В списках не значился

В тот день Фе­дор­чук вы­пол­нил при­каза­ние Плуж­ни­кова: путь на­верх был сво­боден. В ночь они про­вели тща­тель­ную раз­ведку дву­мя па­рами: Плуж­ни­ков шел с крас­но­ар­мей­цем Вол­ко­вым, Фе­дор­чук - со стар­ши­ной. Кре­пость еще жи­ла, еще ог­ры­залась ред­ки­ми вспыш­ка­ми пе­рес­тре­лок, но пе­рес­трел­ки эти вспы­хива­ли да­леко от них, за Му­хав­цом, и на­ладить с кем-ли­бо связь не уда­лось. Обе груп­пы вер­ну­лись, не встре­тив ни сво­их, ни чу­жих.

- Од­ни по­битые, - взды­хал Сте­пан Мат­ве­евич. - Мно­го по­бито на­шего бра­та. Ой, мно­го!

Плуж­ни­ков пов­то­рил по­иск днем. Он не очень рас­счи­тывал на связь со сво­ими, по­нимая, что раз­рознен­ные груп­пы уце­лев­ших за­щит­ни­ков отош­ли в глу­хие под­зе­мелья. Но он дол­жен был най­ти нем­цев, оп­ре­делить их рас­по­ложе­ние, связь, спо­собы пе­ред­ви­жения по раз­гром­ленной кре­пос­ти. Дол­жен был, ина­че их прек­расная и свер­хна­деж­ная по­зиция ока­залась поп­росту бес­смыс­ленной.

Он сам хо­дил в эту раз­ведку. Доб­рался до Те­рес­поль­ских во­рот, сут­ки пря­тал­ся в со­сед­них раз­ва­линах. Нем­цы вхо­дили в кре­пость имен­но че­рез эти во­рота: ре­гуляр­но, каж­дое ут­ро, в од­но и то же вре­мя. И ве­чером столь же ак­ку­рат­но ухо­дили, ос­та­вив уси­лен­ные ка­ра­улы. Су­дя по все­му, так­ти­ка не из­ме­нилась: они уже не стре­мились ата­ковать, а, об­на­ружив оча­ги соп­ро­тив­ле­ния, бло­киро­вали их и вы­зыва­ли ог­не­мет­чи­ков. Да и рос­том эти нем­цы выг­ля­дели по­ниже тех, с кем до сих пор стал­ки­вал­ся Плуж­ни­ков, и ав­то­матов у них бы­ло яв­но по­мень­ше: ка­раби­ны ста­ли бо­лее обыч­ным ору­жи­ем.

- Ли­бо я вы­рос, ли­бо нем­цы съ­ежи­лись, - не­весе­ло по­шутил Плуж­ни­ков ве­чером. - Что-то в них из­ме­нилось, а вот что - не пой­му. Зав­тра с ва­ми пой­дем, Сте­пан Мат­ве­евич. Хо­чу, что­бы вы то­же пог­ля­дели.

Вмес­те со стар­ши­ной они за­тем­но пе­реб­ра­лись в об­го­рев­шие и раз­гром­ленные ко­роб­ки ка­зарм 84-го пол­ка: Сте­пан Мат­ве­евич хо­рошо знал эти ка­зар­мы. За­ранее рас­по­ложи­лись поч­ти с удобс­тва­ми. