В списках не значился

- Ста­ло быть, снял ты Фе­дор­чу­ка, - вздох­нул Сте­пан Мат­ве­евич. - А пар­нишку жал­ко. Про­падет пар­нишка, то­варищ лей­те­нант, боль­но уж с детс­тва он на­пуган­ный.

Ти­хого Ва­сю Вол­ко­ва вспом­ни­ли еще нес­коль­ко раз, а о Фе­дор­чу­ке боль­ше не го­вори­ли. Слов­но не бы­ло его, слов­но не ел он за этим сто­лом и не спал в со­сед­нем уг­лу. Толь­ко Мир­ра спро­сила, ког­да ос­та­лись од­ни:

- Зас­тре­лил?

Она с за­пин­кой, с тру­дом про­из­несла это сло­во. Оно бы­ло чу­жим, не из то­го оби­хода, ко­торый сло­жил­ся в ее семье. Там го­вори­ли о де­тях и хле­бе, о ра­боте и ус­та­лос­ти, о дро­вах и о кар­тошке. И еще - о бо­лез­нях, ко­торых всег­да хва­тало.

- Зас­тре­лил?

Плуж­ни­ков кив­нул. Он по­нимал, что она спра­шива­ет, жа­лея его, а не Фе­дор­чу­ка. Жа­лея и ужа­са­ясь тя­жес­ти со­вер­шенно­го, хо­тя сам он не чувс­тво­вал ни­какой тя­жес­ти: толь­ко ус­та­лость.

- Бо­же мой! - вздох­ну­ла Мир­ра. - Бо­же мой, твои де­ти схо­дят с ума!

Она ска­зала это по-взрос­ло­му, горь­ко и спо­кой­но. И так же по-взрос­ло­му спо­кой­но при­тяну­ла к се­бе его го­лову и триж­ды по­цело­вала: в лоб и в оба гла­за.

- Я возь­му твое го­ре, я возь­му твои бо­лез­ни, я возь­му твои нес­частья.

Так го­вори­ла ее ма­ма, ког­да за­боле­вал кто-ли­бо из де­тей. А де­тей бы­ло мно­го, очень мно­го веч­но го­лод­ных де­тей, и ма­ма не зна­ла ни сво­его го­ря, ни сво­их бо­лез­ней: ей хва­тало чу­жих хво­роб и чу­жого го­ря. Но всех сво­их де­вочек она учи­ла сна­чала ду­мать не о сво­их бе­дах. И Мир­рочку то­же, хо­тя всег­да взды­хала при этом:

- А те­бе век за чу­жих бо­леть: сво­их не бу­дет, до­чень­ка.

Мир­ра с детс­тва свык­лась с мыслью, что ей суж­де­но ид­ти в нянь­ки к бо­лее счас­тли­вым сес­трам. Свык­лась и уже не го­рева­ла, по­тому что ее осо­бое по­ложе­ние - по­ложе­ние увеч­ной, на ко­торую ник­то не по­зарит­ся, - то­же име­ло свои пре­иму­щес­тва и, преж­де все­го - сво­боду.

А те­тя Хрис­тя все бро­дила по под­ва­лу и пе­рес­чи­тыва­ла из­гры­зен­ные кры­сами су­хари. И шеп­та­ла при этом:

- Дво­их не­ту. Дво­их не­ту. Дво­их не­ту. В пос­леднее вре­мя она хо­дила с тру­дом. В под­зе­мель­ях бы­ло прох­ладно, у те­ти Хрис­ти отек­ли но­ги, да и са­ма она без сол­нца, дви­жения и све­жего воз­ду­ха ста­ла рых­лой, пло­хо спа­ла и за­дыха­лась. Она чувс­тво­вала, что здо­ровье ее вдруг над­ло­милось, по­нима­ла, что с каж­дым днем ей бу­дет все ху­же и ху­же, и втай­не ре­шила уй­ти. И пла­кала по но­чам, жа­лея не се­бя, а де­вуш­ку, ко­торая вско­ре дол­жна бы­ла ос­тать­ся од­на. Без ма­терин­ской ру­ки и жен­ско­го со­вета.

Она и са­ма бы­ла оди­нокой. Трое ее де­тей по­мер­ли еще во мла­ден­чес­тве, муж у­ехал на за­работ­ки, да так и сги­нул, дом отоб­ра­ли за дол­ги, и те­тя Хрис­тя, спа­са­ясь от го­лода, пе­реб­ра­лась в Брест. Слу­жила в прис­лу­гах, пе­реби­валась кое-как, по­ка не приш­ла Крас­ная Ар­мия. Эта Крас­ная Ар­мия - ве­селая, щед­рая и доб­рая - впер­вые в жиз­ни да­ла те­те Хрис­те пос­то­ян­ную ра­боту, дос­та­ток, то­вари­щей и ком­на­ту по уп­лотне­нию.

- То - божье вой­ско, - важ­но по­яс­ни­ла те­тя Хрис­тя неп­ри­выч­но ти­хому брест­ско­му рын­ку, - Мо­литесь, Па­нове.

Са­ма она дав­но не мо­лилась не по­тому, что не ве­рила, а по­тому, что оби­делась. Оби­делась на ве­ликую нес­пра­вед­ли­вость, ли­шив­шую ее де­тей и му­жа, и ра­зом прек­ра­тила вся­кое об­ще­ние с не­беса­ми. И да­же сей­час, ког­да ей бы­ло очень пло­хо, она изо всех сил сдер­жи­вала се­бя, хо­тя ей очень хо­телось по­молить­ся и за Крас­ную Ар­мию, и за мо­лодень­ко­го лей­те­нан­та, и за де­воч­ку, ко­торую так жес­то­ко оби­дел ее собс­твен­ный ев­рей­ский бог. Она бы­ла пе­репол­не­на эти­ми мыс­ля­ми, внут­ренней борь­бой и ожи­дани­ем близ­ко­го кон­ца. И все де­лала по мно­голет­ней при­выч­ке к тру­ду и по­ряд­ку, не прис­лу­шива­ясь бо­лее к раз­го­ворам в ка­зема­те.

