В списках не значился

Те­перь они го­вори­ли и го­вори­ли и ни­как не мог­ли на­гово­рить­ся. Ле­жали ря­дом, ук­рывшись ши­нелью и буш­ла­тами, сог­ре­ва­ясь од­ним теп­лом, и сер­дца их би­лись оди­нако­во бур­но и оди­нако­во ус­та­ло.

- А твоя сес­тра по­хожа на те­бя?

- На­вер­но, нет. Она по­хожа на ма­му, а я - на от­ца.

- Зна­чит, у те­бя был кра­сивый па­па. А это очень важ­но.

- По­чему?

- Счас­тли­вый внук всег­да бы­ва­ет по­хожим на де­да.

- А счас­тли­вая внуч­ка?

- То­же. Ска­жи... Толь­ко - чес­тно, слы­шишь? Обя­затель­но чес­тно.

- Чес­тное сло­во.

- Чес­тное-чес­тное-пре­чес­тное?

- Чес­тное-пре­чес­тное.

Она по­мол­ча­ла, по­вози­лась, поп­лотнее ук­ры­ла его.

- Твоя ма­ма очень огор­чится, ког­да уви­дит ме­ня? По то­му, как роб­ко, приг­лу­шен­но проз­ву­чали эти сло­ва, он по­нял, как ва­жен для нее от­вет. И еще креп­че об­нял ее.

- Моя ма­ма бу­дет очень лю­бить те­бя. Очень.

- Ты обе­щал го­ворить чес­тно.

- Я го­ворю чес­тно. Они бу­дут очень лю­бить те­бя. И ма­ма и Ве­роч­ка.

- Мо­жет быть, в Мос­кве мне сде­ла­ют нас­то­ящий про­тез, и я на­учусь тан­це­вать.

- В Мос­кве мы по­кажем те­бя са­мому луч­ше­му вра­чу. Са­мому луч­ше­му. Мо­жет быть...

- Нет. Ни­чего не мо­жет быть. Мо­жет быть толь­ко про­тез.

- Сде­ла­ем про­тез. Са­мый луч­ший. Та­кой, что ник­то и не до­гада­ет­ся, что у те­бя боль­ная но­га.

- Ка­кой ты ху­день­кий. - Она неж­но про­вела ру­кой по его за­рос­шей ще­ке. - Зна­ешь, мы не сра­зу по­едем в Мос­кву. Мы сна­чала по­живем в Брес­те, и моя ма­ма нем­но­жеч­ко те­бя рас­тол­стит. А я бу­ду кор­мить те­бя мор­ковкой.

- Я по­хож на кро­лика?

- Мор­ковка очень по­лез­на. Очень, по­тому что ма­ма го­вори­ла, что в ней есть же­лезо. И ког­да ты рас­тол­сте­ешь, мы по­едем в Мос­кву. Я уви­жу Крас­ную пло­щадь и Кремль. И Мав­зо­лей.

- И мет­ро.

- И мет­ро? И еще мы обя­затель­но пой­дем в те­атр. Я ни­ког­да не бы­ла в нас­то­ящем те­ат­ре. К нам при­ез­жал те­атр из Мин­ска, но это все рав­но не нас­то­ящий те­атр, по­тому что он съ­ехал со сво­его мес­та. По­нима­ешь?

- Ну, ко­неч­но. Мы все пос­мотрим в Мос­кве. Все-все. А по­том у­едем.

- В Брест?

- Ку­да пош­лют. Ты не за­была, что твой муж - кад­ро­вый ко­ман­дир Крас­ной Ар­мии?

- Муж... - Она ти­хо, ра­дос­тно зас­ме­ялась. - Как буд­то я сплю и ви­жу сон. Об­ни­ми ме­ня, муж мой. Креп­ко-креп­ко.

И сно­ва не бы­ло ни ть­мы, ни под­ва­ла, ни крыс, что пи­щали в уг­лах. И сно­ва не бы­ло вой­ны, а бы­ло двое. Двое на Зем­ле. Муж­чи­на и Жен­щи­на.

- Ты ког­да-ни­будь ви­дела а­ис­тов?

- А­ис­тов? Ка­ких а­ис­тов?

- Го­ворят, они бе­лые-бе­лые.

- Не знаю. В го­роде нет а­ис­тов, а боль­ше я ниг­де не бы­ла. По­чему ты вдруг оп­ро­сил о них?

- Так. Вспом­нил.

- Те­бе не хо­лод­но?

- Нет. А те­бе?

- Нет, нет. Зна­ешь, по­чему я спро­сила? Сте­пан Мат­ве­евич в ту, пос­леднюю ночь ска­зал мне, что ты зас­тыл.

- Как зас­тыл?

