В списках не значился

Мно­го дней Плуж­ни­ков раз­би­рал кир­пи­чи. Каж­дый кир­пич при­ходи­лось ос­то­рож­но брать в ру­ки и еще бе­реж­нее класть. Не толь­ко по­тому, что бо­ял­ся прив­лечь шу­мом пат­ру­ли - пос­ле то­го па­рада, сви­дете­лем ко­торо­го он ока­зал­ся, нем­цев в кре­пос­ти ста­ло зна­читель­но мень­ше, - а по­тому, что шум этот ме­шал ему, мог заг­лу­шить чу­жие ша­ги, го­лоса, звон аму­ниции. Ра­ботая, он ни на мгно­вение не пе­рес­та­вал нап­ря­жен­но вслу­шивать­ся и, под­няв кир­пич, не­кото­рое вре­мя дер­жал его на ве­су, преж­де чем по­ложить. Он пе­реко­пал мно­жес­тво раз­ва­лин, но по­ка не на­ходил ни­чего, кро­ме тру­пов и раз­би­того ору­жия. Ни­чего по­хоже­го ни на склад, ни на сто­ловую, а у них дав­но кон­чи­лись су­хари, кон­ча­лись кон­цен­тра­ты, ос­та­валось сов­сем ма­ло са­хара, а мяс­ные кон­сервы Мир­ра уже ела с тру­дом. И по­это­му он упор­но, каж­дый день пе­рек­ла­дывал с мес­та на мес­то эти прок­ля­тые кир­пи­чи.

Ран­няя осень на­чалась с за­тяж­ных дож­дей. Дож­ди бы­ли мел­ки­ми и поч­ти без­звуч­ны­ми, но за день ват­ник про­мокал нас­квозь, а вы­сушить его бы­ло нег­де. Прав­да, он раз­до­был еще че­тыре ват­ни­ка. Мир­ра стро­го сле­дила, что­бы он не за­бывал ме­нять их, но сы­рость, ко­торую он при­носил с со­бой ежед­невно, уже по­сели­лась в ка­зема­те и не­замет­но, день ото дня, все рос­ла и рос­ла, и те­перь он чис­тил ору­жие два ра­за в сут­ки.

А нем­цев все-та­ки ста­ло зна­читель­но мень­ше. Прав­да, днем они по-преж­не­му пат­ру­лиро­вали по кре­пос­ти, но в раз­ва­лины, как пра­вило, не заг­ля­дыва­ли, а те двое, что как-то на­руши­ли это пра­вило, уже ни­кому ни­чего не мог­ли рас­ска­зать: Плуж­ни­ков снял их од­ной оче­редью. Тог­да ему приш­лось из­рядно по­бегать, по­тому что нем­цы вспо­лоши­лись и бро­сились про­чесы­вать раз­ва­лины, но он от­ле­жал­ся в глу­хом ка­зема­те, а ночью вер­нулся к Мир­ре.

- Не стре­ляй, - умо­ля­юще шеп­та­ла она, неж­но лас­кая его, ус­та­лого, из­му­чен­но­го. - Ес­ли бы ты толь­ко знал, как я бо­юсь за те­бя. Как я бо­юсь!

По­яви­лись в кре­пос­ти и граж­дан­ские: они при­быва­ли це­лыми груп­па­ми, да­же с ло­шадь­ми. Раз­би­рали за­валы, вы­вози­ли тру­пы и кир­пи­чи. Плуж­ни­ков сам ви­дел, как они рас­чи­щали кос­тел, как гру­зили на те­леги то, что ос­та­лось от тех се­мерых пог­ра­нич­ни­ков. Он по­пытал­ся бы­ло на­ладить с ни­ми кон­такт, но нем­цы ох­ра­няли их бди­тель­но и пос­то­ян­но тор­ча­ли ря­дом. Су­дя по все­му, это бы­ли кол­хозни­ки, сог­нанные из со­сед­них де­ревень. А за Бе­лым двор­цом, от­ку­да он шел ког­да-то в свою пер­вую ата­ку, он об­на­ружил од­нажды груп­пу жен­щин. Их то­же сте­рег­ли: они от­би­рали це­лый кир­пич и скла­дыва­ли его ря­дами вдоль до­роги. Под ве­чер приш­ли ма­шины, жен­щи­ны пог­ру­зили кир­пич, ма­шины у­еха­ли, а жен­щин пос­тро­или в ко­лон­ну и под кон­во­ем пог­на­ли к во­ротам. На сле­ду­ющее ут­ро они опять по­яви­лись и сно­ва при­нялись раз­би­рать кир­пи­чи. Он наб­лю­дал за ни­ми це­лый день, но вы­яс­нил толь­ко, что у них есть по­луча­совой пе­рерыв на обед. А по­гово­рить с ни­ми, ок­ликнуть, по­дать ка­кой-ли­бо сиг­нал о се­бе он так и не смог, хо­тя хо­тел это­го и це­лый день ло­вил та­кую воз­можность. Мир­ра очень вол­но­валась тог­да:

- Мо­жет быть, они из го­рода? Ах, ес­ли бы пе­редать ма­ме, что я жи­ва!

Но он не су­мел ни­чего пе­редать ни муж­чи­нам, ни жен­щи­нам и ос­та­вил пус­тые по­пыт­ки. Сна­чала на­до бы­ло най­ти хлеб.

Он уже глу­боко за­лез в вы­рытую им же са­мим яму, вы­соко об­ло­жил­ся кир­пи­чами и те­перь ра­ботал мед­ленно, не толь­ко прис­лу­шива­ясь, но и час­то выг­ля­дывая по­верх кир­пи­чей, что­бы не нар­вать­ся на ка­кую-ли­бо не­ожи­дан­ность. Он те­перь и мерз быс­тро, и ус­та­вал быс­тро, а за­дыхать­ся стал час­то, да и сер­дце са­мо по се­бе вдруг ме­няло при­выч­ный ритм и на­чина­ло сту­чать, вы­ламы­вая реб­ра. Тог­да он прек­ра­щал ра­боту и ло­жил­ся, тер­пе­ливо ожи­дая, ког­да все вой­дет в нор­му.

Еще сквозь об­ломки кир­пи­чей он за­метил что-то круг­лое, ка­кие-то ко­робоч­ки. То­роп­ли­во до­копал­ся до них, но поч­ти все эти ко­робоч­ки ока­зались раз­давлен­ны­ми: бе­лый по­рошок про­сыпал­ся из них по зем­ле. Он ос­то­рож­но взял ще­пот­ку это­го по­рош­ка, по­нюхал. И вздрог­нул: ду­шис­тый слад­ко­ватый за­пах при­нес вдруг да­лекие вос­по­мина­ния о ма­тери.