- Счи­та­ете, дру­гой не­мец при­шел?

От пос­то­ян­но­го хо­лода у стар­ши­ны нес­терпи­мо ны­ла прос­тре­лен­ная но­га. Она рас­пухла и го­рела неп­рестан­но, но об этом Сте­пан Мат­ве­евич ни­кому не го­ворил. Он уп­ря­мо ве­рил в собс­твен­ное здо­ровье, а пос­коль­ку кость у не­го бы­ла це­ла, то дыр­ка обя­зана бы­ла за­рас­ти са­ма со­бой.

- А по­чему они за мной не по­бежа­ли? - раз­мышлял Плуж­ни­ков. - Всег­да бе­гали, а тут - вы­пус­ти­ли, По­чему?

- А мог­ли и не ме­нять нем­цев, - ска­зал стар­ши­на, по­думав. - Мог­ли при­каз им та­кой дать, чтоб в под­ва­лы не со­вались.

- Мог­ли, - вздох­нул Плуж­ни­ков. - Толь­ко я знать дол­жен. Все о них знать.

Пе­редох­нув, он опять выс­коль­знул на­верх ис­кать та­инс­твен­но про­пав­ше­го Вол­ко­ва. Вновь пол­зал, за­дыха­ясь от пы­ли, труп­но­го смра­да, звал, вслу­шивал­ся. От­ве­та не бы­ло.

Встре­ча про­изош­ла не­ожи­дан­но. Два нем­ца, мир­но раз­го­вари­вая, выш­ли на не­го из-за уце­лев­шей сте­ны. Ка­раби­ны ви­сели за пле­чами, но да­же ес­ли бы они дер­жа­ли их в ру­ках, Плуж­ни­ков и тог­да ус­пел бы выс­тре­лить пер­вым. Он уже вы­рабо­тал в се­бе мол­ни­енос­ную ре­ак­цию, и толь­ко она до сих пор спа­сала его.

А вто­рого нем­ца спас­ла слу­чай­ность, ко­торая рань­ше сто­ила бы Плуж­ни­кову жиз­ни. Его ав­то­мат вы­пус­тил ко­рот­кую оче­редь, пер­вый не­мец рух­нул на кир­пи­чи, и пат­рон пе­реко­сило при по­даче. По­ка Плуж­ни­ков су­дорож­но дер­гал зат­вор, вто­рой не­мец мог бы дав­но при­кон­чить его или убе­жать, но вмес­то это­го он упал на ко­лени. И по­кор­но ждал, по­ка Плуж­ни­ков вы­шибет зас­тряв­ший пат­рон.

Сол­нце дав­но уже се­ло, но бы­ло еще свет­ло: эти нем­цы при­поз­дни­лись что-то се­год­ня и не ус­пе­ли вов­ре­мя по­кинуть мер­твый, пе­репа­хан­ный сна­ряда­ми двор. Не ус­пе­ли, и те­перь уже один пе­рес­тал вздра­гивать, а вто­рой сто­ял пе­ред Плуж­ни­ковым на ко­ленях, скло­нив го­лову. И мол­чал.

И Плуж­ни­ков мол­чал то­же. Он уже по­нял, что не смо­жет зас­тре­лить став­ше­го на ко­лени про­тив­ни­ка, но что-то ме­шало ему вдруг по­вер­нуть­ся и ис­чезнуть в раз­ва­линах. Ме­шал все тот же воп­рос, ко­торый за­нимал его не мень­ше, чем про­пав­ший бо­ец: по­чему нем­цы ста­ли та­кими, как вот этот, пос­лушно рух­нувший на ко­лени. Он не счи­тал свою вой­ну за­кон­ченной, и по­это­му ему не­об­хо­димо бы­ло знать о вра­ге все. А от­вет - не пред­по­ложе­ния, не до­мыс­лы, а точ­ный, ре­аль­ный от­вет! - от­вет этот сто­ял сей­час пе­ред ним, ожи­дая смер­ти.

- Комм, - ска­зал он, ука­зав ав­то­матом, ку­да сле­дова­ло ид­ти.

Не­мец что-то го­ворил по до­роге, час­то ог­ля­дыва­ясь, но Плуж­ни­кову не­ког­да бы­ло при­поми­нать не­мец­кие сло­ва. Он гнал плен­но­го к ды­ре крат­чай­шим пу­тем, ожи­дая стрель­бы, прес­ле­дова­ния, ок­ри­ков. И не­мец, приг­нувшись, ры­сил впе­реди, зат­равлен­но втя­нув го­лову в уз­кие штат­ские пле­чи.

Так они пе­ребе­жали че­рез двор, проб­ра­лись в под­зе­мелья, и не­мец пер­вым влез в тус­кло ос­ве­щен­ный ка­земат. И здесь вдруг за­мол­чал, уви­дев бо­рода­того стар­ши­ну и двух жен­щин у длин­но­го до­щато­го сто­ла. И они то­же мол­ча­ли, удив­ленно гля­дя на су­туло­го, нас­мерть пе­репу­ган­но­го и да­леко не мо­лодо­го вра­га.

- «Язы­ка» до­был, - ска­зал Плуж­ни­ков и с маль­чи­шес­ким тор­жес­твом пог­ля­дел на Мир­ру. - Вот сей­час все за­гад­ки и вы­яс­ним, Сте­пан Мат­ве­евич.

Не­мец опять за­гово­рил гром­ким пла­чущим го­лосом, зах­ле­быва­ясь и гло­тая сло­ва. Про­тяги­вая впе­ред дро­жав­шие ру­ки, по­казы­вая ла­дони то стар­ши­не, то Плуж­ни­кову.