- Зас­тыл от вой­ны, от го­ря, от кро­ви. Он го­ворил, что муж­чи­ны сты­нут на вой­не, сты­нут внут­ри, по­нима­ешь? Он го­ворил, что в них сты­нет кровь, и толь­ко жен­щи­на мо­жет тог­да отог­реть... А я не зна­ла, что я - жен­щи­на и то­же мо­гу ко­го-то отог­реть. Я отог­ре­ла те­бя? Хоть нем­но­жеч­ко?

- Я бо­юсь рас­та­ять.

- Ну, ты сме­ешь­ся.

- Нет, я го­ворю прав­ду: я бо­юсь рас­та­ять воз­ле те­бя. А по­вер­ху хо­дят нем­цы, по на­шей с то­бой кре­пос­ти. Зна­ешь, они что-то за­мыш­ля­ют: на­чали рас­чи­щать пло­щад­ку воз­ле Те­рес­поль­ских во­рот. И сей­час мы вста­нем, и я пой­ду на­верх.

- Ко­ля, ми­лый, не на­до. Еще день, один толь­ко де­нечек без стра­ха за те­бя.

- Нет, Мир­рочка, на­до. На­до, а то они и вправ­ду ре­шат, что ста­ли хо­зя­ева­ми в на­шей кре­пос­ти.

- Зна­чит, мне опять счи­тать се­кун­ды и га­дать, вер­нешь­ся ты или...

- Я вер­нусь. Я прос­то ухо­жу на ра­боту. Ведь ухо­дят же мужья на ра­боту, прав­да? Вот и я то­же. Прос­то у ме­ня та­кая ра­бота.

Еще не ус­пев под­нять­ся на­верх, Плуж­ни­ков ус­лы­шал рев дви­гате­лей и по­чувс­тво­вал, как дро­жит зем­ля: трак­то­ра стас­ки­вали к Те­рес­поль­ским во­ротам круп­но­кали­бер­ные кре­пос­тные ору­дия. Опять мно­жес­тво нем­цев вер­те­лось вок­руг, и Плуж­ни­ков по­нача­лу ре­шил не рис­ко­вать и вер­нуть­ся. Но нем­цы бы­ли за­няты сво­ими де­лами, и он все-та­ки дви­нул­ся в даль­ние раз­ва­лины. Там мож­но бы­ло на­де­ять­ся встре­тить оди­нокий пат­руль, а на боль­шее он и не мог сей­час рас­счи­тывать.

Прош­лый раз он хо­дил ле­вее: его тог­да ин­те­ресо­вал бе­рег за по­воро­том Му­хав­ца. Но сей­час он уже не ду­мал о том, что дол­жен рас­стать­ся с Мир­рой, - сей­час са­ма мысль эта бы­ла для не­го ужас­на, - и по­это­му он свер­нул впра­во, в под­ва­лы, че­рез ко­торые мог по­доб­рать­ся к тре­хароч­ным во­ротам. Там все вре­мя сно­вали нем­цы, и имен­но там он мог на­пом­нить им, кто хо­зя­ин этой кре­пос­ти.

Те­перь он шел ос­то­рож­но: ку­да ос­то­рож­нее, чем тог­да, ког­да упер­ся грудью в ав­то­мат Не­бога­това. Он не бо­ял­ся стол­кнуть­ся с нем­ца­ми в под­зе­мель­ях, но они мог­ли бро­дить по­вер­ху, мог­ли ус­лы­шать его ша­ги или уви­деть его са­мого сквозь мно­гочис­ленные про­ломы. Он пе­ребе­гал от­кры­тые мес­та, а в тем­ных ни­шах по­дол­гу ос­та­нав­ли­вал­ся, нас­то­рожен­но вслу­шива­ясь.

Он ус­лы­шал близ­кие шар­ка­ющие ша­ги имен­но в од­ной из та­ких глу­хих, бес­прос­ветных ниш. Кто-то шел пря­мо на не­го, шел мед­ленно, стар­чески во­лоча но­ги, не пы­та­ясь приг­лу­шить шум. Плуж­ни­ков без­звуч­но сбро­сил ав­то­мат с пре­дох­ра­ните­ля и весь нап­рягся, ожи­дая то­го, кто так без­за­бот­но то­пал по под­ва­лам, дос­та­точ­но свет­лым от бес­числен­ных дыр и про­ломов. Вско­ре сов­сем близ­ко тя­жело вздох­ну­ли и ска­зали ти­хо и оза­бочен­но:

- Озяб я. Озяб.