- Пуд­ра, - улыб­ну­лась Мир­ра, ког­да он при­нес ей единс­твен­ную уце­лев­шую ко­робоч­ку. - Не­уже­ли на све­те есть еще жен­щи­ны, ко­торые пуд­рятся, кра­сят гу­бы, за­вива­ют во­лосы? Мо­жет быть, и мне в пер­вый раз в жиз­ни на­пуд­рить нос?

- Там мно­го. Хва­тит и на лоб и на ще­ки.

- Мно­го? - Она нах­му­рилась, что-то ста­ратель­но при­поми­ная. - По­дож­ди, по­дож­ди. В сто­ловой был ла­рек во­ен­торга. Был, я пом­ню. Зна­чит, где-то ря­дом склад. Где-то сов­сем ря­дом.

Он рыл в этом мес­те с ожес­то­чени­ем, по­рой за­бывая об опас­ности. Рыл, за­дыха­ясь, ло­мая ног­ти, в кровь раз­би­вая паль­цы. От­бра­сывая в сто­рону ка­кие-то че­реп­ки, би­тые бу­тыл­ки, об­ломки ящи­ков. И где-то под кир­пи­чами, еще не ви­дя, на­щупал гру­бую ткань меш­ко­вины.

До глу­бокой но­чи на ощупь он от­кры­вал этот ме­шок. Дваж­ды осы­пались кир­пи­чи, за­вали­вая его ра­боту, и дваж­ды он ме­тоди­чес­ки, не поз­во­ляя се­бе уда­рить­ся в без­рассуд­ное от­ча­яние, за­ново от­ка­пывал ме­шок, по од­но­му сни­мая кир­пи­чи. И, на­конец, су­мел вы­тащить его - це­лым, ста­ратель­но за­вязан­ным. Кин­жа­лом раз­ре­зал бе­чев­ку, су­нул ру­ку и на­щупал тол­стые шер­ша­вые квад­ра­ты стан­дар­тных ар­мей­ских су­харей.

Не­бо бы­ло низ­ко зак­ры­то ту­чами, в яме сто­яла те­мень. Он вы­тащил су­харь, под­нес к ли­цу: не ви­дя, ощу­тил за­пах - гус­той дух ржа­ного хле­ба. Он жад­но вды­хал его, не чувс­твуя, что весь дро­жит, дро­жит не от хо­лода, а от счастья. Он лиз­нул этот су­харь, уло­вил влаж­ную со­леную то­чеч­ку, не по­нял, лиз­нул сно­ва и толь­ко тог­да со­об­ра­зил, что на ко­рявый ар­мей­ский су­харь ка­па­ют его сле­зы. Сле­зы, от ко­торых он от­вык нас­толь­ко, что пе­рес­тал их ощу­щать.

Весь сле­ду­ющий день они грыз­ли эти су­хари, и это был ед­ва ли не са­мый ра­дос­тный день в их жиз­ни. И Плуж­ни­ков был счас­тлив, что смог дос­та­вить Мир­ре эту ра­дость. Пос­леднее вре­мя он час­тень­ко зас­та­вал ее в сле­зах. Она тут же на­чина­ла улы­бать­ся, пы­талась шу­тить, но он ви­дел, что с ней про­ис­хо­дит что-то не­лад­ное. Мир­ра ни­ког­да не жа­лова­лась, всег­да бы­ла спо­кой­на, да­же ве­села, а по но­чам, ког­да он за­сыпал, неж­но лас­ка­ла его, за­дыха­ясь от слез, люб­ви и от­ча­яния. Плуж­ни­ков по­доз­ре­вал, что ви­ной то­му од­но­об­разная еда, по­тому что за­мечал, как она иной раз с тру­дом скры­ва­ет тош­но­ту. Он хо­тел бы отыс­кать для нее что-ли­бо иное, чем кон­сервы, но не знал где, и не знал что.

- Ну, а ес­ли по­меч­тать? Да­вай во­об­ра­зим, что я - вол­шебник. 

- А ты и есть вол­шебник, - ска­зала она. - Ты сде­лал ме­ня счас­тли­вой, а кто же ме­ня мог сде­лать счас­тли­вой, кро­ме вол­шебни­ка?

- Вот и за­гадай вол­шебни­ку же­лание. Ну, че­го бы те­бе хо­телось? Пусть это бу­дет са­мое не­воз­можное.

- Фар­ши­рован­ной щу­ки. И боль­шой со­леный огу­рец.

В нем мель­кну­ла од­на шаль­ная мысль, но он не стал ни­чего объ­яс­нять Мир­ре. А на сле­ду­ющее ут­ро взял че­тыре су­харя и соб­рался на­верх рань­ше обыч­но­го: еще в тем­но­те.

- Не хо­ди се­год­ня, - роб­ко поп­ро­сила Мир­ра. - По­жалуй­ста, не хо­ди.

- Вы­ход­ной кон­чился, - поп­ро­бовал от­шу­тить­ся Плуж­ни­ков.

- Не хо­ди, - с не­понят­ной тос­кой пов­то­рила она. - По­будь со мной, я так ма­ло ви­жу те­бя.

- Все раз­но не уви­дишь, да­же ес­ли ос­та­нусь. Они эко­номи­ли жир и за­жига­ли те­перь толь­ко од­ну плош­ку. Гус­тая чер­ная мгла плот­но об­сту­пала их со всех сто­рон: они дав­но уже жи­ли ощупью.

- И хо­рошо, что ты ме­ня не ви­дишь, - вздох­ну­ла Мир­ра. - Я сей­час страш­ная-страш­ная.

- Ты - са­мая кра­сивая, - ска­зал он, по­цело­вал ее и вы­шел.

Чуть све­тало, ког­да Плуж­ни­ков выб­рался на­верх. Пос­то­ял, прис­лу­шал­ся, ни­чего не рас­слы­шал, кро­ме мо­нотон­но мо­рося­щего дож­дя, и ос­то­рож­но дви­нул­ся к Бе­лому двор­цу. Бла­гопо­луч­но ми­новал до­рогу и че­рез кир­пичные за­валы проб­рался в глу­бокие под­зе­мелья.