- Ни­чего не по­нимаю, - рас­те­рян­но ска­зал Плуж­ни­ков. - Та­рах­тит.

- Ра­бочий он, - со­об­ра­зил стар­ши­на, - Ви­дите, ру­ки по­казы­ва­ет?

- Лян­гзам, - ска­зал Плуж­ни­ков. - Бит­те, лян­гзам. Он нап­ря­жен­но при­поми­нал не­мец­кие фра­зы, но вспо­мина­лись толь­ко от­дель­ные сло­ва. Не­мец, пос­пешно по­кивал, вы­гово­рил нес­коль­ко фраз мед­ленно и ста­ратель­но, но вдруг, всхлип­нув, вновь сор­вался на ли­хора­доч­ную ско­рого­вор­ку.

- Ис­пу­ган­ный че­ловек, - вздох­ну­ла те­тя Хрис­тя. - Дрож­мя дро­жит.

- Он го­ворит, что он не сол­дат, - ска­зала вдруг Мир­ра. - Он - ох­ранник.

- По­нима­ешь по-их­не­му? - уди­вил­ся Сте­пан Мат­ве­евич.

- Нем­но­жеч­ко.

- То есть как так - не сол­дат? - нах­му­рил­ся Плуж­ни­ков. - А что он в на­шей кре­пос­ти де­ла­ет?

- Нихт золь­дат! - зак­ри­чал не­мец. - Нихт золь­дат, нихт вер­махт!

- Де­ла, - оза­дачен­но про­тянул стар­ши­на. - Мо­жет, он на­ших плен­ных ох­ра­ня­ет?

Мир­ра пе­реве­ла воп­рос. Не­мец слу­шал, час­то ки­вая, и раз­ра­зил­ся длин­ной ти­радой, как толь­ко она за­мол­ча­ла.

- Плен­ных ох­ра­ня­ют дру­гие, - не очень уве­рен­но пе­рево­дила де­вуш­ка. - Им при­каза­но ох­ра­нять вхо­ды и вы­ходы из кре­пос­ти. Они - ка­ра­уль­ная ко­ман­да. Он - нас­то­ящий не­мец, а кре­пость­ штур­мо­вали авс­три­яки из со­рок пя­той ди­визии, зем­ля­ки са­мого фю­рера. А он - ра­бочий, мо­били­зован в ап­ре­ле...

- Я же го­ворил, что ра­бочий! - с удо­воль­стви­ем от­ме­тил стар­ши­на.

- Как же он - ра­бочий, про­лета­рий, - как он мог про­тив нас... - Плуж­ни­ков за­мол­чал, мах­нул ру­кой. - Лад­но, об этом не спра­шивай. Спро­си, есть ли в кре­пос­ти бо­евые час­ти или их уже от­ве­ли.

- А как по-не­мец­ки бо­евые час­ти?

- Ну, не знаю... Спро­си, есть ли сол­да­ты? Мед­ленно, под­би­рая сло­ва, Мир­ра на­чала пе­рево­дить, Не­мец слу­шал, от ста­рания све­сив го­лову. Нес­коль­ко раз уточ­нил, что-то пе­рес­про­сив, а по­том опять за­час­тил, за­тара­торил, то, ты­ча се­бе в грудь, то, изоб­ра­жая ав­то­мат­чи­ка: «ту-ту-ту!..»

- В кре­пос­ти ос­та­лись нас­то­ящие сол­да­ты: са­перы, ав­то­мат­чи­ки, ог­не­мет­чи­ки. Их вы­зыва­ют, ког­да об­на­ружи­ва­ют рус­ских: та­ков при­каз. Но он - не сол­дат, он - ка­ра­уль­ная служ­ба, он ни ра­зу не стре­лял по лю­дям.

Не­мец опять что-то за­тара­торил, за­махал ру­ками. По­том вдруг тор­жес­твен­но пог­ро­зил паль­цем Хрис­ти­не Янов­не и не­тороп­ли­во, важ­но дос­тал из кар­ма­на чер­ный па­кет, скле­ен­ный из ав­то­мобиль­ной ре­зины. Вы­тащил из па­кета че­тыре фо­тог­ра­фии и по­ложил на стол.

- Де­ти, - вздох­ну­ла те­тя Хрис­тя. - Де­тишек сво­их ка­жет.

- Кин­дер! - крик­нул не­мец. - Майн кин­дер! Драй! И гор­до ты­кал паль­цем в не­казис­тую уз­кую грудь: ру­ки его боль­ше не дро­жали.

Мир­ра и те­тя Хрис­тя рас­смат­ри­вали фо­тог­ра­фии, расс­пра­шива­ли плен­но­го о чем-то важ­ном, по-жен­ски бес­толко­во под­робном и доб­ром. О де­тях, бу­лоч­ках, здо­ровье, школь­ных от­метках, прос­ту­дах, зав­тра­ках, кур­точках. Муж­чи­ны си­дели в сто­роне и ду­мали, что бу­дет по­том, ког­да при­дет­ся кон­чить этот доб­ро­сосед­ский раз­го­вор. И стар­ши­на ска­зал, не гля­дя:

- При­дет­ся вам, то­варищ лей­те­нант: мне с но­гой труд­но. А от­пустить опас­но: до­рогу к нам зна­ет.

Плуж­ни­ков кив­нул. Сер­дце его вдруг за­ныло, за­ныло тя­жело и без­на­деж­но, и он впер­вые ос­тро по­жалел, что не прис­тре­лил это­го нем­ца сра­зу, как толь­ко пе­реза­рядил ав­то­мат. Мысль эта выз­ва­ла в нем фи­зичес­кую дур­но­ту: да­же сей­час он не го­дил­ся в па­лачи.

- Ты уж из­ви­ни, - ви­нова­то ска­зал стар­ши­на. - Но­га, по­нима­ешь...

