В списках не значился

Весь день они мол­ча про­сиде­ли в ка­зема­те. Они не прос­то мол­ча­ли, они вся­чес­ки из­бе­гали друг дру­га, нас­коль­ко это бы­ло воз­можно в под­зе­мелье. Ес­ли один ока­зывал­ся у сто­ла, вто­рой от­хо­дил в угол, а ес­ли и са­дил­ся за стол, то - по­даль­ше, на про­тиво­полож­ный ко­нец. Они не ре­шались смот­реть друг на дру­га и боль­ше все­го бо­ялись, что ру­ки их слу­чай­но встре­тят­ся в тем­но­те.

Пос­ле ги­бели стар­ши­ны Мир­ра ни за что не хо­тела ухо­дить под зем­лю. Она кри­чала и пла­кала, а встре­вожен­ные взры­вом нем­цы вновь про­чесы­вали раз­ва­лины, заб­ра­сывая под­ва­лы гра­ната­ми и при­жигая ог­не­мет­ны­ми зал­па­ми. Их мно­го сбе­жалось во двор, они рас­пол­злись по всем нап­равле­ни­ям и с ми­нуты на ми­нуту мог­ли вый­ти на них, а она кри­чала и би­лась в об­ломках кир­пи­чей, и Плуж­ни­ков ни­как не мог ее ус­по­ко­ить. Ему уже ка­залось, что он слы­шит кри­ки нем­цев, то­пот их са­пог, лязг их ору­жия, и тог­да он схва­тил Мир­ру в охап­ку и по­тащил к ды­ре.

- Пус­ти. - Она вдруг пе­рес­та­ла бить­ся. - Сей­час же пус­ти. Слы­шишь?

- Нет.

Она ока­залась очень лег­кой, но сер­дце его не­ис­то­во за­билось от этой гиб­кой и теп­лой но­ши. Ли­цо ее бы­ло сов­сем близ­ко, он ви­дел сле­зы на ее ще­ках, чувс­тво­вал ее ды­хание и, бо­ясь при­жать к се­бе, нес на вы­тяну­тых ру­ках. А она в упор смот­ре­ла на не­го, и в ее глу­боких тем­ных гла­зах был мол­ча­ливый и не по­нят­ный для не­го страх.

- Пус­ти, - еще раз ти­хо поп­ро­сила она. - По­жалуй­ста.

Плуж­ни­ков опус­тил ее толь­ко воз­ле ды­ры. Ог­ля­нул­ся в пос­ледний раз, дей­стви­тель­но ус­лы­шал от­четли­вый шо­рох ша­гов, шеп­нул:

- Лезь.

Мир­ра за­меш­ка­лась, и он вов­ре­мя вспом­нил о ее про­тезе, по­нял, что она не смо­жет спрыг­нуть на пол там, под зем­лей, и ос­та­новил:

- Я пер­вым.

- Нет! - Ис­пу­галась она. - Нет, нет!

- Не бой­ся, ус­пе­ем!

Он сколь­знул в ды­ру, спрыг­нул на пол, поз­вал:

- Иди! Ско­рее!

Мир­ра сор­ва­лась на сколь­зких кир­пи­чах, но Плуж­ни­ков под­хва­тил ее, на се­кун­ду при­жал к се­бе. Она по­кор­но за­мер­ла, ут­кнув­шись ли­цом в его пле­чо, а по­том вдруг рва­нулась, от­тол­кну­ла его и быс­тро пош­ла по ко­ридо­ру, во­лоча но­гу. А он ос­тался в тем­но­те у ды­ры, но слу­шал не шу­мы на­вер­ху, а гул­кий стук собс­твен­но­го сер­дца. А ког­да вер­нулся в ка­земат, уже не ре­шал­ся за­гово­рить. Хо­тел этих раз­го­воров, удив­лялся сам се­бе и - не за­гова­ривал. И пря­тал гла­за. И все вре­мя чувс­тво­вал, что она - здесь, ря­дом, и что, кро­ме их дво­их, нет ни­кого во всем ми­ре.

Про­тиво­речи­вые чувс­тва стран­но пе­реп­ле­тались сей­час в нем. Го­речь от ги­бели те­ти Хрис­ти и Сте­пана Мат­ве­еви­ча и ти­хая ра­дость, что ря­дом - хруп­кая и без­за­щит­ная де­вуш­ка; не­нависть к нем­цам и стран­ное, нез­на­комое ощу­щение де­вичь­его теп­ла; уп­ря­мое же­лание унич­то­жать вра­га и тре­вож­ное соз­на­ние от­ветс­твен­ности за чу­жую жизнь - все это жи­ло в его ду­ше в пол­ной гар­мо­нии как еди­ное це­лое. Он ни­ког­да еще не ощу­щал се­бя та­ким силь­ным и та­ким сме­лым, и лишь од­но­го он не мог сей­час: не мог про­тянуть ру­ку и кос­нуть­ся де­вуш­ки. Очень хо­тел это­го и - не мог.