Плуж­ни­ков го­тов был шаг­нуть из ни­ши, по­тому что ска­зано это бы­ло так по-рус­ски, что ни­каких сом­не­ний уже не мог­ло ос­та­вать­ся. Но он не ус­пел шаг­нуть, как не­из­вес­тный вдруг за­пел. За­пел жа­лоб­ным дет­ским го­лосом бес­смыс­ленно и ту­по:

Вась­ка-сав­раска,

Шур­ка-ка­ур­ка,

Вань­ка-бу­лан­ка

Сень­ка-гне­дой...

Плуж­ни­ков за­мер. Что-то страш­ное и бес­прос­ветно без­на­деж­ное бы­ло в этом пе­нии. А не­из­вес­тный сно­ва и сно­ва уны­ло тя­нул од­но и то же:

Вась­ка-сав­раска,

Шур­ка-ка­ур­ка,

Вань­ка-бу­лан­ка,

Сень­ка-гне­дой...

Пос­лы­шал­ся шум осы­пав­шихся кир­пи­чей, тя­желое ды­хание, и не­из­вес­тный пе­вец по­пал в луч све­та, сов­сем ря­дом с Плуж­ни­ковым, вый­дя из-за по­воро­та. И Плуж­ни­ков уз­нал его, уз­нал сра­зу, нес­мотря на длин­ные, сва­ляв­ши­еся, крас­ные от кир­пичной пы­ли во­лосы. Уз­нал и шаг­нул навс­тре­чу:

- Вол­ков? Ва­ся Вол­ков?

Вол­ков за­мол­чал. Сто­ял пе­ред ним, по­шаты­ва­ясь, ту­по гля­дя бе­зум­ны­ми от­сутс­тву­ющи­ми гла­зами.

- Вол­ков, да оч­нись же! Это я, Плуж­ни­ков! Лей­те­нант Плуж­ни­ков!

Шур­ка-ка­ур­ка...

- Ва­ся, это же я, я!

Вась­ка-сав­раска...

- Да оч­нись же ты, Вол­ков, оч­нись! - Плуж­ни­ков схва­тил его за грудь, встрях­нул. - Это я, я, лей­те­нант Плуж­ни­ков, твой ко­ман­дир!

Что-то ос­мыслен­ное вспых­ну­ло на миг в бе­зум­ных гла­зах Вол­ко­ва. Как он по­пал сю­да, в эти под­ва­лы? Что ел, где спал, как до сих пор не нат­кнул­ся на нем­цев? Все это толь­ко про­мель­кну­ло в го­лове Плуж­ни­кова; спро­сил он о дру­гом:

- Ты, по­чему ушел тог­да, Вол­ков?

Спро­сил и за­мол­чал, по­тому что от­ве­та не тре­бова­лось. Ди­кий не­объ­яс­ни­мый ужас, ко­торый уви­дел он в гла­зах Вол­ко­ва, был этим от­ве­том: Вол­ков ухо­дил от стра­ха, и этот жи­вот­ный, без­гра­нич­ный и уже не­под­властный во­ле страх оли­цет­во­рял­ся для Вол­ко­ва в нем, лей­те­нан­те Плуж­ни­кове.

- Ва­ся, ус­по­кой­ся. Ва­ся...

Вол­ков вдруг с си­лой от­тол­кнул Плуж­ни­кова и, за­дыха­ясь и тон­ко ве­реща от стра­ха, быс­тро по­лез че­рез про­лом на за­литый сол­нцем бе­рег Му­хав­ца. Плуж­ни­ков уда­рил­ся спи­ной о сте­ну, упал, а ког­да вско­чил, Вол­ко­ва в под­ва­ле не бы­ло. Он уже выб­рался на­верх, за­дох­нулся сол­нцем и прос­то­ром, за­был о Плуж­ни­кове и сно­ва за­тянул то единс­твен­ное, что хра­нил еще его вос­па­лен­ный ра­зум:

Вась­ка-сав­раска,

Шур­ка-ка­ур­ка...

Плуж­ни­ков рва­нул­ся к про­лому и да­же не рас­слы­шал, а ка­ким-то зве­риным шес­тым чувс­твом по­чу­ял то­пот чу­жих са­пог. Ус­пел при­жать­ся к сте­не, и са­поги эти прог­ро­хота­ли над его го­ловой.

Шур­ка-ка­ур­ка...

- Хальт! Цу­рюк!

Вань­ка-бу­лан­ка...

Уда­рил выс­трел, но ог­лу­шитель­нее это­го выс­тре­ла был дет­ский жа­лоб­ный крик Вол­ко­ва. Плуж­ни­ков взле­тел по осы­па­ющим­ся кир­пи­чам, выг­ля­нул в про­лом, уви­дел три фи­гуры, скло­нив­ши­еся над упав­шим, но еще жи­вым, еще сто­нущим Вол­ко­вым, и на­жал на спуск.