Ка­жет­ся, где-то здесь в пер­вые ча­сы вой­ны пря­тали ра­неных. Здесь уми­рал стар­ший лей­те­нант, в чью смерть ему ког­да-то так не хо­телось ве­рить. Тру­пы из под­ва­ла уже вы­тащи­ли, но стой­кий за­пах смер­ти еще дер­жался тут, еще ви­тал в тем­но­те, и Плуж­ни­ков шел ос­то­рож­но, слов­но бо­ял­ся нат­кнуть­ся на то­го, кто ле­жал здесь с пер­вых ча­сов вой­ны. Он ис­кал бой­ни­цу, ук­ры­тую от чу­жих глаз, но удоб­ную для наб­лю­дения. Ды­ры, про­ломы и ще­ли во мно­жес­тве се­рели в гус­том под­валь­ном мра­ке. Он выб­рал ту, ко­торая ус­тра­ива­ла его, сел на кир­пи­чи, пос­та­вил ря­дом ав­то­мат и при­гото­вил­ся к дол­го­му ожи­данию.

Стран­но: он был во­об­ще-то че­лове­ком не­тер­пе­ливым, по­рывис­тым, но пос­то­ян­ные опас­ности быс­тро вы­рабо­тали в нем при­выч­ку ждать. Ждать, поч­ти не ше­велясь, зас­тыв в жи­вот­ной не­под­вижнос­ти. Он вспом­нил, как ког­да-то - дав­ным-дав­но, еще до вой­ны - ждал, ког­да его при­мет на­чаль­ник учи­лища. Вспом­нил свое мо­лодое не­тер­пе­ние, над­ра­ен­ные са­поги, у­ют­ную мяг­кую, чис­тую гим­настер­ку. «Че­рез год вы­зовем вас в учи­лище...» Че­рез год! С той по­ры ми­нова­ла це­лая веч­ность, а вот ког­да за­кон­чится год... Веч­ность ока­залась ко­роче, чем ка­лен­дарное вре­мя, по­тому что веч­ность ощу­ща­ют, а вре­мя на­до про­жить.

И еще он ду­мал о ма­ме и Ве­роч­ке. Он знал, что нем­цы вор­ва­лись в глу­бину Рос­сии, но ни на се­кун­ду не до­пус­кал мыс­ли о том, что они мо­гут взять Мос­кву. Они мог­ли прор­вать­ся за Минск, мог­ли да­же вес­ти бои где-то воз­ле Смо­лен­ска, но са­ма воз­можность их по­яв­ле­ния под Мос­квой бы­ла аб­сур­дна. Он пред­став­лял, что Крас­ная Ар­мия про­дол­жа­ет вес­ти ожес­то­чен­ные бои, пе­рема­лывая фа­шист­ские ди­визии, был убеж­ден, что пе­реме­лет, и пой­дет впе­ред и где-ни­будь к вес­не вер­нется сю­да, в Брест­скую кре­пость. До вес­ны бы­ла еще це­лая веч­ность, но он твер­до рас­счи­тывал до­жить. До­жить, встре­тить сво­их, до­ложить, что кре­пость не сда­на, от­пра­вить Мир­ру к ма­ме в Мос­кву и вмес­те с Крас­ной Ар­ми­ей ид­ти даль­ше. На за­пад, в Гер­ма­нию.

На­конец-то он ус­лы­шал ша­ги: не сол­дат­ские - чет­кие, слов­но соб­ранные во­еди­но, а граж­дан­ские - шар­ка­ющие, слов­но рас­сы­пан­ные. Выг­ля­нул: к Бе­лому двор­цу мед­ленно приб­ли­жалась ко­лон­на жен­щин. Трое ох­ранни­ков шли впе­реди, чет­ве­ро сза­ди, и по трое с каж­дой сто­роны этой нес­трой­ной, шар­ка­ющей ко­лон­ны. Толь­ко у пер­вых и за­мыка­ющих он раз­гля­дел ав­то­маты, а те кон­во­иры, что шли по бо­кам, бы­ли во­ору­жены вин­товка­ми. Из­да­лека вин­товки эти по­каза­лись ему не­сураз­но длин­ны­ми, но ког­да ко­лон­на приб­ли­зилась, он раз­гля­дел, что это - на­ши вин­товки с прим­кну­тыми че­тырех­гран­ны­ми шты­ками. Раз­гля­дел и по­нял, что жен­щин сте­регут не толь­ко нем­цы, но и до­шед­шие до нем­цев фе­дор­чу­ки.

Проз­ву­чала ко­ман­да, ко­лон­на ос­та­нови­лась. За­тем кон­во­иры ра­зош­лись по пос­там, а жен­щи­ны нап­ра­вились к раз­ва­линам, пря­мо на не­го, и Плуж­ни­ков от­пря­нул в тем­но­ту. Нег­ромко пе­рего­вари­ва­ясь, жен­щи­ны от­ды­хали пе­ред на­чалом ра­боты: кто при­сел на кир­пи­чи, кто пе­ре­обу­вал­ся, кто пе­ревя­зывал пла­ток. Плуж­ни­ков ви­дел их сов­сем близ­ко, ви­дел, как сте­ка­ют по ват­ни­кам и паль­то струй­ки дож­дя, ви­дел их низ­ко по­вязан­ные плат­ка­ми ли­ца, слы­шал го­лоса, но так и не мог оп­ре­делить, ка­кого воз­раста эти жен­щи­ны и кто они. Все ли­ца ка­зались ему оди­нако­во утом­ленны­ми, оди­нако­во оза­бочен­ны­ми, а кро­ме от­ры­воч­ных рус­ских фраз, слы­шались и бе­лорус­ские, и ка­кие-то иные, сов­сем не­понят­ные: то ли поль­ские, то ли ев­рей­ские. Сей­час Плуж­ни­ков мог ок­ликнуть их, да­же по­гово­рить, по­тому что ох­ра­ны поб­ли­зос­ти не бы­ло, но се­год­ня он не хо­тел рис­ко­вать. Он от­ло­жил это до сле­ду­юще­го ра­за, до то­го вре­мени, ког­да изу­чит этот под­вал и най­дет бе­зопас­ные пу­ти от­хо­да.

Свет­лое пят­но его бой­ни­цы вдруг ста­ло тем­ным. Сна­чала он не по­нял, что про­изош­ло, и кач­нулся на­зад, еще глуб­же, ухо­дя во мрак. Но бой­ни­ца опять пос­ветле­ла, хо­тя и из­ме­нила свои очер­та­ния. Он вгля­дел­ся: в ни­ше ле­жал узе­лок. Обыч­ный жен­ский узе­лок из го­лов­но­го плат­ка, свя­зан­но­го кон­ца­ми: кто-то из жен­щин су­нул его сю­да, в под­валь­ное окош­ко, в за­щищен­ное от тус­кло­го осен­не­го дож­дя мес­то.