- Ешь, - ти­хо ска­зала она.

На­вер­ное, на­вер­ху уже заш­ло сол­нце, Они про­мол­ча­ли и про­голо­дали весь этот день. На­конец Мир­ра са­ма дос­та­ла еду и ска­зала пер­вое сло­во. Но ели они все-та­ки на раз­ных кон­цах сто­ла.

- Ты ло­жись, я не бу­ду спать.

- Я то­же не бу­ду, - пос­пешно ска­зала она.

- По­чему?

- Так.

- Крыс бо­ишь­ся? Не бой­ся, я их бу­ду от­го­нять.

- Ты каж­дую ночь ре­шил не спать? - Мир­ра вздох­ну­ла. - Не бес­по­кой­ся, я уже при­вык­ла.

- Зав­тра я раз­ве­даю до­рогу и от­ве­ду те­бя в го­род.

- А сам?

- А сам вер­нусь. Здесь - ору­жие, пат­ро­ны. Есть чем во­евать.

- Во­евать... - Она опять вздох­ну­ла. - Один про­тив всех? Ну, и что ты мо­жешь сде­лать один?

- По­бедить.

Плуж­ни­ков ска­зал это вдруг, не раз­ду­мывая, и сам уди­вил­ся, что ска­зал имен­но так. И пов­то­рил уп­ря­мо:

- По­бедить. По­тому что че­лове­ка нель­зя по­бедить, ес­ли он это­го не хо­чет. Убить мож­но, а по­бедить нель­зя. А фа­шис­ты - не лю­ди, зна­чит, я дол­жен по­бедить.

- За­путал­ся! - Она не­уве­рен­но зас­ме­ялась и тут же ис­пу­ган­но обор­ва­ла смех: та­ким не­умес­тным по­казал­ся он в этом тем­ном, мрач­ном и чад­ном ка­зема­те.

- А ведь это прав­да, что че­лове­ка нель­зя по­бедить, - мед­ленно пов­то­рил Плуж­ни­ков. - Раз­ве они по­беди­ли Сте­пана Мат­ве­еви­ча? Или Во­лодь­ку Де­нищи­ка? Или то­го фель­дше­ра в под­ва­ле: пом­нишь, я рас­ска­зывал те­бе? Нет, они их толь­ко уби­ли. Они их толь­ко уби­ли, по­нима­ешь? Все­го-нав­се­го уби­ли.

- Это­го дос­та­точ­но.

- Нет, я не о том. Вот Приж­ню­ка они дей­стви­тель­но уби­ли, нав­сегда уби­ли, хоть он и жи­вой. А че­лове­ка по­бедить не­воз­можно, да­же убив. Че­ловек вы­ше смер­ти. Вы­ше.

Плуж­ни­ков за­мол­чал, и Мир­ра то­же мол­ча­ла, по­нимая, что го­ворил он не для нее, а - для се­бя, и гор­дясь им. Гор­дясь и пу­га­ясь од­новре­мен­но, по­тому что единс­твен­ным вы­ходом, ко­торый он се­бе ос­тавлял, бы­ла ги­бель. Он сам сей­час убеж­дался в этом, он при­гова­ривал се­бя к ней ис­крен­не и взвол­но­ван­но, и, под­чи­ня­ясь не­понят­но­му ей са­мой при­казу, Мир­ра вста­ла, по­дош­ла к не­му, об­ня­ла за пле­чи. Она хо­тела быть ря­дом в эту ми­нуту, хо­тела раз­де­лить его судь­бу, хо­тела быть вмес­те и ин­стинктив­но чувс­тво­вала, что быть вмес­те - это прос­то при­кос­нуть­ся к не­му.

Но Плуж­ни­ков вдруг отс­тра­нил ее, встал и ото­шел на дру­гой ко­нец сто­ла. И ска­зал чу­жим го­лосом:

- Зав­тра раз­ве­даю до­рогу, а пос­ле­зав­тра ты уй­дешь.

Но Мир­ра и слы­шала и не слы­шала эти сло­ва. Все в ней ра­зом обор­ва­лось, по­тому что его по­веде­ние вновь на­пом­ни­ло ей, что она - ка­лека и что он не за­быва­ет и не мо­жет это­го за­быть. Чувс­тво страш­но­го оди­ночес­тва сно­ва об­ру­шилось на нее, она опус­ти­лась на скамью и зап­ла­кала горь­ко, по-дет­ски уро­нив го­лову на ру­ки.

- Ты что это? - удив­ленно спро­сил Плуж­ни­ков. - По­чему ты пла­чешь?