Он не ра­зоб­рал, по­пал ли в ко­го - хо­телось ду­мать, что по­пал! - смот­реть бы­ло не­ког­да. Пром­чался по под­ва­лам, выс­ко­чил во внут­реннее ок­но, пе­реполз в со­сед­ние раз­ва­лины. Где-то не­дале­ко вспо­лошен­но бе­гали нем­цы, гул­ко прог­ре­мели в под­ва­лах ав­то­мат­ные оче­реди, уда­рило нес­коль­ко взры­вов. Но Плуж­ни­ков опять ушел, за­теряв­шись в раз­ва­линах. От­ды­шал­ся в глу­бокой даль­ней во­рон­ке, ужом пе­реполз от­кры­тый учас­ток и ныр­нул в свою ды­ру.

Он не хо­тел рас­ска­зывать Мир­ре о встре­че с Вол­ко­вым: ей хва­тало го­ря. По­это­му он дол­го - доль­ше обыч­но­го - сто­ял у ды­ры, слу­шал шу­мы на­вер­ху и ждал, ког­да окон­ча­тель­но при­дет в се­бя не столь­ко пос­ле бе­гот­ни по раз­ва­линам, сколь­ко пос­ле этой встре­чи. Он вспом­нил пос­ледний ос­мыслен­ный и пол­ный не­чело­вечес­ко­го ужа­са взгляд Вол­ко­ва, по­нимал, что Вол­ков ис­пу­гал­ся его - не че­лове­ка во­об­ще, а имен­но его, лей­те­нан­та Плуж­ни­кова, - но не чувс­тво­вал за со­бой ни­какой ви­ны. Ему бы­ло жаль так глу­по по­гиб­ше­го пар­нишку, толь­ко и все­го. Вой­на уже на­учи­ла его сво­ей ло­гике.

Ус­по­ко­ив­шись, Плуж­ни­ков ти­хо дви­нул­ся к ла­зу, в тем­но­те бе­зоши­боч­но оп­ре­деляя до­рогу. На­щупал лаз, без­звуч­но ныр­нул в не­го и - за­мер: впе­реди, в тус­кло ос­ве­щен­ном ка­зема­те, ти­хонь­ко зву­чал тон­кий де­вичий го­лос:

Оча­рова­тель­ные глаз­ки,

Оча­рова­ли вы ме­ня,

В вас столь­ко жиз­ни, столь­ко лас­ки,

В вас столь­ко не­ги и ог­ня...

Кон­траст с тем пе­ни­ем, ко­торое он сов­сем не­дав­но слы­шал в дру­гом под­ва­ле, пе­ни­ем, ко­торое так тра­гичес­ки обор­ва­лось, и этим - за­дум­чи­вым, неж­ным, де­вичь­им - был слиш­ком ве­лик да­же для не­го. Ту­пая, без­на­деж­ная боль вдруг на­мер­тво сжа­ла сер­дце, и он с тру­дом сдер­жался, что­бы не зас­то­нать.

Я опу­щусь на дно мор­ское,

Я под­ни­мусь под об­ла­ка,

Я дам те­бе все, все зем­ное -

Лишь толь­ко ты лю­би ме­ня...

Че­ловек, ко­торый пел сей­час эту пес­ню, был счас­тлив. Был очень счас­тлив. Имен­но это от­кры­тие ту­пой болью стис­ну­ло сер­дце Плуж­ни­кова. Вой­на все вы­вора­чива­ла на­из­нанку: да­же их пер­вую лю­бовь.

Он ос­то­рож­но влез в ка­земат и при­валил­ся к сте­не, при­жимая к се­бе ав­то­мат, что­бы не бряк­нуть им, не спуг­нуть пес­ню. Слу­шал, сдер­жи­вая тя­желый хрип от­равлен­ной взрыв­чаткой, за­битой мок­ро­той гру­ди, му­читель­но хо­тел че­го-то и не по­нимал, че­го же. А по­том по­нял, что хо­чет зап­ла­кать, и - улыб­нулся. Слез не бы­ло.

Все-та­ки он звяк­нул ав­то­матом, и она сра­зу за­мол­ча­ла. Он шаг­нул к сто­лу, и Мир­ра неж­но по­тяну­лась к не­му, по­тяну­лась вся - до­вер­чи­во, теп­ло и на­ив­но.

- Сей­час я те­бя по­кор­млю. - Она прош­ла в тем­но­ту, к стел­ла­жам. - Зна­ешь, эти про­тив­ные кры­сы съ­ели все су­хари. Ос­та­лось сов­сем нем­но­жеч­ко.

- От­ку­да ты зна­ешь эту пес­ню?

