лов­ший его шты­ком, со­шел на пол ко­нюш­ни. 

Да­же ког­да за­тих­ли ша­ги и смол­кли го­лоса, он не поз­во­лил се­бе ше­велить­ся. Сад­ни­ла ра­на на бо­ку, он по­чувс­тво­вал, что из нее со­чит­ся кровь, что пос­те­пен­но не­ме­ют, ста­новят­ся чу­жими за­тек­шие ру­ки и но­ги, и все-та­ки не ше­велил­ся. Ве­рил, бо­ял­ся ве­рить и ве­рил сно­ва, что спа­сен, что еще раз выс­ко­чил, но рис­ко­вать не хо­тел и, те­ряя соз­на­ние, тер­пел эту не­моту, что пос­те­пен­но зав­ла­дева­ла те­лом. Тер­пел, ми­нута­ми про­вали­ва­ясь в не­бытие, вос­кре­сая из не­го и вновь про­вали­ва­ясь. Он нас­толь­ко оде­реве­нел, что не чувс­тво­вал, со­чит­ся ли еще кровь или уже свер­ну­лась, вре­мена­ми ду­мал, что мо­жет зас­тыть и уже ни­ког­да не вы­лезет из этой ку­чи, но не вы­лезал, по­ка не стем­не­ло.

Он с тру­дом выб­рался на­ружу. Дол­го ко­лотил ру­ками, что­бы вер­нуть им теп­ло и гиб­кость, рас­ти­рал но­ги. Кровь из ра­ны боль­ше не шла, ру­баш­ка при­сох­ла, и он не стал раз­гля­дывать, что там: пе­ревя­зывать бы­ло не­кому и не­чем. Встал, сде­лал нес­коль­ко ша­гов и пос­пешно сел: но­ги не слу­шались, а в оде­реве­нев­ших мыш­цах на­чалась та­кая боль, что он грыз ру­кав, что­бы не зак­ри­чать. А на­до бы­ло ид­ти, на­до бы­ло до­бирать­ся до сво­его ка­зема­та, за­лезть в не­го и си­деть, по­ка не пой­дет снег.

Он зас­та­вил се­бя встать, хо­тя но­ги по-преж­не­му не слу­шались его, а боль хоть и при­тих­ла, но вся не прош­ла. Ша­та­ясь, доб­рел до вы­хода, на­шел за кир­пи­чами свой ав­то­мат и, не вы­ходя, сме­нил диск. Он не всег­да брал с со­бой за­пас­ные дис­ки, но се­год­ня взял и сно­ва был с ору­жи­ем. Он да­же выт­ряхнул из пер­во­го дис­ка пат­ро­ны - все­го-то во­семь штук - и су­нул их в кар­ман, а диск по­ложил за кир­пи­чи, где пря­тал ав­то­мат.

Его счастье, что на шты­ке не бы­ло кро­ви. Ли­бо она еще не ус­пе­ла за­пач­кать лез­вие, ли­бо лез­вие это са­мо очис­ти­лось от кро­ви, по­ка его вы­тас­ки­вали. Как бы там ни бы­ло, а ему здо­рово по­вез­ло, и по­это­му он улы­бал­ся, хо­тя каж­дый шаг сто­ил сей­час му­читель­ных уси­лий.

Но он шел до­мой, и толь­ко это да­вало ему си­лы. Шел к се­бе до­мой, где бы­ла еда и во­да, то­ловые шаш­ки и теп­лые буш­ла­ты и где до сих пор все так на­поми­нало о Мир­ре.

Он не пе­рес­та­вал ду­мать о ней, да­же ког­да ва­лял­ся в бре­ду. В пос­ледний раз он ви­дел ее у до­роги: она кла­ла кир­пи­чи. По­том он по­терял ее, но знал, что она - там, сре­ди жен­щин, ко­торые при­няли ее как свою. Он ви­дел, как их по­чему-то дол­го стро­или, пы­тал­ся и в строю раз­гля­деть Мир­ру, но бы­ло уже тем­но, фи­гуры жен­щин рас­плы­вались в су­мер­ках, и он ни­как не мог уга­дать, где она сто­ит, но ду­мал, что до­гада­лась влезть в се­реди­ну. А по­том ко­лон­ну уве­ли, двор опус­тел; он выж­дал нем­но­го и то­же от­пра­вил­ся к се­бе. И всю до­рогу пе­чаль и ра­дость бо­ролись в нем, но ра­дость, что Мир­ре уда­лось выс­коль­знуть из кре­пос­ти, все-та­ки по­беж­да­ла. Он и сей­час еще ра­довал­ся это­му, по­тому что боль­ше ни­каких ра­дос­тей у не­го не бы­ло: толь­ко те, что уже прош­ли.

Он вдруг ос­та­новил­ся, ни­чего не по­нимая: он не уз­на­вал мес­тнос­ти. Не уз­на­вал сво­его учас­тка кре­пос­ти, где, как ему ка­залось, знал каж­дый ка­мень. Но этих кам­ней он не знал: пе­ред ним ле­жали чис­тые, не за­поро­шен­ные сне­гом кир­пи­чи. Ле­жали в бес­по­ряд­ке, ши­роко раз­бро­сан­ные взры­вом.

А ды­ры, что ве­ла в ка­земат, не бы­ло. Не бы­ло ни ды­ры, ни ка­зема­та, ни ору­жия, ни еды: все бы­ло пог­ре­бено под вы­воро­чен­ны­ми кир­пи­чами. Вся, вся его прош­лая жизнь и все на­деж­ды на бу­дущую.

Снег пре­дал не толь­ко его, но и его убе­жище: нем­цы наш­ли ды­ру. Наш­ли и взор­ва­ли, а он да­же не слы­шал это­го взры­ва. И все­го-то ос­та­лось у не­го: ав­то­мат с пол­ным дис­ком, во­семь пат­ро­нов в кар­ма­не, буш­лат на пле­чах да два су­харя в этом буш­ла­те. И боль­ше ни­чего, и ко­лени его вдруг ос­ла­бели, и он груз­но осел на кир­пи­чи. И дол­го си­дел так, не ше­велясь, ду­мая, что же еще у не­го ос­та­лось.

А еще у не­го ос­та­лось ярос­тное же­лание вы­жить, мер­твая кре­пость и не­нависть. И по­это­му он встал и по­шел на­зад, в под­ва­лы коль­це­вых ка­зарм.