- Ос­тавь ме­ня, - гром­ко всхлип­нув, ска­зала она. - Ос­тавь и иди, ку­да хо­чешь. Толь­ко не на­до ме­ня жа­леть. Не на­до, не на­до!

Он не­уве­рен­но по­дошел к ней, пос­то­ял, не­уме­ло пог­ла­дил по го­лове. Как ма­лень­кую.

- Не тро­гай ме­ня! - Мир­ра рез­ко вста­ла, сбро­сив его ру­ку. - Я не ви­нова­та, что ока­залась здесь, не ви­нова­та, что ос­та­лась жи­ва, не ви­нова­та, что у ме­ня хро­мая но­га. Я ни в чем не ви­нова­та, и не смей ме­ня жа­леть!

От­тол­кнув его, она прош­ла в свой угол и нич­ком упа­ла на пос­тель. Плуж­ни­ков пос­то­ял, пос­лу­шал, как она всхли­пыва­ет, а по­том взял буш­лат стар­ши­ны и нак­рыл ее пле­чи. Она рез­ко по­вела ими и сбро­сила буш­лат, и он сно­ва нак­рыл ее, а она сно­ва сбро­сила, и он сно­ва нак­рыл. И Мир­ра боль­ше уже не сбра­сыва­ла буш­ла­та, а, жа­лоб­но всхлип­нув, съ­ежи­лась под ним и за­тих­ла. Плуж­ни­ков улыб­нулся, ото­шел к сто­лу и сел. Пос­лу­шал, как ти­хо ды­шит приг­ревша­яся Мир­ра, дос­тал из по­левой сум­ки схе­му кре­пос­ти, ко­торую по его прось­бе на­чер­тил как-то Сте­пан Мат­ве­евич, и при­нял­ся вни­матель­но изу­чать ее, со­об­ра­жая, как про­вес­ти зав­траш­нюю раз­ведку. И не за­метил, как уро­нил го­лову на стол.

- Ты прос­ти ме­ня, - ска­зала ут­ром Мир­ра.

- За что?

- Ну, за все. Что ре­вела и го­вори­ла глу­пос­ти. Боль­ше не бу­ду.

- Бу­дешь, - улыб­нулся он. - Обя­затель­но бу­дешь, по­тому что ты еще ма­лень­кая.

Неж­ность, ко­торая проз­ву­чала в его го­лосе, теп­лом отоз­ва­лась в ней, зах­лес­тну­ла, выз­ва­ла от­ветную неж­ность. Она уже под­ня­ла ру­ку, что­бы про­тянуть ему, что­бы при­кос­нуть­ся и при­лас­кать­ся, по­тому что сер­дце ее уже из­не­мога­ло без этой прос­той, ми­молет­ной, ни к че­му не обя­зыва­ющей лас­ки. Но она опять сдер­жа­ла се­бя и от­верну­лась, и он то­же от­вернул­ся и нах­му­рил­ся. А по­том он ушел, и она опять ти­хо зап­ла­кала, жа­лея его и се­бя и му­ча­ясь от этой жа­лос­ти.

То ли нем­цев на­пугал вче­раш­ний взрыв, то ли они к че­му-то го­тови­лись, но су­ети­лись се­год­ня ку­да боль­ше обыч­но­го. Воз­ле Те­рес­поль­ских во­рот ве­лись ра­боты по рас­чис­тке тер­ри­тории, пов­сю­ду хо­дили уси­лен­ные пат­ру­ли, а плен­ных, к ко­торым Плуж­ни­ков уже при­вык, не бы­ло ни вид­но, ни слыш­но. У тре­хароч­ных то­же что-то де­лали, от­ту­да до­летал шум мо­торов, и Плуж­ни­ков ре­шил проб­рать­ся в се­веро-за­пад­ную часть ци­таде­ли: пос­мотреть, нель­зя ли там пе­реп­ра­вить­ся че­рез Му­хавец и уй­ти за внеш­ние об­во­ды.

Он не имел пра­ва рис­ко­вать и по­это­му шел ос­то­рож­но, из­бе­гая от­кры­тых мест. Кое-где да­же полз, нес­мотря на то, что пат­ру­лей вид­но не бы­ло. Он не хо­тел се­год­ня ввя­зывать­ся в пе­рес­трел­ку и бе­гот­ню, он хо­тел толь­ко выс­мотреть щель, сквозь ко­торую ночью мож­но бы­ло бы прос­коль­знуть. Прос­коль­знуть, выр­вать­ся из кре­пос­ти, доб­рать­ся до пер­вых лю­дей и ос­та­вить у них де­вуш­ку.