Он ос­то­рож­но взял узе­лок, ког­да жен­щи­ны на­чали раз­би­рать кир­пич. Раз­вя­зал пла­ток, раз­вя­зал и чис­тую бе­лую тря­поч­ку, ко­торая ока­залась под ним, и без­звуч­но рас­сме­ял­ся: ни­ког­да ему еще так не вез­ло. Ни­ког­да. Шесть ва­рен­ных в мун­ди­ре кар­то­фелин, лу­кови­ца и ще­пот­ка со­ли ле­жали в этом узел­ке.

Плуж­ни­ков с бла­годар­ностью пос­мотрел на уны­лые, сог­бенные фи­гуры жен­щин, мок­нувших на бес­ко­неч­ном осен­нем дож­де. Ка­кая-то из них, са­ма не зная об этом, сде­лала се­год­ня са­мый до­рогой для не­го по­дарок. Он по­думал, по­ложил в пла­ток три ар­мей­ских су­харя, за­вязал как бы­ло че­тыре кон­ца и пос­та­вил в ни­шу, на мес­то. А тря­поч­ку с кар­тошкой и лу­кови­цей спря­тал за па­зуху и ушел в са­мый даль­ний, глу­хой от­сек под­ва­ла. И до но­чи си­дел там, грыз су­харь и ду­мал, как об­ра­ду­ет­ся се­год­ня Мир­ра.

- Ты дей­стви­тель­но вол­шебник?

- А ты и есть вол­шебник, - ска­зала она. - Ты сде­лал ме­ня счас­тли­вой, а кто же ме­ня мог сде­лать счас­тли­вой, кро­ме вол­шебни­ка?

- Вот и за­гадай вол­шебни­ку же­лание. Ну, че­го бы те­бе хо­телось? Пусть это бу­дет са­мое не­воз­можное.

- Фар­ши­рован­ной щу­ки. И боль­шой со­леный огу­рец.

В нем мель­кну­ла од­на шаль­ная мысль, но он не стал ни­чего объ­яс­нять Мир­ре. А на сле­ду­ющее ут­ро взял че­тыре су­харя и соб­рался на­верх рань­ше обыч­но­го: еще в тем­но­те.

- Не хо­ди се­год­ня, - роб­ко поп­ро­сила Мир­ра. - По­жалуй­ста, не хо­ди.

- Вы­ход­ной кон­чился, - поп­ро­бовал от­шу­тить­ся Плуж­ни­ков.

- Не хо­ди, - с не­понят­ной тос­кой пов­то­рила она. - По­будь со мной, я так ма­ло ви­жу те­бя.

- Все раз­но не уви­дишь, да­же ес­ли ос­та­нусь. Они эко­номи­ли жир и за­жига­ли те­перь толь­ко од­ну плош­ку. Гус­тая чер­ная мгла плот­но об­сту­пала их со всех сто­рон: они дав­но уже жи­ли ощупью.

- И хо­рошо, что ты ме­ня не ви­дишь, - вздох­ну­ла Мир­ра. - Я сей­час страш­ная-страш­ная.

- Ты - са­мая кра­сивая, - ска­зал он, по­цело­вал ее и вы­шел.

Чуть све­тало, ког­да Плуж­ни­ков выб­рался на­верх. Пос­то­ял, прис­лу­шал­ся, ни­чего не рас­слы­шал, кро­ме мо­нотон­но мо­рося­щего дож­дя, и ос­то­рож­но дви­нул­ся к Бе­лому двор­цу. Бла­гопо­луч­но ми­новал до­рогу и че­рез кир­пичные за­валы проб­рался в глу­бокие под­зе­мелья.

Ка­жет­ся, где-то здесь в пер­вые ча­сы вой­ны пря­тали ра­неных. Здесь уми­рал стар­ший лей­те­нант, в чью смерть ему ког­да-то так не хо­телось ве­рить. Тру­пы из под­ва­ла уже вы­тащи­ли, но стой­кий за­пах смер­ти еще дер­жался тут, еще ви­тал в тем­но­те, и Плуж­ни­ков шел ос­то­рож­но, слов­но бо­ял­ся нат­кнуть­ся на то­го, кто ле­жал здесь с пер­вых ча­сов вой­ны. Он ис­кал бой­ни­цу, ук­ры­тую от чу­жих глаз, но удоб­ную для наб­лю­дения. Ды­ры, про­ломы и ще­ли во мно­жес­тве се­рели в гус­том под­валь­ном мра­ке. Он выб­рал ту, ко­торая ус­тра­ива­ла его, сел на кир­пи­чи, пос­та­вил ря­дом ав­то­мат и при­гото­вил­ся к дол­го­му ожи­данию.

Стран­но: он был во­об­ще-то че­лове­ком не­тер­пе­ливым, по­рывис­тым, но пос­то­ян­ные опас­ности быс­тро вы­рабо­тали в нем при­выч­ку ждать. Ждать, поч­ти не ше­велясь, зас­тыв в жи­вот­ной не­под­вижнос­ти. Он вспом­нил, как ког­да-то - дав­ным-дав­но, еще до вой­ны - ждал, ког­да его при­мет на­чаль­ник учи­лища. Вспом­нил свое мо­лодое не­тер­пе­ние, над­ра­ен­ные са­поги, у­ют­ную мяг­кую, чис­тую гим­настер­ку. «Че­рез год вы­зовем вас в учи­лище...» Че­рез год! С той по­ры ми­нова­ла це­лая веч­ность, а вот ког­да за­кон­чится год... Веч­ность ока­залась ко­роче, чем ка­лен­дарное вре­мя, по­тому что веч­ность ощу­ща­ют, а вре­мя на­до про­жить.

И еще он ду­мал о ма­ме и Ве­роч­ке. Он знал, что нем­цы вор­ва­лись в глу­бину Рос­сии, но ни на се­кун­ду не до­пус­кал мыс­ли о том, что они мо­гут взять Мос­кву. Они мог­ли прор­вать­ся за Минск, мог­ли да­же вес­ти бои где-то воз­ле Смо­лен­ска, но са­ма воз­можность их по­яв­ле­ния под Мос­квой бы­ла аб­сур­дна. Он пред­став­лял, что Крас­ная Ар­мия про­дол­жа­ет вес­ти ожес­то­чен­ные бои, пе­рема­лывая фа­шист­ские ди­визии, был убеж­ден, что пе­реме­лет, и пой­дет впе­ред и где-ни­будь к вес­не вер­нется сю­да, в Брест­скую кре­пость. До вес­ны бы­ла еще це­лая веч­ность, но он твер­до рас­счи­тывал до­жить. До­жить, встре­тить сво­их, до­ложить, что кре­пость не сда­на, от­пра­вить Мир­ру к ма­ме в Мос­кву и вмес­те с Крас­ной Ар­ми­ей ид­ти даль­ше. На за­пад, в Гер­ма­нию.