- Ме­ня на­учил дя­дя Ру­вим: его к Пер­во­му мая пре­миро­вали па­тефо­ном с плас­тинка­ми. Он - за­меча­тель­ный скри­пач... - Она зас­ме­ялась: - За­чем же я те­бе рас­ска­зываю? Ты же зна­ешь дя­дю Ру­вима.

- Знаю?

- Ко­неч­но, зна­ешь. - Мир­ра при­тащи­ла еду и те­перь нак­ры­вала на стол. Это был це­лый ри­ту­ал, ко­торым она до­рожи­ла. - Ес­ли бы не он, мы бы ни­ког­да не уз­на­ли друг дру­га. Ни­ког­да, пред­став­ля­ешь, ка­кой ужас? Бо­же мой, от че­го иног­да за­висит счастье... Ес­ли бы не му­зыка, ко­торая так те­бе пон­ра­вилась тог­да...

- Ес­ли бы я тог­да не за­хотел, есть, - ус­мехнул­ся он.

- Или ес­ли бы вдруг сел на дру­гой по­езд.

- А я и сел на дру­гой по­езд, - ска­зал Плуж­ни­ков, по­мол­чав и при­пом­нив то бес­ко­неч­но да­лекое, что бы­ло где-то в на­чале его пу­ти по это­му по­лутем­но­му ка­зема­ту. - А зна­ешь, по­чему я сел на дру­гой по­езд?

- По­чему? - Она усе­лась нап­ро­тив, упе­рев под­бо­родок в ла­дони и при­гото­вив­шись слу­шать.

- Я был влюб­лен. Це­лых трид­цать шесть ча­сов. И он рас­ска­зал ей о Ва­ле и о сво­их бе­лых снах, ког­да так му­читель­но хо­телось пить. Мир­ра выс­лу­шала его рас­сказ и вздох­ну­ла.

- Дол­жно быть, эта Ва­ля - очень хо­рошая де­вуш­ка.

- По­чему ты так ре­шила?

- По­тому что она бы­ла в те­бя влюб­ле­на, - ска­зала Мир­ра, по­лагая, что этой ха­рак­те­рис­ти­ки впол­не дос­та­точ­но. - А чем же я те­бя бу­ду кор­мить зав­тра? Ког­да в до­ме нет ма­ка - это еще не го­лод. Го­лод, ког­да нет хле­ба.

- Хле­ба? - Плуж­ни­ков дос­тал вы­чер­ченную стар­ши­ной схе­му. - Ты не пом­нишь, где бы­ла пе­кар­ня?

- Пе­кар­ня - за Му­хав­цом. А вот здесь был продс­клад и сто­ловая. - Мир­ра по­каза­ла на коль­це­вые ка­зар­мы, что шли по бе­регу Му­хав­ца. - Я хо­дила ту­да с те­тей Хрис­тей.

- Вот где он брал еду... - за­дум­чи­во ска­зал Плуж­ни­ков.

- Кто?

Плуж­ни­ков ду­мал о Вол­ко­ве, ко­торо­го встре­тил как раз там, где Мир­ра ука­зала склад и сто­ловую. Но он не стал го­ворить о нем, а объ­яс­нил по-дру­гому:

- Я о сер­жанте вспом­нил. О Не­бога­тове.

И Мир­ра не ста­ла расс­пра­шивать.

Жизнь сос­то­яла из ма­лень­ких ра­дос­тей: как-то еще при жиз­ни те­ти Хрис­ти Плуж­ни­ков на­шел пи­лот­ку, в от­во­рот ко­торой бы­ла вот­кну­та игол­ка с длин­ной чер­ной нит­кой, и жен­щи­ны це­лый день тог­да ра­дова­лись этой нит­ке. С той по­ры он та­щил в ка­земат все, что уда­валось най­ти: рас­ческу и пу­гови­цы, ку­сок шпа­гата и мя­тый ко­телок. Ему нра­вилось ис­кать и на­ходить эти по­лез­ные ме­лочи, и за­дача най­ти хлеб да­же об­ра­дова­ла его.

Од­на­ко в бли­жай­шие дни он не мог за­нять­ся эти­ми по­ис­ка­ми: уж очень мно­го нем­цев бро­дило те­перь по кре­пос­ти. Они во­лок­ли на рас­чи­щен­ную воз­ле Те­рес­поль­ских во­рот пло­щад­ку на­ши тя­желые ору­дия, зах­ва­чен­ные в ук­репрай­онах, пат­ру­лиро­вали по всем до­рогам, про­чесы­вали раз­ва­лины, вы­жигая ог­не­мета­ми и заб­ра­сывая гра­ната­ми осо­бо по­доз­ри­тель­ные и тем­ные ка­зема­ты. Как-то Плуж­ни­ков из­да­лека ви­дел, как из раз­ва­лин, ле­жав­ших в вос­точной час­ти ци­таде­ли, ко­торую он не знал и по­это­му не по­сещал, нем­цы вы­вели тро­их без ору­жия - за­рос­ших бо­рода­ми, в изод­ранном об­мунди­рова­нии. Это бы­ли свои, со­вет­ские, и Плуж­ни­ков до фи­зичес­кой бо­ли, до от­ча­яния по­жалел, что ни ра­зу так и не схо­дил в этот рай­он кре­пос­ти.