Плуж­ни­ков яс­но по­нимал, что стар­ши­на был прав, за­вещав ему сде­лать это во что бы то ни ста­ло. По­нимал, де­лал для это­го все от не­го за­вися­щее, но втай­не бо­ял­ся да­же ду­мать о том вре­мени, ког­да ос­та­нет­ся один. Сов­сем один в раз­во­рочен­ной кре­пос­ти. Ко­неч­но, он мог бы уй­ти вмес­те с Мир­рой, раз­до­быть граж­дан­скую одеж­ду, по­пытать­ся ус­коль­знуть в ле­са, где поч­ти на­вер­ня­ка ос­та­лись от­бивши­еся от сво­их час­тей бой­цы и ко­ман­ди­ры Крас­ной Ар­мии. И это не бы­ло бы ни де­зер­тирс­твом, ни из­ме­ной при­казу: он не зна­чил­ся ни в ка­ких спис­ках, он был сво­бод­ным че­лове­ком, но имен­но эта сво­бода и зас­тавля­ла его са­мос­то­ятель­но при­нимать то ре­шение, ко­торое бы­ло на­ибо­лее це­лесо­об­разным с во­ен­ной точ­ки зре­ния. А с во­ен­ной точ­ки зре­ния са­мым ра­зум­ным бы­ло ос­та­вать­ся в кре­пос­ти, где бы­ли бо­еп­ри­пасы, еда и убе­жище. Здесь он мог во­евать, а не бе­гать по ле­сам, ко­торых не знал.

На­конец он дос­тиг под­ва­лов и про­бирал­ся сей­час по ним, ста­ра­ясь вый­ти на из­лу­чину Му­хав­ца. Там нем­цы, трак­то­ры ко­торых гро­хота­ли у тре­хароч­ных во­рот, не мог­ли его ви­деть, и он на­де­ял­ся по­доб­рать­ся к са­мой во­де и, мо­жет быть, пе­реп­ра­вить­ся на дру­гую сто­рону. А по­ка шел бес­ко­неч­ны­ми под­ва­лами, в ко­торые про­ника­ло дос­та­точ­но све­та сквозь мно­гочис­ленные про­ломы и ды­ры.

- Стой!

Плуж­ни­ков за­мер. Ок­рик проз­ву­чал так не­ожи­дан­но, что он да­же не со­об­ра­зил, что ско­ман­до­вали-то ему на чис­том рус­ском язы­ке. Но преж­де чем он ус­пел со­об­ра­зить, в грудь его упер­ся ав­то­мат.

- Бро­сай ору­жие.

- Ре­бята... - От вол­не­ния Плуж­ни­ков всхлип­нул. - Ре­бята, свои, ми­лые...

- Мы-то ми­лые, а ты ка­кой?

- Свой я, ре­бята, свой! Лей­те­нант Плуж­ни­ков... Ос­та­нови­ли его на пе­рехо­де в тя­желом под­валь­ном сум­ра­ке, ку­да шаг­нул он со све­та и где по­ка ни­чего не ви­дел, кро­ме не­яс­ной фи­гуры впе­реди. И еще кто-то сто­ял сза­ди в ни­ше, но то­го он во­об­ще не ви­дел, а толь­ко чувс­тво­вал, что там кто-то сто­ит,

- Лей­те­нант, го­воришь? А ну, ша­гай к све­ту, лей­те­нант.

- Ша­гаю, ша­гаю! - ра­дос­тно ска­зал Плуж­ни­ков. - Сколь­ко вас тут, ре­бята?

- Сей­час пос­чи­та­ем.

Их бы­ло двое: за­рос­ших по са­мые бро­ви, в рва­ных, гряз­ных ват­ни­ках. Пред­ста­вились:

- Сер­жант Не­бога­тов.

- Еф­рей­тор Клим­ков.

- Ка­кие пла­ны, лей­те­нант? - спро­сил Не­бога­тов пос­ле ко­рот­ко­го зна­комс­тва. - На­ши пла­ны - рвать в Бе­ловеж­скую пу­щу. Дав­но бы ту­да уш­ли, да пат­ро­нов нет: я те­бя на го­лом на­халь­стве ос­та­нав­ли­вал.

- Ну, для стра­ховоч­ки я за спи­ной сто­ял, - хму­ро ус­мехнул­ся Клим­ков. - А у ме­ня - но­жичек гит­ле­ров­ский.

На рем­не у не­го ви­сел длин­ный не­мец­кий кин­жал в чер­ных ко­жаных нож­нах.

- Вмес­те рвать бу­дем. - От ра­дос­ти, что встре­тил сво­их, Плуж­ни­ков сра­зу за­был о сво­ем ре­шении сра­жать­ся в кре­пос­ти до кон­ца. - Пат­ро­ны есть, ре­бята, че­го-че­го, а пат­ро­нов хва­та­ет. И еда име­ет­ся, кон­сервы...

- Кон­сервы? - не­довер­чи­во пе­рес­про­сил еф­рей­тор. - Ши­кар­но жи­вешь, лей­те­нант.