- По­нимаю, по­нимаю! - слиш­ком то­роп­ли­во пе­ребил Плуж­ни­ков. - Пат­рон у ме­ня пе­реко­сило... Он рез­ко обор­вал, под­нялся, взял ав­то­мат:

- Комм!

Да­же при чад­ном све­те жи­рови­ков бы­ло вид­но, как по­серел не­мец. По­серел, ссу­тулил­ся еще боль­ше и стал су­ет­ли­во со­бирать фо­тог­ра­фии. А ру­ки не слу­шались, дро­жали, паль­цы не гну­лись, и фо­тог­ра­фии все вре­мя выс­каль­зы­вали на стол.

- Фор­вертс! - крик­нул Плуж­ни­ков, взво­дя ав­то­мат. Он чувс­тво­вал, что еще мгно­вение - и ре­шимость ос­та­вит его. Он уже не мог смот­реть на эти су­ет­ли­вые, дро­жащие ру­ки.

- Фор­вертс!

Не­мец, по­шаты­ва­ясь, пос­то­ял у сто­ла и мед­ленно по­шел к ла­зу.

- Кар­точки свои за­был! - вспо­лоши­лась те­тя Хрис­тя, - Обож­ди.

Пе­рева­лива­ясь на рас­пухших но­гах, она дог­на­ла нем­ца и са­ма за­тол­ка­ла фо­тог­ра­фии в кар­ман его мун­ди­ра. Не­мец сто­ял, по­качи­ва­ясь, ту­по гля­дя пе­ред со­бой.

- Комм! - Плуж­ни­ков тол­кнул плен­но­го ду­лом ав­то­мата.

Они оба зна­ли, что им пред­сто­ит. Не­мец брел, тя­жело во­лоча но­ги, тря­сущи­мися ру­ками все, оби­рая и оби­рая по­лы мя­того мун­ди­ра. Спи­на его вдруг на­чала по­теть, по мун­ди­ру по­пол­зло тем­ное пят­но, и дур­нотный за­пах смер­тно­го по­та шлей­фом во­лочил­ся сза­ди.

А Плуж­ни­кову пред­сто­яло убить его. Вы­вес­ти на­верх и в упор ша­рах­нуть из ав­то­мата в эту вдруг вспо­тев­шую су­тулую спи­ну. Спи­ну, ко­торая прик­ры­вала тро­их де­тей. Ко­неч­но же, этот не­мец не хо­тел во­евать, ко­неч­но же, не сво­ей охо­той заб­рел он в эти страш­ные раз­ва­лины, про­пах­шие ды­мом, ко­потью и че­лове­чес­кой гнилью. Ко­неч­но, нет. Плуж­ни­ков все это по­нимал и, по­нимая, бес­по­щад­но гнал впе­ред:

- Шнель! Шнель!

Не обо­рачи­ва­ясь, он знал, что Мир­ра идет сле­дом, при­падая на боль­ную но­гу. Идет, что­бы ему не бы­ло труд­но од­но­му, ког­да он вы­пол­нит то, что обя­зан вы­пол­нить. Он сде­ла­ет это на­вер­ху, вер­нется сю­да и здесь, в тем­но­те, они встре­тят­ся. Хо­рошо, что в тем­но­те: он не уви­дит ее глаз. Она прос­то что-ни­будь ска­жет ему. Что-ни­будь, что­бы не бы­ло так му­тор­но на ду­ше.

- Ну, лезь же ты!

Не­мец ни­как не мог про­лезть в ды­ру. Ос­ла­бев­шие ру­ки сры­вались с кир­пи­чей, он ска­тывал­ся на­зад, на Плуж­ни­кова, со­пя и всхли­пывая. От не­го дур­но пах­ло: да­же Плуж­ни­ков, при­тер­певший­ся к во­ни, с тру­дом вы­носил этот за­пах - за­пах смер­ти в еще жи­вом су­щес­тве.

- Лезь!..

Он все-та­ки вы­пих­нул его на­верх. Не­мец сде­лал шаг, но­ги его под­ло­мились, и он упал на ко­лени. Плуж­ни­ков ткнул его ду­лом ав­то­мата, не­мец мяг­ко пе­рева­лил­ся на бок и, скор­чившись, за­мер.

Мир­ра сто­яла в под­зе­мелье, смот­ре­ла на уже не ви­димую в тем­но­те ды­ру и с ужа­сом жда­ла выс­тре­ла. А выс­тре­лов все не бы­ло и не бы­ло.

В ды­ре за­шур­ша­ло, и свер­ху спрыг­нул Плуж­ни­ков. И сра­зу по­чувс­тво­вал, что она сто­ит ря­дом.

- Зна­ешь, ока­зыва­ет­ся, я не мо­гу выс­тре­лить в че­лове­ка.

Прох­ладные ру­ки на­щупа­ли его го­лову, при­тяну­ли к се­бе. Ще­кой он ощу­тил ее ще­ку: она бы­ла мок­рой от слез.

- За что нам это? За что, ну за что? Что мы сде­лали пло­хого? Мы же сде­лать ни­чего еще не ус­пе­ли, ни­чего!

Она пла­кала, при­жима­ясь к не­му ли­цом. Плуж­ни­ков не­уме­ло пог­ла­дил ее ху­день­кие пле­чи.

- Ну, что ты, сес­трен­ка? За­чем?

- Я бо­ялась. Бо­ялась, что ты зас­тре­лишь это­го ста­рика. - Она вдруг креп­ко об­ня­ла его, нес­коль­ко раз то­роп­ли­во по­цело­вала. - Спа­сибо те­бе, спа­сибо, спа­сибо. А им не го­вори: пусть это бу­дет на­ша тай­на. Ну, как буд­то ты для ме­ня это сде­лал, лад­но?

Он хо­тел ска­зать, что дей­стви­тель­но сде­лал это для нее, но не ска­зал, по­тому что он не зас­тре­лил это­го нем­ца все-та­ки для се­бя. Для сво­ей со­вес­ти, ко­торая хо­тела ос­тать­ся чис­той, нес­мотря ни на что.