- Ни­како­го хле­ба, - ка­тего­ричес­ки за­яви­ла Мир­ра, уз­нав, что нем­цы пос­ле ко­рот­ко­го за­тишья сно­ва на­чали уси­лен­но про­чесы­вать раз­ва­лины. - Обой­дем­ся.

- При­дет­ся обой­тись, - ска­зал Плуж­ни­ков. - Но пог­ля­деть я все-та­ки вы­лезу: ин­те­рес­но, что это они так за­мета­лись.

- Обе­щай, что бу­дешь ос­то­рожен.

- Обе­щаю.

- Нет, ты пок­ля­нись! - сер­ди­то ска­зала она. - Ска­жи: чтоб я так жи­ва бы­ла.

- Ну, кля­нусь.

- Нет, ты ска­жи!

- Чтоб ты так жи­ва бы­ла, - пос­лушно ска­зал он, по­цело­вал ее и, взяв ав­то­мат, выб­рался на­верх.

В этот день нем­цев за­мет­но ли­хора­дило. От­ря­ды их мар­ши­рова­ли по до­рогам, пов­сю­ду вид­не­лись пат­ру­ли, а воз­ле Те­рес­поль­ских во­рот их соб­ра­лось осо­бен­но мно­го. Плуж­ни­ков и в са­мом де­ле ни­куда не мог дви­нуть­ся от сво­ей ды­ры, хо­тел, бы­ло воз­вра­щать­ся, но в пос­ледний мо­мент ре­шил проб­рать­ся в кос­тел. Ес­ли бы это ему уда­лось, он мог бы за­лезть по­выше и от­ту­да на­вер­ня­ка раз­гля­дел бы, что за­тева­ет про­тив­ник.

Полз он дол­го и ос­то­рож­но, тер­пе­ливо от­ле­жива­ясь в во­рон­ках. Полз, как не пол­зал уже дав­но, сколь­зил по зем­ле, об­ди­рая лок­ти и ко­лени, ца­рапая ще­ки о кир­пичные об­ломки. Где-то сов­сем ря­дом бро­дили нем­цы, он слы­шал их го­лоса, стук их са­пог и лязг ору­жия. Он толь­ко чуть при­под­ни­мал го­лову, что­бы ог­ля­деть­ся и не по­терять нап­равле­ния, и, да­же доб­равшись до кос­те­ла, не вбе­жал в не­го, а вполз и за­мер, за­бив­шись в бли­жай­шую ни­шу.

Тя­желый смрад от не­уб­ранных тру­пов сло­ил­ся в кос­те­ле. За­жав нос и с тру­дом удер­жи­вая су­дорож­ные спаз­мы, Плуж­ни­ков ог­ля­дел­ся. Гла­за его уже при­вык­ли к сум­ра­ку - они во­об­ще те­перь лег­че при­выка­ли к по­луть­ме, чем к све­ту, - и он раз­гля­дел раз­би­тый стан­ко­вый пу­лемет у вхо­да и семь тру­пов вок­руг: поч­ти все они бы­ли с зе­лены­ми пет­личка­ми пог­ра­нич­ни­ков на гим­настер­ках. Вид­но, дер­жа­лись ре­бята до пос­ледне­го пат­ро­на, по­тому что вок­руг них не бы­ло ни­чего, кро­ме стре­ляных гильз и пус­тых ко­робок из-под лент. А пу­лемет сто­ял на том же са­мом мес­те, где ког­да-то сто­ял его пу­лемет, толь­ко про­лом стал еще бо­лее ши­роким.

Все это Плуж­ни­ков за­метил сра­зу и, не за­дер­жи­ва­ясь, по­шел в глу­бину. Его му­тило от тяж­ко­го вяз­ко­го за­паха, спаз­мы сжи­мали гор­ло, и вре­мена­ми ему ка­залось, что он вот-вот по­теря­ет соз­на­ние. Он доб­рался до за­вален­ной об­ломка­ми лес­тни­цы и по­лез на­верх. На пло­щад­ке ле­жало еще два по­лураз­ло­жив­шихся тру­па, он ми­новал их, не за­дер­жи­ва­ясь и под­ни­ма­ясь, все вы­ше и вы­ше.