- Ве­ди спер­ва к кон­сервам, - ус­мехнул­ся сер­жант Не­бога­тов. - Уж и не пом­ню, ког­да ели-то в пос­ледний раз. Так, гры­зем че­го-то, как кры­сы.

Плуж­ни­ков про­вел их в свое под­зе­мелье крат­чай­шим пу­тем. По­казал ды­ру, ма­ло при­мет­ную для не­пос­вя­щен­ных, рас­ска­зал об ог­не­мет­ной ата­ке и ги­бели те­ти Хрис­ти. А про нем­ца, что на­вел на них ог­не­мет­чи­ков, рас­ска­зывать не стал: объ­яс­нять этим ожес­то­чен­ным, чер­ным от го­лода и ус­та­лос­ти лю­дям, по­чему он от­пустил тог­да плен­но­го, бы­ло бес­смыс­ленно.

- Мир­ра! - еще в под­зе­мелье зак­ри­чал Плуж­ни­ков. - Мир­ра, это мы, не бой­ся!

- Ка­кая еще Мир­ра! - нас­то­рожил­ся сер­жант. Он пер­вым про­лез в ка­земат, и не ус­пел еще Плуж­ни­ков с еф­рей­то­ром проб­рать­ся сле­дом, как он уже удив­ленно кри­чал:

- Мир­рочка, ты ли это? Гла­зам не ве­рю!

- Не­бога­тов?.. - ах­ну­ла Мир­ра. - То­ля Не­бога­тов? Жи­вой?

- Дох­лый, Мир­ра! - зас­ме­ял­ся сер­жант. - Коп­че­ный, су­шеный и вя­леный!

Сме­ясь от ра­дос­ти, Мир­ра та­щила на стол все, что прип­ря­тала. Плуж­ни­ков хо­тел бы­ло зап­ре­тить есть все под­ряд, но сер­жант за­верил, что нор­му они зна­ют. Не­бога­тов был очень ожив­лен, шу­тил с Мир­рой, а еф­рей­тор по­мал­ки­вал, пос­матри­вая на де­вуш­ку нас­то­рожен­но и, как по­каза­лось Плуж­ни­кову, нед­ру­желюб­но.

- Житье те­бе гут, лей­те­нант, пря­мо как бе­ловеж­ско­му зуб­ру.

Плуж­ни­ков не под­держал это­го раз­го­вора. Еф­рей­тор по­мол­чал, а по­том, ког­да Мир­ра отош­ла от сто­ла, спро­сил уг­рю­мо:

- Она что, то­же с на­ми пой­дет?

- Ко­неч­но! - с вы­зовом ска­зал Плуж­ни­ков. - Она хо­рошая дев­чонка, сме­лая. Толь­ко крыс бо­ит­ся!

Но Клим­ков не на­мерен был сво­дить раз­го­вор к шут­ке. Пе­рег­ля­нув­шись с Не­бога­товым, и, по то­му, как сер­жант опус­тил гла­за, Плуж­ни­ков по­нял, что в этой па­ре пер­венс­тво оп­ре­деля­ет­ся не во­ин­ски­ми зва­ни­ями.

- Хро­мая она.

- Ну, и что? Не нас­толь­ко уж она...

Плуж­ни­ков зап­нулся. От­ри­цать хро­моту Мир­ры бы­ло бес­смыс­ленно, но да­же ес­ли бы она бы­ла аб­со­лют­но здо­рова, хму­рый еф­рей­тор и тог­да бы от­ка­зал­ся взять ее с со­бой: это Плуж­ни­ков со­об­ра­зил сра­зу.

- Я и сам со­бирал­ся до­вес­ти ее до пер­вых до­мов...

- До пер­вой пу­ли! - жес­то­ко пе­ребил Клим­ков. - Где до­ма, там и нем­цы. Нам об­хо­дить до­ма нуж­но, да по­даль­ше, а не пе­реть к ним в во­ен­ной фор­ме.

- Стран­ный раз­го­вор! Не ос­тавлять же ее, прав­да?

- Пусть са­ма вы­бира­ет­ся. Толь­ко пос­ле нас, а то на пер­вом же доп­ро­се про­даст ни за по­нюш­ку. Че­го мол­чишь, сер­жант?

- Брать с со­бой нель­зя, - не­хотя ска­зал Не­бога­тов.

- А бро­сать мож­но? Я те­бя спра­шиваю, сер­жант: бро­сать мож­но?