- Они не спро­сят.

Они и вправ­ду ни о чем не спро­сили, и все пош­ло так, как шло до это­го ве­чера. Толь­ко за сто­лом те­перь ста­ло прос­торнее, а спа­ли они по-преж­не­му по сво­им уг­лам: те­тя Хрис­тя вдво­ем с де­вуш­кой, стар­ши­на - на дос­ках, а Плуж­ни­ков - на скамье.

И эту ночь те­тя Хрис­тя не спа­ла. Слу­шала, как сто­нет во сне стар­ши­на, как страш­но скри­пит зу­бами мо­лодой лей­те­нант, как пи­щат и то­почут в тем­но­те кры­сы, как без­звуч­но взды­ха­ет Мир­ра. Слу­шала, а сле­зы тек­ли и тек­ли, и те­тя Хрис­тя дав­но уже не вы­тира­ла их, по­тому что ле­вая ру­ка ее очень бо­лела и пло­хо слу­шалась, а на пра­вой спа­ла де­вуш­ка. Сле­зы тек­ли и ка­пали со щек, и ста­рый ват­ник стал уже мок­рым.

Бо­лели но­ги, спи­на, ру­ки, но боль­ше все­го бо­лело сер­дце, и те­тя Хрис­тя ду­мала сей­час, что ско­ро ум­рет, ум­рет там, на­вер­ху, и неп­ре­мен­но при сол­нце. Неп­ре­мен­но при сол­нце, по­тому что ей очень хо­телось сог­реть­ся. А для то­го, что­бы уви­деть это сол­нце, ей сле­дова­ло ухо­дить, по­ка есть еще си­лы, по­ка она од­на, без чу­жой по­мощи смо­жет выб­рать­ся на­верх. И она ре­шила, что зав­тра неп­ре­мен­но поп­ро­бу­ет, есть ли у нее еще си­лы, и не по­ра ли ей, по­ка не поз­дно, ухо­дить.

С этой мыслью она и за­былась, уже в по­лус­не по­цело­вав чер­ную де­вичью го­лову, что столь­ко но­чей про­лежа­ла на ее ру­ке. А ут­ром вста­ла и еще до зав­тра­ка с тру­дом про­лез­ла сквозь лаз в под­земный ко­ридор.

Здесь го­рел фа­кел. Лей­те­нант Плуж­ни­ков умы­вал­ся - бла­го, во­ды те­перь хва­тало, - и Мир­ра по­лива­ла ему. Она ли­ла по­нем­ножку и сов­сем не ту­да, ку­да он про­сил: Плуж­ни­ков сер­дился, а де­вуш­ка сме­ялась.

- Ку­да вы, те­тя Хрис­тя?

- А к ды­ре, к ды­ре, - то­роп­ли­во по­яс­ни­ла она. - По­дышать хо­чу.

- Мо­жет, про­водить вас? - спро­сила Мир­рочка.

- Что ты, не на­до. Мой сво­его лей­те­нан­та.

- Да она ба­лу­ет­ся! - сер­ди­то ска­зал Плуж­ни­ков. И они опять зас­ме­ялись, а те­тя Хрис­тя, опи­ра­ясь на сте­ну, мед­ленно пош­ла к ды­ре, ос­то­рож­но сту­пая рас­пухши­ми но­гами. Од­на­ко шла она са­ма, си­лы еще бы­ли, и это очень ра­дова­ло те­тю Хрис­тю.

«Мо­жет, не се­год­ня уй­ду. Мо­жет, еще де­нечек по­гожу, мо­жет, еще по­живу ма­лень­ко».

Те­тя Хрис­тя бы­ла уже воз­ле са­мой ды­ры, но шум на­вер­ху ус­лы­хала пер­вой не она, а Плуж­ни­ков. Он ус­лы­хал этот не­понят­ный шум, нас­то­рожил­ся и, еще ни­чего не по­няв, тол­кнул де­вуш­ку в лаз:

- Ско­рее!

Мир­ра ныр­ну­ла в ка­земат, не спра­шивая и не мед­ля: она уже при­вык­ла слу­шать­ся. А Плуж­ни­ков, нап­ря­жен­но ло­вя этот пос­то­рон­ний шум, ус­пел толь­ко крик­нуть:

- Те­тя Хрис­тя, на­зад!

Гул­ко ух­ну­ло в ды­ре, и ту­гая вол­на го­ряче­го воз­ду­ха уда­рила Плуж­ни­кова в грудь. Он за­дох­нулся, упал, му­читель­но хва­тая воз­дух ра­зину­тым ртом, ус­пел на­щупать ды­ру и ныр­нуть ту­да. Нес­терпи­мо яр­ко вспых­ну­ло пла­мя, и ог­ненный смерч вор­вался в под­зе­мелье, на миг, ос­ве­тив кир­пичные сво­ды, убе­га­ющих крыс, при­сыпан­ные пылью и пес­ком по­лы и за­мер­шую фи­гуру те­ти Хрис­ти. А в сле­ду­ющее мгно­вение раз­дался страш­ный не­чело­вечес­кий крик, и объ­ятая пла­менем те­тя Хрис­тя бро­силась бе­жать по ко­ридо­ру. Уже пах­ло го­релым че­лове­чес­ким мя­сом, а те­тя Хрис­тя еще бе­жала, еще кри­чала, еще зва­ла на по­мощь. Бе­жала, уже сго­рев в ты­сячег­ра­дус­ной струе ог­не­мета. И вдруг рух­ну­ла, точ­но рас­та­яв, и ста­ло ти­хо, толь­ко свер­ху ка­пали оп­лавлен­ные крош­ки кир­пи­ча. Ред­ко, как кровь.

Да­же в ка­зема­те пах­ло го­релым. Сте­пан Мат­ве­евич за­ложил лаз кир­пи­чом, за­бил ста­рыми ват­ни­ками, но го­релым все рав­но пах­ло. Го­релым че­лове­чес­ким мя­сом.