На­конец-то он ус­лы­шал ша­ги: не сол­дат­ские - чет­кие, слов­но соб­ранные во­еди­но, а граж­дан­ские - шар­ка­ющие, слов­но рас­сы­пан­ные. Выг­ля­нул: к Бе­лому двор­цу мед­ленно приб­ли­жалась ко­лон­на жен­щин. Трое ох­ранни­ков шли впе­реди, чет­ве­ро сза­ди, и по трое с каж­дой сто­роны этой нес­трой­ной, шар­ка­ющей ко­лон­ны. Толь­ко у пер­вых и за­мыка­ющих он раз­гля­дел ав­то­маты, а те кон­во­иры, что шли по бо­кам, бы­ли во­ору­жены вин­товка­ми. Из­да­лека вин­товки эти по­каза­лись ему не­сураз­но длин­ны­ми, но ког­да ко­лон­на приб­ли­зилась, он раз­гля­дел, что это - на­ши вин­товки с прим­кну­тыми че­тырех­гран­ны­ми шты­ками. Раз­гля­дел и по­нял, что жен­щин сте­регут не толь­ко нем­цы, но и до­шед­шие до нем­цев фе­дор­чу­ки.

Проз­ву­чала ко­ман­да, ко­лон­на ос­та­нови­лась. За­тем кон­во­иры ра­зош­лись по пос­там, а жен­щи­ны нап­ра­вились к раз­ва­линам, пря­мо на не­го, и Плуж­ни­ков от­пря­нул в тем­но­ту. Нег­ромко пе­рего­вари­ва­ясь, жен­щи­ны от­ды­хали пе­ред на­чалом ра­боты: кто при­сел на кир­пи­чи, кто пе­ре­обу­вал­ся, кто пе­ревя­зывал пла­ток. Плуж­ни­ков ви­дел их сов­сем близ­ко, ви­дел, как сте­ка­ют по ват­ни­кам и паль­то струй­ки дож­дя, ви­дел их низ­ко по­вязан­ные плат­ка­ми ли­ца, слы­шал го­лоса, но так и не мог оп­ре­делить, ка­кого воз­раста эти жен­щи­ны и кто они. Все ли­ца ка­зались ему оди­нако­во утом­ленны­ми, оди­нако­во оза­бочен­ны­ми, а кро­ме от­ры­воч­ных рус­ских фраз, слы­шались и бе­лорус­ские, и ка­кие-то иные, сов­сем не­понят­ные: то ли поль­ские, то ли ев­рей­ские. Сей­час Плуж­ни­ков мог ок­ликнуть их, да­же по­гово­рить, по­тому что ох­ра­ны поб­ли­зос­ти не бы­ло, но се­год­ня он не хо­тел рис­ко­вать. Он от­ло­жил это до сле­ду­юще­го ра­за, до то­го вре­мени, ког­да изу­чит этот под­вал и най­дет бе­зопас­ные пу­ти от­хо­да.

Свет­лое пят­но его бой­ни­цы вдруг ста­ло тем­ным. Сна­чала он не по­нял, что про­изош­ло, и кач­нулся на­зад, еще глуб­же, ухо­дя во мрак. Но бой­ни­ца опять пос­ветле­ла, хо­тя и из­ме­нила свои очер­та­ния. Он вгля­дел­ся: в ни­ше ле­жал узе­лок. Обыч­ный жен­ский узе­лок из го­лов­но­го плат­ка, свя­зан­но­го кон­ца­ми: кто-то из жен­щин су­нул его сю­да, в под­валь­ное окош­ко, в за­щищен­ное от тус­кло­го осен­не­го дож­дя мес­то.

Он ос­то­рож­но взял узе­лок, ког­да жен­щи­ны на­чали раз­би­рать кир­пич. Раз­вя­зал пла­ток, раз­вя­зал и чис­тую бе­лую тря­поч­ку, ко­торая ока­залась под ним, и без­звуч­но рас­сме­ял­ся: ни­ког­да ему еще так не вез­ло. Ни­ког­да. Шесть ва­рен­ных в мун­ди­ре кар­то­фелин, лу­кови­ца и ще­пот­ка со­ли ле­жали в этом узел­ке.

Плуж­ни­ков с бла­годар­ностью пос­мотрел на уны­лые, сог­бенные фи­гуры жен­щин, мок­нувших на бес­ко­неч­ном осен­нем дож­де. Ка­кая-то из них, са­ма не зная об этом, сде­лала се­год­ня са­мый до­рогой для не­го по­дарок. Он по­думал, по­ложил в пла­ток три ар­мей­ских су­харя, за­вязал как бы­ло че­тыре кон­ца и пос­та­вил в ни­шу, на мес­то. А тря­поч­ку с кар­тошкой и лу­кови­цей спря­тал за па­зуху и ушел в са­мый даль­ний, глу­хой от­сек под­ва­ла. И до но­чи си­дел там, грыз су­харь и ду­мал, как об­ра­ду­ет­ся се­год­ня Мир­ра.

- Ты дей­стви­тель­но вол­шебник?

Он рас­ска­зал ей о под­ва­лах Бе­лого двор­ца, о жен­щи­нах, об узел­ке. Мир­ра слу­шала и ела кар­тошку, но ела как-то не так, как ему хо­телось. Слов­но что-то ме­шало ей ра­довать­ся этой кар­тошке, слов­но она все вре­мя тре­вож­но ду­мала о чем-то ином.

- Ты как буд­то не ра­да?

- Нет, что ты. Спа­сибо. Ешь свою до­лю.

- Это - те­бе, не спорь. Я мо­гу же­вать все, а те­бя тош­нит, я ви­жу.

- Глу­пый, - с ка­кой-то стран­ной болью вы­дох­ну­ла она. - Бо­же мой, ка­кой ты еще глу­пень­кий у ме­ня.

Она при­ник­ла к не­му, ут­кну­лась в грудь лбом, ти­хо зап­ла­кала. Сле­зы ка­пали в не­до­еден­ную кар­тошку.

- Что с то­бой, Мир­рочка? Да что же с то­бой?

Мир­ра под­ня­ла го­лову, дол­го, очень дол­го смот­ре­ла на не­го. Тус­клый свет па­дал на ее ли­цо, он ви­дел ог­ромные, пол­ные тос­ки гла­за: в сле­зах дро­жал роб­кий фи­тилек коп­тилки.

- Мир­рочка...