В глу­боком пус­том под­ва­ле да­леко раз­но­сились зву­ки, и Мир­ра слы­шала каж­дое сло­во. Тем бо­лее, что те­перь они уже не сдер­жи­вались, за­были о ней, слов­но ре­шали сей­час не ее судь­бу, а что-то ку­да бо­лее важ­ное для них. Но для Мир­ры са­мым важ­ным бы­ла сей­час не ее судь­ба, хо­тя сер­дце ее за­мира­ло от ужа­са при од­ной мыс­ли, что они мо­гут уй­ти, ос­та­вив ее тут. И, нес­мотря на весь этот ужас, са­мым важ­ным для нее бы­ло, что от­ве­тит Плуж­ни­ков на все эти ар­гу­мен­ты. Съ­ежив­шись в са­мом даль­нем уг­лу ка­зема­та, где кры­сы дав­но уже не бо­ялись ни шу­мов, ни лю­дей, Мир­ра слу­шала те­перь толь­ко его, вос­при­нима­ла толь­ко его сло­ва, по­тому что то пре­датель­ство, на ко­торое его тол­ка­ли, бы­ло для нее ку­да страш­нее собс­твен­ной судь­бы.

- Ну, ты сам по­суди, лей­те­нант, ку­да нам та­кая обу­за? - приг­лу­шен­но го­ворил Не­бога­тов. - За внеш­ним об­во­дом - по­ле, там по-плас­тун­ски ки­ломет­ра два пол­зти при­дет­ся. Смо­жет она пол­зти?

- С хро­мой-то но­гой! - вста­вил еф­рей­тор.

- О чем вы го­вори­те! - гром­ко ска­зал Плуж­ни­ков, уже с тру­дом сдер­жи­вая гнев. - О се­бе вы все вре­мя го­вори­те, толь­ко о се­бе! О сво­ей шку­ре! А о ней? О ней по­думать вы спо­соб­ны?

- Тут ду­май, не ду­май...

- Нет, бу­дем ду­мать! Обя­заны ду­мать!

- Не по­дой­дешь ты к до­мам, - со вздо­хом ска­зал сер­жант. - Ну, ни­как не по­дой­дешь, по­нима­ешь? Со­вались мы, про­бова­ли: вез­де пат­ру­ли, вез­де ох­ра­на. Что ночью, что днем. До сих пор оцеп­ле­ние вок­руг кре­пос­ти дер­жат, до сих пор на­шего бра­та вы­лав­ли­ва­ют, а ты го­воришь: ду­мать.

- Мы - Крас­ная Ар­мия, - ти­хо ска­зал Плуж­ни­ков. - Мы - Крас­ная Ар­мия, это вы по­нима­ете?

- Крас­ная Ар­мия?.. - Еф­рей­тор гром­ко рас­сме­ял­ся. - Ты еще ком­со­мол вспом­ни, лей­те­нант!

- А я его не за­бывал! - крик­нул Плуж­ни­ков. - Вот он, би­лет, здесь, на сер­дце! Я его вмес­те с жизнью от­дам, толь­ко вмес­те с жизнью!

- Не­ту боль­ше Крас­ной Ар­мии! - за­орал Клим­ков, и неп­рочное пла­мя коп­ти­лок за­билось, за­мета­лось над сто­лом. - Не­ту Крас­ной Ар­мии, не­ту ни­како­го ком­со­мола! Не­ту!

- Мол­чать!

Ста­ло вдруг ти­хо. Не­бога­тов ус­мехнул­ся.

- Ко­ман­ду­ешь?

- Не ко­ман­дую, а при­казы­ваю, - сдер­жи­ва­ясь, нег­ромко ска­зал Плуж­ни­ков. - Как стар­ший по зва­нию, При­казы­ваю про­вес­ти раз­ведку, най­ти воз­можность проб­рать­ся в го­род и дос­та­вить ту­да де­вуш­ку. А по­том бу­дем ду­мать о собс­твен­ной шку­ре.

- Та­кой, зна­чит, раз­го­вор? - про­дол­жая улы­бать­ся, спро­сил Не­бога­тов. - А ес­ли не под­чи­ним­ся? До­ложишь по ко­ман­де? Ра­порт на­пишешь?

- По­дож­ди, То­ля, - пе­ребил Клим­ков, - Глу­по ссо­рить­ся: нуж­ны ведь друг дру­гу.

- А мы не ссо­рим­ся...

- Бли­жай­шая за­дача: пе­реп­ра­вить Мир­ру в го­род. Все ос­таль­ное - по­том.

- Не пой­му, кто ты: ду­рак или кон­ту­женый?

- Ти­хо, То­ля! - еф­рей­тор пе­рег­нулся че­рез стол. - На кой хрен те­бе эта ка­лека, лей­те­нант? Бы­ла бы де­ваха сто­ящая, я бы еще по­нял: жал­ко то­вар. А эту кол­че­ногую...