От­кри­чав­шись, Мир­ра при­мол­кла в уг­лу. Из­редка ее на­чина­ла бить дрожь; тог­да она под­ни­малась и хо­дила по ка­зема­ту, ста­ра­ясь не приб­ли­жать­ся к муж­чи­нам. Сей­час она от­чужден­но смот­ре­ла на них, слов­но они бы­ли по дру­гую сто­рону не­види­мого барь­ера. Ве­ро­ят­но, этот барь­ер су­щес­тво­вал и преж­де, но тог­да меж­ду его сто­рона­ми, меж­ду нею и муж­чи­нами бы­ло пе­реда­точ­ное зве­но: те­тя Хрис­тя. Те­тя Хрис­тя сог­ре­вала ее но­чами, те­тя Хрис­тя кор­ми­ла ее за сто­лом, те­тя Хрис­тя вор­чли­во учи­ла ее ни­чего не бо­ять­ся, да­же крыс, и по но­чам от­го­няла их от нее, и Мир­ра спа­ла спо­кой­но. Те­тя Хрис­тя по­мога­ла ей оде­вать­ся, по ут­рам прис­те­гивать про­тез, умы­вать­ся и уха­живать за со­бой. Те­тя Хрис­тя гру­бова­то про­гоня­ла муж­чин, ког­да это бы­ло не­об­хо­димо, и за ее ши­рокой и доб­рой спи­ной Мир­ра жи­ла без стес­не­ния.

Те­перь не бы­ло этой спи­ны. Те­перь Мир­ра бы­ла од­на, и впер­вые ощу­тила тот не­види­мый барь­ер, что от­де­лял ее от муж­чин. Те­перь она бы­ла бес­по­мощ­на, и ужас от соз­на­ния этой фи­зичес­кой бес­по­мощ­ности всей тя­жестью об­ру­шил­ся на ее ху­день­кие пле­чи.

- Зна­чит, за­сек­ли они нас, - вздох­нул Сте­пан Мат­ве­евич. - Как ни бе­рег­лись, как ни хо­рони­лись.

- Я ви­новат! - Плуж­ни­ков вско­чил, за­метал­ся по ка­зема­ту. - Я, один я! Я вче­ра...

Он за­мол­чал, нат­кнув­шись на Мир­ру. Она не смот­ре­ла на не­го, она вся бы­ла пог­ру­жена в се­бя, в свои мыс­ли и ни­чего для нее не су­щес­тво­вало сей­час, кро­ме этих мыс­лей. Но для Плуж­ни­кова су­щес­тво­вала и она, и ее вче­раш­няя бла­годар­ность, и тот крик «Ко­ля!..», ко­торый ос­та­новил ког­да-то его на том са­мом мес­те, где ле­жал те­перь пе­пел те­ти Хрис­ти. Для не­го уже су­щес­тво­вала их об­щая тай­на, ее ше­пот, ды­хание ко­торо­го он по­чувс­тво­вал на сво­ей ще­ке. И по­это­му он не стал приз­на­вать­ся, что от­пустил вче­ра нем­ца, ко­торый ут­ром при­вел ог­не­мет­чи­ков. Это приз­на­ние уже ни­чего не мог­ло ис­пра­вить.

- А в чем ты ви­новат, лей­те­нант?

До сих пор Сте­пан Мат­ве­евич ред­ко об­ра­щал­ся к Плуж­ни­кову с той прос­то­той, ко­торая дик­то­валась и раз­ни­цей в воз­расте, к их по­ложе­ни­ем. Он всег­да под­чер­кну­то приз­на­вал его ко­ман­ди­ром и раз­го­вари­вал так, как это­го тре­бовал ус­тав. Но се­год­ня уже не бы­ло ус­та­ва, а бы­ло двое мо­лодых лю­дей и ус­та­лый взрос­лый че­ловек с за­живо гни­ющей но­гой.

- В чем же ты ви­новат?

- Я при­шел, и на­чались нес­частья. И те­тя Хрис­тя, и Вол­ков, и да­же этот... сво­лочь эта. Все из-за ме­ня. Жи­ли же вы до ме­ня спо­кой­но.

- Спо­кой­но и кры­сы жи­вут. Вон сколь­ко их в спо­кой­ствии на­шем раз­ве­лось. Не с то­го ты кон­ца ви­нова­тых ищешь, лей­те­нант. А я вот, нап­ри­мер, те­бе бла­года­рен. Ес­ли бы не ты - нем­ца бы ни од­но­го так и не убил. А так вро­де убил. Убил, а? Там, у Холм­ских во­рот?

У Холм­ских во­рот стар­ши­на ни­кого не убил: единс­твен­ная оче­редь, ко­торую ус­пел он вы­пус­тить, бы­ла слиш­ком длин­ной, и все пу­ли уш­ли в не­бо. Но ему очень хо­телось в это ве­рить, и Плуж­ни­ков под­твер­дил:

- Дво­их, по-мо­ему.

- За дво­их не ска­жу, а один точ­но упал. Точ­но. Вот за не­го те­бе и спа­сибо, лей­те­нант. Зна­чит, и я мо­гу их уби­вать. Зна­чит, не зря я тут...

В этот день они не вы­ходи­ли из сво­его ка­зема­та. Не то, что они бо­ялись нем­цев - нем­цы вряд ли рис­кну­ли бы лезть в под­зе­мелья - прос­то не мог­ли они в этот день уви­деть то, что ос­та­вила ог­не­мет­ная струя.

- Зав­тра пой­дем, - ска­зал стар­ши­на. - Зав­тра сил у ме­ня еще хва­тит. Ах, Янов­на, Янов­на, опоз­дать бы те­бе к ды­ре той... Зна­чит, че­рез Те­рес­поль­ские во­рота они в кре­пость вхо­дят?