- Мы дол­жны рас­стать­ся, - ти­хо, слов­но че­рез си­лу, ска­зала она. - Род­ной мой, муж мой, мой единс­твен­ный, мы дол­жны рас­стать­ся с то­бой.

- Рас­стать­ся? - Он ни­чего не по­нимал. - Как рас­стать­ся? По­чему рас­стать­ся? За­чем? Ты за­боле­ла? Ну, не мол­чи же, не мол­чи, от­ве­чай!

- У нас бу­дет ма­лень­кий.

- Ма­лень­кий? Как ма­лень­кий?

Эта но­вость об­ру­шилась на не­го вдруг, как сте­на, и, еще ни­чего не по­няв, ни­чего не осоз­нав, он по­чувс­тво­вал страх. Ли­ша­ющий ра­зума ле­деня­щий страх оди­ночес­тва.

- Ви­дишь, я нор­маль­ная жен­щи­на. - Стран­ная и не­умес­тная нот­ка гор­дости проз­ву­чала в го­лосе Мир­ры. - Я - нор­маль­ная жен­щи­на, и слу­чилось то, что дол­жно бы­ло слу­чить­ся. Ве­ро­ят­но это - счастье, да­же, на­вер­ное, это - ог­ромное счастье, но за счастье на­до пла­тить.

- Не ухо­ди, - с ту­пым от­ча­яни­ем ска­зал он. - Толь­ко не ухо­ди.

Он не ду­мал, что го­ворит: в нем кри­чало от­ча­яние. Мир­ра мед­ленно по­кача­ла го­ловой:

- Нель­зя.

- Да, да, я по­нимаю, по­нимаю.

Он уже отс­тра­нял­ся от нее, он уже пог­ру­жал­ся в свое оди­ночес­тво. Она прид­ви­нулась еще бли­же, приль­ну­ла к не­му, гла­дила по за­рос­шим впа­лым ще­кам, це­лова­ла: он си­дел, не ше­велясь, слов­но ока­менев.

Так они си­дели дол­го. Мир­ра ни­чего не объ­яс­ня­ла, ни­чего не до­казы­вала, по­нимая, что он то­же дол­жен свык­нуть­ся с этим, как свык­лась она. А Плуж­ни­кову хо­телось кри­чать, хо­телось вы­лез­ти на­верх, хо­телось вы­пус­тить в нем­цев все сна­ряжен­ные дис­ки, хо­телось по­гиб­нуть, по­тому что боль, ко­торую он ис­пы­тывал сей­час, бы­ла страш­нее смер­ти. Но он си­дел и тер­пе­ливо ждал, ког­да все прой­дет. Он знал, что все прой­дет: он уже мог вы­нес­ти все, что воз­можно, и что не­воз­можно мог вы­нес­ти то­же.

На­конец он вздох­нул и ше­вель­нул­ся. Мир­ра жда­ла это­го вздо­ха и сра­зу за­гово­рила ти­хим, пе­чаль­ным го­лосом, слов­но уже про­ща­ясь нав­сегда:

- Ес­ли бы не ма­лень­кий, ес­ли бы не он, Ко­ля, я бы ни­ког­да не ос­та­вила те­бя. Я ду­мала, что так и бу­дет, что я ум­ру нем­но­жеч­ко рань­ше, чем ты, и ум­ру счас­тли­вой. Ты - моя жизнь, мое сол­нышко, моя ра­дость, все - ты, ты все, что у ме­ня есть. Но ма­лень­кий дол­жен ро­дить­ся, Ко­лень­ка, дол­жен: он ни в чем не ви­новат пе­ред людь­ми. И дол­жен ро­дить­ся здо­ровень­ким, обя­затель­но здо­ровень­ким, а здесь... Здесь я каж­дую се­кун­ду чувс­твую, как убы­ва­ют его си­лы. Его си­лы, Ко­ля, уже не мои, а его! Каж­дой жен­щи­не бог да­ет нем­но­жеч­ко счастья и очень мно­го дол­га. Я бы­ла счас­тли­ва. Я бы­ла так счас­тли­ва, как не мо­жет быть счас­тли­ва ни­какая дру­гая жен­щи­на во всем ми­ре, по­тому что это счастье дал мне ты, ты один и толь­ко мне од­ной. Дал воп­ре­ки вой­не, воп­ре­ки мо­ей судь­бе, воп­ре­ки все­му на све­те! Я знаю, что те­бе тя­желее, чем мне: ты ос­та­ешь­ся один, а я уно­шу с со­бою ку­сочек тво­его бу­дуще­го. Я знаю, что сей­час идут са­мые страш­ные ча­сы на­шей жиз­ни, но мы дол­жны, мы обя­заны пе­режить их, что­бы жил он, наш ма­лень­кий. Ты не бес­по­кой­ся, я уже все про­дума­ла. Ты толь­ко по­можешь мне проб­рать­ся к этим жен­щи­нам, а уж они вы­ведут ме­ня из кре­пос­ти.

- А там?

- Там - ма­ма, не бес­по­кой­ся! Там - ма­ма и родс­твен­ни­ки. Столь­ко родс­твен­ни­ков, сколь­ко у ев­ре­ев, не бы­ва­ет ни у ко­го на све­те.

- Жен­щин во­дят стро­ем.

- Кто за­метит лиш­нюю ба­бу? Не бес­по­кой­ся, ми­лый, все бу­дет хо­рошо! Все бу­дет хо­рошо, и в дам­ки вый­дут пеш­ки, и бу­дет шум и гам, и бу­дут сны к день­гам, и дож­дички пой­дут по чет­вергам. Так го­ворит дя­дя Ми­хась: пом­нишь, он вез нас ког­да-то в кре­пость? Мы еще смот­ре­ли столб на до­роге, и там я впер­вые, нат­кну­лась на твою ру­ку...

Она го­вори­ла, улы­ба­ясь изо всех сил, а из глаз не­удер­жи­мо ка­тились сле­зы. Они ка­пали на ру­ку Плуж­ни­кову, а он ни­как не мог зап­ла­кать, по­тому что его собс­твен­ные пос­ледние сле­зы упа­ли на ржа­вый ар­мей­ский су­харь, и боль­ше слез уже не ос­та­лось. И ве­ро­ят­но, по­это­му его пек­ло внут­ри, буд­то сер­дце об­ло­жили го­рящи­ми уголь­ями.

- Ты дол­жна ид­ти, - ска­зал он, - Ты дол­жна доб­рать­ся до сво­ей ма­мы и вы­рас­тить сы­на. И ес­ли толь­ко я ос­та­нусь в жи­вых...