За­рос­шее ли­цо бы­ло сов­сем ря­дом, и Плуж­ни­ков ко­рот­ко, не за­махи­ва­ясь, уда­рил его ку­лаком. Еф­рей­тор от­пря­нул, ру­ка его мет­ну­лась к ру­ко­ят­ке кин­жа­ла. Плуж­ни­ков схва­тил ав­то­мат, рыв­ком взвел зат­вор:

- Ру­ки на стол!

Еф­рей­тор мед­ленно от­пустил ру­ко­ять, сел, по­ложил пе­ред со­бой боль­шие жи­лис­тые ру­ки. Плуж­ни­ков знал, что дис­ки их ав­то­матов пус­ты, но их бы­ло двое, а он - один.

- Сво­лочь, - тя­жело ды­ша, ска­зал Клим­ков. - Дерь­мо ты, лей­те­нант. Око­пал­ся тут с ба­бой... Вой­ну пе­режи­да­ешь?

- Вы­ходи по од­но­му че­рез лаз, - рез­ко ско­ман­до­вал Плуж­ни­ков. - Пре­дуп­реждаю, что не шу­чу: ав­то­мат у ме­ня за­ряжен.

Он по­вел ство­лом в сто­рону за­вален­но­го вы­хода, ко­рот­ко на­жал на спуск. Су­хие выс­тре­лы ог­лу­шитель­но прог­ре­мели в ка­зема­те. Не­бога­тов и Клим­ков вста­ли.

- Мы не мо­жем уй­ти без ору­жия, - ти­хо ска­зал Не­бога­тов.

- Бе­рите свои ав­то­маты. 

Они мол­ча под­ня­ли пус­тые ППШ. Клим­ков пер­вым по­дошел к ла­зу, по­топ­тался, хо­тел что-то ска­зать, но не ска­зал и вы­лез из ка­зема­та.

- Вы­ход на­верх, - нап­ра­во, в са­мом кон­це, - ска­зал Плуж­ни­ков сер­жанту.

Сер­жант мол­ча кив­нул. Он сто­ял у са­мого ла­за, но ухо­дить по­ка мед­лил,

- Ну, че­го зас­трял? Кон­чи­лись на­ши раз­го­воры.

- Ты обе­щал пат­ро­нов, лей­те­нант. Дай пат­ро­нов, и мы этой же ночью уй­дем из кре­пос­ти. Плуж­ни­ков мол­чал.

- Будь че­лове­ком, лей­те­нант, - умо­ля­юще ска­зал Не­бога­тов. - Мы же сдох­нем здесь без пат­ро­нов.

Плуж­ни­ков про­шел в тем­но­ту, но­гой прид­ви­нул к сер­жанту не­поча­тую цин­ку. Ме­талл нес­терпи­мо рез­ко прос­кри­пел по кир­пично­му по­лу.

- Спа­сибо, - Не­бога­тов под­нял ящик, - Мы уй­дем этой ночью, сло­во даю. А толь­ко ты все рав­но ду­рак, лей­те­нант.

И ныр­нул в лаз.

Плуж­ни­ков ма­шиналь­но пос­та­вил ав­то­мат на пре­дох­ра­нитель, су­нул его на обыч­ное мес­то - он всег­да ос­тавлял его воз­ле ла­за, вер­нулся к сто­лу и тя­жело опус­тился на скамью. Он не ду­мал, что Клим­ков и Не­бога­тов, за­рядив в под­зе­мелье ору­жие, вор­вутся в ка­земат, но на ду­ше его бы­ло тя­жело. Не­дав­няя и та­кая яр­кая ра­дость от не­ожи­дан­ной встре­чи сме­нилась ту­пым от­ча­яни­ем, и пе­реход этот был столь вне­запен, что Плуж­ни­ков вдруг слов­но обес­си­лел. Слов­но эти двое ук­ра­ли, выр­ва­ли из не­го и унес­ли с со­бой часть его ве­ры, и эта по­теря бы­ла ощу­тима до но­ющей фи­зичес­кой бо­ли. Гнев его про­шел, ос­та­лась смут­ная, гне­тущая пус­то­та и эта но­ющая боль в сер­дце.

Кто-то по­рывис­то вздох­нул. Он под­нял го­лову: ря­дом сто­яла Мир­ра.

- Уш­ли, - вздох­нул он. - Я пат­ро­нов им дал. Хо­тят этой ночью из кре­пос­ти выр­вать­ся.

- Я не мо­гу стать на ко­лени, - дро­жащим, слов­но на­тяну­тым го­лосом вдруг ска­зала она. - Я не мо­гу стать на ко­лени, по­тому что у ме­ня про­тез. Но я ста­ну, ког­да сни­му его. Я ста­ну на ко­лени, я...