- Че­рез Те­рес­поль­ские. А что?

- Так. Для све­дения.

Стар­ши­на по­мол­чал, ис­ко­са пог­ля­дывая на Мир­ру. По­том по­дошел, взял за ру­ку, по­тянул к скамье:

- Сядь-ка.

Мир­ра пос­лушно се­ла. Она весь день ду­мала о те­те Хрис­те и о сво­ей бес­по­мощ­ности и ус­та­ла от этих дум.

- Ты воз­ле ме­ня спать бу­дешь.

Мир­ра рез­ко вып­ря­милась:

- За­чем еще?

- Да ты не пу­гай­ся, доч­ка. - Сте­пан Мат­ве­евич не­весе­ло ус­мехнул­ся. - Ста­рый я. Ста­рый да боль­ной и все рав­но ночью не сплю. Вот и бу­ду от те­бя крыс от­го­нять, как Янов­на от­го­няла.

Мир­ра низ­ко опус­ти­ла го­лову, по­вер­ну­лась, ткну­лась лбом. Стар­ши­на об­нял ее, ока­зал, по­низив го­лос:

- Да и по­гово­рить нам с то­бой на­до, ког­да лей­те­нант ус­нет. Ско­ро ты од­на с ним ос­та­нешь­ся. Не спорь, знаю, что го­ворю.

В эту ночь дру­гие сле­зы тек­ли на ста­рый ват­ник, слу­жив­ший из­го­ловь­ем. Стар­ши­на го­ворил и го­ворил, Мир­ра дол­го пла­кала, а по­том, обес­си­лев, ус­ну­ла. И Сте­пан Мат­ве­евич к ут­ру зад­ре­мал то­же, об­няв до­вер­чи­вые де­вичьи пле­чи.

За­был­ся он не­надол­го: пе­ред­ре­мал, об­ма­нул ус­та­лость и уже на яс­ную го­лову еще раз спо­кой­но и ос­но­ватель­но об­ду­мал весь тот путь, ко­торый пред­сто­яло ему се­год­ня прой­ти. Все уже бы­ло ре­шено, ре­шено осоз­нанно, без сом­не­ний и ко­леба­ний, и стар­ши­на прос­то уточ­нял де­тали. А по­том ос­то­рож­но, что­бы не раз­бу­дить Мир­ру, встал и, дос­тав гра­наты, на­чал вя­зать связ­ки.

- Что взры­вать со­бира­етесь? - спро­сил Плуж­ни­ков, зас­тав его за этим за­няти­ем.

- Най­ду. - Сте­пан Мат­ве­евич по­косил­ся на спя­щую де­вуш­ку, по­низил го­лос: - Ты не оби­жай ее, Ни­колай.

Плуж­ни­кова зно­било. Он ку­тал­ся в ши­нель и зе­вал.

- Не по­нимаю.

- Не оби­жай, - стро­го пов­то­рил стар­ши­на. - Она ма­лень­кая еще. И боль­ная, это то­же по­нимать на­до. И од­ну не ос­тавляй: ес­ли ухо­дить на­дума­ешь, так о ней спер­ва вспом­ни. Вмес­те из кре­пос­ти вы­бирай­тесь: про­падет дев­чонка од­на.

- А вы... Вы что?

- За­раже­ние у ме­ня, Ни­колай. По­ка си­лы есть, по­ка но­ги дер­жат, на­верх вы­берусь. По­мирать, так с му­зыкой.

- Сте­пан Мат­ве­евич...

- Все, то­варищ лей­те­нант, от­во­евал­ся стар­ши­на. И при­каза­ния твои те­перь не­дей­стви­тель­ны: те­перь мои при­каза­ния глав­ней. И вот те­бе мой пос­ледний при­каз: де­воч­ку сбе­реги и сам уце­лей. Вы­живи. Наз­ло им - вы­живи. За всех нас.

Он под­нялся, су­нул за па­зуху связ­ки и, тя­жело при­падая на рас­пухшую, слов­но за­лив­шую са­пог но­гу, по­шел к ла­зу. Плуж­ни­ков что-то го­ворил, убеж­дал, но стар­ши­на не слу­шал его: глав­ное бы­ло ска­зано. Ра­зоб­рал кир­пи­чи в ла­зе.

- Так, го­воришь, че­рез Те­рес­поль­ские они в кре­пость вхо­дят? Ну, про­щай, сы­нок. Жи­вите!

И вы­лез. Из рас­кры­того ла­за нес­ло го­релым смра­дом.

- Ут­ро доб­рое.

Мир­ра си­дела на пос­те­ли, ку­та­ясь в буш­лат. Плуж­ни­ков мол­ча сто­ял у ла­за.

- Чем это пах­нет так...

Она уви­дела чер­ный про­вал от­кры­того ла­за и за­мол­ча­ла. Плуж­ни­ков вдруг схва­тил ав­то­мат:

- Я на­верх. К ды­ре не под­хо­ди!

- Ко­ля!

Это был сов­сем дру­гой вскрик: рас­те­рян­ный, бес­по­мощ­ный. Плуж­ни­ков ос­та­новил­ся:

- Стар­ши­на ушел. Взял гра­наты и ушел. Я до­гоню.

- До­гоним. - Она то­роп­ли­во ко­поши­лась в уг­лу. - Толь­ко - вмес­те.

- Да ку­да те­бе... - Плуж­ни­ков зап­нулся.

- Я знаю, что я хро­мая, - ти­хо ска­зала Мир­ра. - Но это от рож­де­ния, что же де­лать. И я бо­юсь тут од­на. Очень бо­юсь. Я не смо­гу тут од­на, я луч­ше са­ма вы­лезу.

- Идем.

Он за­палил фа­кел, и они вы­лез­ли из ка­зема­та, В лип­ком, гус­том смра­де не­чем бы­ло ды­шать. Кры­сы во­зились у гру­ды об­го­релых кос­тей, и это бы­ло все, что ос­та­лось от те­ти Хрис­ти.