- Ко­ля!

- Ес­ли я ос­та­нусь в жи­вых, я най­ду вас, - стро­го пов­то­рил он, - А ес­ли нет... Ты рас­ска­жешь ему о нас. О всех нас, кто ос­тался тут под кам­ня­ми.

- Он бу­дет мо­лить­ся на эти кам­ни.

- Мо­лить­ся не на­до. На­до прос­то пом­нить.

Они выш­ли в тем­но­те и бла­гопо­луч­но доб­ра­лись до раз­ва­лин Бе­лого двор­ца, хо­тя Мир­ре это бы­ло труд­но. Она очень ос­ла­бела, от­выкла хо­дить, да и до­рога бы­ла не для ее про­теза. Мес­та­ми Плуж­ни­ков нес ее на ру­ках, и ему бы­ло не тя­жело: та­ким ис­ху­далым и лег­ким бы­ло это род­ное, теп­лое те­ло. И там, в под­ва­ле, ког­да он уже раз­ве­дал вы­ход и по­казал ей, от­ку­да он бу­дет смот­реть на нее в пос­ледний раз, он уса­дил ее на ко­лени, уку­тал и не от­пускал уже до кон­ца. Здесь они в пос­ледний раз поп­ро­щались, и Мир­ра ос­то­рож­но выш­ла из под­ва­ла.

Она бы­ла в ват­ни­ке, как мно­гие жен­щи­ны, так же, как они, по­вяза­на плат­ком, и на нее дей­стви­тель­но ник­то не об­ра­тил вни­мания. Все мол­ча за­нима­лись де­лом, и она то­же на­чала ра­ботать.

- Ну, че­го ты тут му­ча­ешь­ся? - вор­чли­во спро­сила ка­кая-то жен­щи­на. - Но­га, что ли, бо­лит? А вто­рая вздох­ну­ла горь­ко:

- Гос­по­ди, и хро­муш­ку взя­ли, из­верги. Ты по­мень­ше хо­ди. По­ди, вон кир­пич скла­дывай.

Кир­пич скла­дыва­ли у до­роги, и Мир­ре не хо­телось ухо­дить ту­да, по­тому что это бы­ло да­леко от Плуж­ни­кова. Но она не ста­ла спо­рить, втай­не ра­ду­ясь, что жен­щи­ны счи­та­ют ее сво­ей. Ста­ра­ясь хро­мать как мож­но не­замет­нее, она отош­ла, ку­да ве­лели, и ста­ла ук­ла­дывать це­лые кир­пи­чи друг на дру­га.

Плуж­ни­ков ви­дел, как она шла к до­роге и ук­ла­дыва­ла там кир­пи­чи. А по­том по­ле зре­ния пе­рек­ры­ли дру­гие жен­щи­ны, он по­терял Мир­ру, на­шел сно­ва и сно­ва по­терял и боль­ше уже не мог оп­ре­делить, где она. Не мог, но все смот­рел и смот­рел, при­ходя в от­ча­яние, что боль­ше не уви­дит ее, и, не по­доз­ре­вая, что судь­ба на сей раз убе­рег­ла его от са­мого жес­то­кого и са­мого страш­но­го.

Ве­чере­ло, ког­да по­яви­лись кон­во­иры. До это­го Мир­ра ви­дела их лишь в от­да­лении: они ли­бо гре­лись у кос­тра, ли­бо жа­лись к уце­лев­шим сте­нам. Сей­час они по­яви­лись и за­бега­ли: здо­ровые, прод­рогшие от без­делья.

- Ста­новись! Быс­трее, быс­трее, ба­бы!

Стар­ши­ми бы­ли нем­цы, но они не то­ропи­лись ухо­дить от кос­тра, а ко­лон­ну стро­или ста­ратель­ные ох­ранни­ки в се­ро-зе­леных буш­ла­тах, во­ору­жен­ные вин­товка­ми с прим­кну­тыми шты­ками. Они ис­полни­тель­но су­ети­лись вок­руг мед­ленно стро­ив­шихся жен­щин, от­да­вая ко­ман­ды на рус­ском язы­ке.

- Раз­бе­рись по че­тыре!

Мир­ра ста­ралась заб­рать­ся в се­реди­ну ко­лон­ны, но жен­щи­ны, выс­тра­ива­ясь по чет­веркам, не­воль­но вы­тал­ки­вали ее, и вско­ре она ока­залась на ле­вом флан­ге. Мир­ра с от­ча­яни­ем вновь по­лез­ла в тол­пу, а ей ус­та­ло и вор­чли­во го­вори­ли, что она не из этой чет­верки, и сно­ва отод­ви­гали ту­да, где ни­каких чет­ве­рок не бы­ло, а бы­ла она од­на.

- По­чему тол­котня? - сер­ди­то зак­ри­чал рос­лый кон­во­ир: он и ста­рал­ся боль­ше всех, и кри­чал ча­ще, чем ос­таль­ные. - Ра­зоб­рать­ся по сво­им чет­веркам! Жи­во, ба­бы, жи­во!

- Мы ра­зоб­ра­лись, - ска­зал чей-то не­доволь­ный го­лос. - Да тут од­на лиш­няя ока­залась.

- Ка­кая лиш­няя? От­ку­да лиш­няя? Не мо­жет быть лиш­них. Раз­бе­рись по­луч­ше!

- Да вот...

Сер­дце Мир­ры за­билось стре­митель­но и от­ча­ян­но. Кон­во­ир шел вдоль строя, приб­ли­жал­ся к ней, и она за­улы­балась ему из пос­ледних сил.

- Ты от­ку­да взя­лась? - удив­ленно спро­сил кон­во­ир, ос­та­новив­шись про­тив нее.

- Из го­рода. Не уз­на­ете, что ли?

- Из го­рода?

- Ну, пой­дем­те же, пой­дем­те! - с от­ча­яни­ем вык­рикну­ла Мир­ра, ду­мая сей­час толь­ко о том, что Плуж­ни­ков все ви­дит. - Пой­дем­те, раз­ве на хо­ду нель­зя вы­яс­нить?

- Прав­да, ид­ти по­ра! - не­доволь­но за­шуме­ли жен­щи­ны. - Весь день на хо­лоду! И че­го к дев­чонке прис­тал: не убыль ведь, а при­быль!

- При­быль?.. - оза­дачен­но пов­то­рил кон­во­ир. - При­быль, зна­чит? А от­ку­да ты взя­лась тут, при­быль?

Он вдруг схва­тил ее за ват­ник, рва­нул на се­бя: Мир­ра ед­ва ус­то­яла на но­гах.