Ры­дания пе­рех­ва­тили гор­ло, и она за­мол­ча­ла. Сто­яла ря­дом, тис­кая у гру­ди ру­ки, ку­сала пры­га­ющие гу­бы, а по ли­цу тек­ли сле­зы. Он про­тянул ру­ку, что­бы вы­тереть их, а она схва­тила эту ру­ку и на­чала ис­ступ­ленно це­ловать ее. Он ис­пу­ган­но рва­нул­ся, но она не от­пусти­ла, а креп­ко, дву­мя ру­ками при­жала к гру­ди. Как тог­да, в под­зе­мелье, толь­ко тог­да эта его ру­ка дер­жа­ла взве­ден­ный пис­то­лет.

- Я бо­ялась, я так бо­ялась.

- Что уй­ду с ни­ми?

- Нет, не это са­мое страш­ное. Я бо­ялась ус­лы­шать, что ты - не та­кой.

- Ка­кой - не та­кой?

- Не тот, ко­го я люб­лю, Мол­чи, по­жалуй­ста, мол­чи! Я пом­ню, ка­кая я, не ду­май, что я мо­гу за­быть это. Ме­ня всю жизнь жа­лели: и де­ти и взрос­лые - все жа­лели! Но ког­да жа­ле­ют, от­да­ют по­лови­ну, по­нима­ешь? А ты, ты ос­тался из-за ме­ня, ты прог­нал этих, ты не бро­сил ме­ня, не ос­та­вил тут, не от­пра­вил к нем­цам, как они те­бе пред­ла­гали! Я же слы­шала все, каж­дое сло­во слы­шала!

Она креп­ко при­жима­ла к гру­ди его ру­ку, пла­кала и го­вори­ла, го­вори­ла, дро­жа, как в оз­но­бе. Все вдруг рух­ну­ло для нее: и при­выч­ная нас­то­рожен­ная пуг­ли­вость, и ро­бость, и зас­тенчи­вость. Го­рячая бла­годар­ность слов­но рас­то­пила все око­вы, ис­крен­нее чувс­тво люб­ви и неж­ности за­топи­ло ее, зас­та­вив за­быть обо всем, и она спе­шила рас­ска­зать ему об этом, из­лить всю се­бя, ни на что, не рас­счи­тывая и ни на что не на­де­ясь.

- Я же ни­ког­да, ни­ког­да в жиз­ни и по­меч­тать-то, не сме­ла, что мо­гу по­любить! Мне же с детс­тва, с са­мого детс­тва все-все толь­ко од­но и твер­ди­ли, что я - ка­лека, что я нес­час­тная, что я не та­кая, как ос­таль­ные де­воч­ки. Да­же ма­ма об этом го­вори­ла, по­тому что жа­лела ме­ня и хо­тела, что­бы я при­вык­ла к то­му, что я - та­кая, при­вык­ла и не стра­дала бы боль­ше. И я уже при­вык­ла, сов­сем при­вык­ла, и по­это­му с де­воч­ка­ми не дру­жила, а толь­ко с маль­чиш­ка­ми. Де­воч­ки ведь про лю­бовь всег­да го­ворят и пла­ны вся­кие стро­ят, а я что мог­ла пос­тро­ить, о чем по­меч­тать? Я, мо­жет быть, глу­пос­ти сей­час го­ворю и да­же, на­вер­ное, глу­пос­ти, но ты ведь все по­нима­ешь, прав­да? Я прос­то не мо­гу мол­чать, я бо­юсь за­мол­чать, по­тому что тог­да, ког­да я за­мол­чу, нач­нешь го­ворить ты и ска­жешь, что я - ду­ра на­битая, что наш­ла вре­мя влюб­лять­ся. А раз­ве мы ви­нова­ты, что вре­мя та­кое, раз­ве мы ви­нова­ты? Я бо­юсь за­мол­чать, Ко­ля, а у ме­ня уже нет сил го­ворить. Сил нет, а я бо­юсь, бо­юсь в ти­шине ос­тать­ся, бо­юсь то­го, что ты ска­жешь сей­час...

Плуж­ни­ков об­нял ее, неж­но и бе­реж­но по­цело­вал в дро­жав­шие рас­пухшие гу­бы. И по­чувс­тво­вал кровь.

- Это я гу­бы грыз­ла, что­бы не зак­ри­чать. Ког­да они уго­вари­вали те­бя.

- Боль­но?

- Ме­ня ник­то ни­ког­да не це­ловал. А на­вер­ху - вой­на. А я та­кая счас­тли­вая, та­кая счас­тли­вая, что у ме­ня сер­дце сей­час ра­зор­вется. - Мир­ра приль­ну­ла к не­му, го­вори­ла еле слыш­но, поч­ти без­звуч­но. - Ты боль­ше не си­ди по но­чам за сто­лом, лад­но? Ты ло­жись, а я ря­дом ся­ду и всю ночь бу­ду от­го­нять от те­бя крыс. Всю ночь и всю жизнь, Ко­ля, ка­кая нам ос­та­лась...