- Не смот­ри, - ска­зал Плуж­ни­ков. - Вер­немся, за­рою.

Кир­пи­чи в ды­ре бы­ли оп­лавле­ны вче­раш­ним зал­пом ог­не­мета. Плуж­ни­ков вы­лез пер­вым, ог­ля­дел­ся, по­мог выб­рать­ся Мир­ре. Она лез­ла с тру­дом, не­уме­ло, сры­ва­ясь на сколь­зких, оп­лавлен­ных кир­пи­чах. Он под­та­щил ее к са­мому вы­ходу и на вся­кий слу­чай при­дер­жал:

- По­дож­ди.

Еще раз ос­мотрел­ся: сол­нце еще не по­яви­лось, и ве­ро­ят­ность встре­чи с нем­ца­ми бы­ла не­вели­ка, но Плуж­ни­ков не хо­тел рис­ко­вать.

- Вы­лезай.

Она за­меш­ка­лась. Плуж­ни­ков ог­ля­нул­ся, что­бы по­торо­пить ее, уви­дел вдруг ху­день­кое, очень блед­ное ли­цо и два ог­ромных гла­за, ко­торые смот­ре­ли на не­го ис­пу­ган­но и нап­ря­жен­но. И мол­чал: он впер­вые ви­дел ее при све­те дня.

- Вот ты ка­кая, ока­зыва­ет­ся.

Мир­ра по­тупи­ла гла­за, вы­лез­ла и се­ла на кир­пи­чи, за­бот­ли­во об­тя­нув плать­ем ко­лени. Она пог­ля­дыва­ла на не­го, по­тому что то­же впер­вые ви­дела его не в чад­ном пла­мени коп­ти­лок, но пог­ля­дыва­ла ук­радкой, ис­ко­са, каж­дый раз, как зас­лонки, при­под­ни­мая длин­ные рес­ни­цы.

Ве­ро­ят­но, в мир­ные дни сре­ди дру­гих де­вушек он бы прос­то не за­метил ее. Она во­об­ще бы­ла не­замет­ной - за­мет­ны­ми бы­ли толь­ко боль­шие пе­чаль­ные гла­за да рес­ни­цы, - но здесь сей­час не бы­ло ни­кого прек­раснее ее.

- Так вот ты ка­кая, ока­зыва­ет­ся.

- Ну, та­кая, - сер­ди­то ска­зала она. - Не смот­ри на ме­ня, по­жалуй­ста. Не смот­ри, а то я опять за­лезу в дыр­ку.

- Лад­но. - Он улыб­нулся. - Я не бу­ду, толь­ко ты слу­шай­ся.

Плуж­ни­ков проб­рался к об­ломку сте­ны, выг­ля­нул: ни стар­ши­ны, ни нем­цев не бы­ло на пус­том раз­во­рочен­ном дво­ре.

- Иди сю­да.

Мир­ра, ос­ту­па­ясь на кир­пи­чах, по­дош­ла, Он об­нял ее за пле­чи, приг­нул го­лову.

- Спрячь­ся. Ви­дишь во­рота с баш­ней? Это Те­рес­поль­ские.

- Я знаю.

- Что-то он про них ме­ня спра­шивал... Мир­ра ни­чего не ска­зала. Ог­ля­дыва­ясь, она уз­на­вала и не уз­на­вала зна­комой кре­пос­ти. Зда­ние ко­мен­да­туры ле­жало в раз­ва­линах, мрач­но тем­не­ла раз­би­тая ко­роб­ка кос­те­ла, а от каш­та­нов, что рос­ли вок­руг, ос­та­лись од­ни ство­лы. И ни­кого, ни од­ной жи­вой ду­ши не бы­ло на всем бе­лом све­те.

- Как страш­но, - вздох­ну­ла она. - Там, под зем­лей, все-та­ки ка­жет­ся, что на­вер­ху еще кто-то есть. Кто-то жи­вой.

- На­вер­ня­ка есть, - ска­зал он, - Не мы од­ни та­кие ве­зучие. Где-то есть, ина­че стрель­бы не бы­ло бы, а она слу­ча­ет­ся. Где-то есть, и я най­ду где.

- Най­ди, - ти­хо поп­ро­сила она. - По­жалуй­ста, най­ди.

- Нем­цы, - ска­зал он. - Спо­кой­но. Толь­ко не вы­совы­вай­ся.

Из Те­рес­поль­ских во­рот вы­шел пат­руль: трое нем­цев по­яви­лись из тем­но­го про­вала во­рот, пос­то­яли, не­тороп­ли­во пош­ли вдоль ка­зарм к Холм­ским во­ротам. От­ку­да-то из­да­лека до­нес­лась от­ры­вис­тая пес­ня: слов­но ее не пе­ли, а вык­ри­кива­ли доб­рой по­лусот­ней гло­ток. Пес­ня де­лалась все гром­че, Плуж­ни­ков уже слы­шал то­пот и по­нял, что не­мец­кий от­ряд с пес­ней вхо­дит сей­час под ар­ку Те­рес­поль­ских во­рот.

- А где же Сте­пан Мат­ве­евич? - обес­по­ко­ен­но спро­сила Мир­ра.

Плуж­ни­ков не от­ве­тил. Го­лова не­мец­кой ко­лон­ны по­каза­лась в во­ротах: они шли по трое, гром­ко вык­ри­кивая пес­ню. И в этот мо­мент тем­ная фи­гура сор­ва­лась свер­ху, с раз­би­той баш­ни. Мель­кну­ла в воз­ду­хе, упав пря­мо на ша­га­ющих нем­цев, и мощ­ный взрыв двух свя­зок гра­нат рва­нул ут­реннюю ти­шину.

- Вот Сте­пан Мат­ве­евич! - крик­нул Плуж­ни­ков. - Вот он, Мир­ра! Вот он!..