- Под­валь­чи­ком пах­нет? Под­валь­чи­ком?.. Гос­по­дин обер-еф­рей­тор! Ах, за­раза, ах, стер­ва, вы­пол­зла на бо­жий свет? Гос­по­дин обер-еф­рей­тор!

- Пой­дем­те, - за­дыха­ясь, бор­мо­тала Мир­ра, а он тряс силь­ной ру­кой за ват­ник, и го­лова ее бес­по­мощ­но бол­та­лась из сто­роны в сто­рону. - Пой­дем­те. Про­шу вас. По­жалуй­ста...

- От­ку­да взя­лась? От­ку­да?

Он вдруг ос­та­вил ее и шус­тро по­бежал навс­тре­чу по­жило­му не­тороп­ли­вому нем­цу, что шел к ним от го­ловы ко­лон­ны. И Мир­ра, пос­то­яв се­кун­ду, тут же пош­ла за ним, по­тому что строй прик­ры­вал ее от Плуж­ни­кова. - Вот она, гос­по­дин обер-еф­рей­тор. Вот она, лиш­няя. Из под­ва­лов, ви­дать, вы­лез­ла.

Мир­ра уже не слы­шала, о чем он еще го­ворил. Она ви­дела толь­ко мел­кое, нез­на­читель­ное ли­цо не­моло­дого обер-еф­рей­то­ра, и это та­кое обыч­ное ус­та­лое ли­цо бы­ло для нее пу­га­юще зна­комым. Она еще бо­ялась приз­нать­ся в этом са­мой се­бе, она еще ве­рила во что-то, рав­ное чу­ду, но чу­да не бы­ло, а не­мец был. И не этот - с крас­ным за­мер­зшим но­сом, - а тот, тря­сущий­ся, пе­репу­ган­ный, дро­жащи­ми ру­ками пе­реби­рав­ший фо­тог­ра­фии собс­твен­ных де­тей.

- Юде! - зак­ри­чал не­мец, ут­кнув в нее ху­дой, уз­ло­ватый па­лец. - Юде? Бун­кер! Юде! Бун­кер!

- Ну, че­го к дев­чонке при­вяза­лись? - кри­чали жен­щи­ны, а кон­во­иры бе­гали вдоль строя, уг­ро­жа­юще по­качи­вая шты­ками. - Ид­ти по­ра, зас­ты­ли! Дев­чонку-то ос­тавь­те, на­ша она! Да нет, не на­ша! На­ша... Не на­ша...

- Юде! Бун­кер! Юде! Бун­кер! - вык­ри­кивал не­мец пя­тясь, по­тому что Мир­ра шла пря­мо на не­го, уже ни­чего не ви­дя и не слы­ша. Шла, дви­жимая лишь од­ним же­лани­ем уй­ти по­даль­ше от той бой­ни­цы.

Ка­жет­ся, жен­щин все-та­ки по­вели, а мо­жет быть, и не по­вели, а ей толь­ко по­каза­лось, по­тому что в ушах ее сто­ял звон, сквозь ко­торый про­рыва­лось лишь два страш­ных сло­ва: «Юде!», «Бун­кер!», «Юде!», «Бун­кер». Сер­дце ее то сжи­малось, за­мирая в пред­чувс­твии че­го-то страш­но­го, то на­чина­ло бе­шено бить­ся, и тог­да ей не хва­тало воз­ду­ха. Она ло­вила его ши­роко ра­зину­тым ртом и шла, шла, шла, впе­ред, все даль­ше от­тесняя нем­ца.

И да­же ког­да ее уда­рили - уда­рили прик­ла­дом, с раз­ма­ху, со всей муж­ской зло­бой, - она не по­чувс­тво­вала бо­ли. Она по­чувс­тво­вала тол­чок в спи­ну, от ко­торо­го стран­но дер­ну­лась го­лова, и рот сра­зу на­пол­нился чем-то гус­тым и со­леным. Но и пос­ле это­го уда­ра она про­дол­жа­ла ид­ти, по­чему-то не ре­ша­ясь вып­лю­нуть кровь, и ка­залось, не бы­ло си­лы, спо­соб­ной ос­та­новить ее сей­час. А уда­ры все сы­пались и сы­пались на ее пле­чи, она все ни­же и ни­же сги­балась под эти­ми уда­рами, ин­стинктив­но за­щищая  жи­вот, но, ду­мая уже не о том, кто жил в ней, а о том, кто нав­сегда ос­та­вал­ся сза­ди, и из пос­ледних сил стре­мясь убе­речь его. А ког­да ее все-та­ки сва­лили, она, уже те­ряя соз­на­ние, еще упор­но пол­зла впе­ред, не­удоб­но во­лоча зак­реплен­ную в про­тезе но­гу.

Она еще пол­зла, ког­да ее дваж­ды прот­кну­ли шты­ком, и эта двой­ная прон­зи­тель­ная боль бы­ла пер­вой и пос­ледней болью, ко­торую она по­чувс­тво­вала и при­няла всем сво­им хруп­ким и та­ким еще теп­лым те­лом. Яр­кий свет по­лых­нул пе­ред ее креп­ко заж­му­рен­ны­ми гла­зами, и в этом бес­по­щад­ном све­те она уви­дела вдруг, что у нее уже ни­ког­да не бу­дет ни ма­лень­ко­го, ни му­жа, ни са­мой жиз­ни. Она хо­тела зак­ри­чать, нап­ря­га­ясь в пос­леднем жи­вот­ном уси­лии, но вмес­то кри­ка из гор­ла хлы­нула гус­тая и вяз­кая кровь.

Уже те­ряя соз­на­ние, уже плы­вя в лип­ком и хо­лод­ном пред­смертном ужа­се, она еще слы­шала уда­ры, что сы­пались на ее пле­чи, го­лову, спи­ну. Но ее не би­ли, а - еще жи­вую, то­ропясь, - за­вали­вали кир­пи­чом в нег­лу­бокой во­рон­ке за ог­ра­дой Бе­лого двор­ца.

Низ­кие ту­чи, что столь­ко дней ви­сели над са­мой зем­лей, лоп­ну­ли, ра­зош­лись, в про­гали­ну выг­ля­нуло блед­ное не­бо, и да­лекий от­свет дав­но за­катив­ше­гося сол­нца не­хотя выс­ветлил кое-как вы­ров­ненную до­рогу, угол раз­би­того зда­ния, ку­сок раз­ру­шен­ной ог­ра­ды и нас­пех за­вален­ную во­рон­ку. Выс­ветлил и ис­чез, и не­бо вновь за­тяну­ло се­рыми, осен­ни­ми ту­чами.