Так он взоб­рался на са­мый верх: здесь дул ве­терок, он смог от­ды­шать­ся и пе­редох­нуть. Те­перь сле­дова­ло по кар­ни­зу прой­ти к раз­би­тому ок­ну: из не­го дол­жен был от­кры­вать­ся вид на юж­ную часть ци­таде­ли и Те­рес­поль­ские во­рота.

По счастью, он не ус­пел дви­нуть­ся с мес­та, ког­да вни­зу, в тем­ном ко­лод­це кос­те­ла раз­да­лись гул­кие ша­ги. Плуж­ни­ков за­мер, вжи­ма­ясь в сте­ну: по­зиция бы­ла не­удоб­ной, он не мог ни лечь, ни ук­рыть­ся, и ес­ли бы нем­цы - а в том, что в кос­тел во­шел не­мец­кий пат­руль, у не­го не бы­ло ни ма­лей­ше­го сом­не­ния, - ес­ли бы нем­цы под­ня­лись по лес­тни­це толь­ко на один по­ворот, они бы в упор уви­дели его. Уви­дели в по­ложе­нии, в ко­тором он фи­зичес­ки не мог при­нять бой.

Сни­зу рас­ка­тис­то и гул­ко до­носи­лись го­лоса: слов ра­зоб­рать бы­ло не­воз­можно, да Плуж­ни­ков и не пы­тал­ся по­нять, о чем го­ворят нем­цы. Он сто­ял, за­та­ив ды­хание, за­мерев в не­удоб­ной по­зе, слу­шал толь­ко ша­ги и ни­как не мог по­нять, приб­ли­жа­ют­ся они к не­му или все еще то­па­ют у вхо­да. Го­лоса про­дол­жа­ли что-то буб­нить, чир­кну­ла за­жигал­ка, за­пах па­леной тряп­ки мед­ленно всплыл к Плуж­ни­кову. Он не по­нял сна­чала, за­чем нем­цы жгут тряп­ки, а ког­да со­об­ра­зил, не­веро­ят­ное нап­ря­жение вдруг от­пусти­ло его: нем­цы па­лили тряп­ки, что­бы от­бить труп­ный смрад, и вряд ли на­мере­вались про­бирать­ся в глу­бину кос­те­ла, где смрад этот был осо­бен­но тяж­ким, гус­тым и фи­зичес­ки лип­ким. Ша­ги смол­кли, приг­лу­шен­но зву­чали толь­ко го­лоса: вид­но, пат­руль­ные рас­по­ложи­лись у вхо­да, ре­шив за­чем-то ох­ра­нять этот мер­твый, пус­той кос­тел. Плуж­ни­ков ос­то­рож­но пе­ревел ды­хание и ог­ля­дел­ся.

Кар­низ был узок, за­сыпан би­той шту­катур­кой и ос­колка­ми кир­пи­чей, но у Плуж­ни­кова уже не ос­та­валось вы­хода. Он не мог боль­ше тор­чать здесь, в кон­це лес­тни­цы, где не эти, так дру­гие, бо­лее вы­нос­ли­вые или бо­лее ста­ратель­ные нем­цы ра­но или поз­дно об­на­ружи­ли бы его. А там, в глу­бокой окон­ной ни­ше, он мог ук­рыть­ся и уви­деть то, ра­ди че­го рис­ко­вал се­год­ня жизнью.

Му­читель­но дол­го Плуж­ни­ков про­бирал­ся по кар­ни­зу. Цеп­лялся паль­ца­ми за ще­ли и вы­бо­ины, всем те­лом вжи­мал­ся в стен­ку, ба­лан­си­руя над глу­боким про­валом. Дваж­ды из-под его ног с шу­мом осы­палась шту­катур­ка, он за­мирал, но вни­зу по-преж­не­му глу­хо буб­ни­ли го­лоса. На­конец он доб­рался до окон­ной ни­ши, ус­тро­ил­ся там и толь­ко пос­ле это­го ос­то­рож­но выг­ля­нул на­ружу.

Он уви­дел из­ло­ман­ный гре­бень коль­це­вых ка­зарм, лен­ту Бу­га за ним, раз­ру­шен­ные зда­ния на том бе­регу, до­рогу, ко­торая ве­ла от мос­та воз­ле Те­рес­поль­ских во­рот, са­ми эти во­рота и пло­щад­ку пе­ред ни­ми, сплошь ус­тавлен­ную тя­желы­ми ар­тилле­рий­ски­ми сис­те­мами. И на до­роге и на пло­щад­ке воз­ле вы­тяну­тых в нит­ку ору­дий бы­ло мно­жес­тво нем­цев, толь­ко на до­роге они бы­ли пос­тро­ены по обе­им сто­ронам, вдоль обо­чин, об­ра­зуя ко­ридор, а на пло­щад­ке вы­дер­жи­вали пра­виль­ное ка­ре, и в цен­тре это­го ка­ре сто­яло нес­коль­ко фи­гур, ве­ро­ят­но, офи­церов. Это стро­гое пос­тро­ение бы­ло не­похо­же на то, ког­да раз­да­вали крес­ты, и ко­торое они ра­зог­на­ли вмес­те со стар­ши­ной. Это бы­ло ку­да эф­фек­тнее и тор­жес­твен­нее, и Плуж­ни­ков ни­как не мог по­нять, для че­го нем­цам по­надо­бил­ся весь этот па­рад.

От­ку­да-то до­нес­лась му­зыка: он не ви­дел, где сто­ял ор­кестр, но ра­зоб­рал, что иг­ра­ют марш. На до­роге, в ко­ридо­ре, об­ра­зован­ном сол­дат­ски­ми ше­рен­га­ми, по­каза­лись две фи­гуры: од­на из них бы­ла в тем­ном пла­ще, вто­рая - пок­рупнее пер­вой и по­тол­ще - в стран­ном по­луво­ен­ном кос­тю­ме. Сле­дом за эти­ми дву­мя в не­кото­ром от­да­лении шло еще нес­коль­ко че­ловек, в ко­торых Плуж­ни­ков оп­ре­делил ге­нера­лов или еще ка­ких-то выс­ших чи­нов. А те, что шли впе­реди, на ге­нера­лов не бы­ли по­хожи, но по­чес­ти, ко­торые ока­зыва­лись им, му­зыка, иг­равшая в честь их при­бытия, - все это убеж­да­ло его, что нем­цы при­нима­ют здесь, в его кре­пос­ти, ка­ких-то очень важ­ных гос­тей.

Ох, как нуж­на бы­ла ему сей­час вин­товка! Прос­тая трех­ли­ней­ка, пусть без оп­ти­чес­ко­го при­цела! Он хо­рошо стре­лял и да­же ес­ли бы не по­пал на та­ком рас­сто­янии в од­но­го из этих гос­тей, то все рав­но бы на­пугал их, расс­тро­ил па­рад, ис­портил бы им праз­дник и еще раз на­пом­нил, что кре­пость не их, а его, что она не сда­на вра­гу и про­дол­жа­ет во­евать. Но вин­товки у не­го не бы­ло, а за­тевать стрель­бу из ав­то­мата на та­ком рас­сто­янии бы­ло бес­смыс­ленно. И он толь­ко ше­потом вы­ругал се­бя за не­со­об­ра­зитель­ность, стук­нул ку­лаком по кир­пи­чам и про­дол­жал наб­лю­дать.

Фи­гуры ис­чезли из его по­ля зре­ния, пе­рек­ры­тые раз­ру­шен­ной баш­ней Те­рес­поль­ских во­рот. А, ми­новав баш­ню, по­яви­лись сно­ва: уже в кре­пос­ти, чет­ком че­тыре­хуголь­ни­ке, об­ра­зован­ном за­мер­ши­ми сол­да­тами. Му­зыка смол­кла, один из офи­церов, пе­чатая шаг, по­шел навс­тре­чу при­быв­шим и от­дал ра­порт. Плуж­ни­ков не слы­шал это­го ра­пор­та, но ви­дел, как взле­тели ру­ки в фа­шист­ском при­ветс­твии. Гос­ти при­няли ра­порт, обош­ли сол­дат­ский строй, а за­тем отош­ли к выс­тро­ен­ным в ли­нию ар­тилле­рий­ским сис­те­мам. Они ста­ли вни­матель­но ос­матри­вать их, а ра­пор­то­вав­ший офи­цер поч­ти­тель­но да­вал по­яс­не­ния.

Плуж­ни­ков не знал и ни­ког­да не уз­нал, кто по­сетил Брест­скую кре­пость в кон­це ле­та со­рок пер­во­го го­да. Не знал, ина­че вы­пус­тил бы весь диск в сто­рону фа­шист­ско­го па­рада. Не знал, что ви­дит сей­час умень­шен­ную рас­сто­яни­ем кро­хот­ную фи­гур­ку то­го, чей лич­ный при­каз об­ру­шил 22 и­юня в три ча­са пят­надцать ми­нут по мес­тно­му вре­мени пер­вый залп на эту са­мую кре­пость. Не знал, что ви­дит пе­ред со­бой фю­рера Гер­ма­нии Адоль­фа Гит­ле­ра и ду­че италь­ян­ских фа­шис­тов Бе­нито Мус­со­лини.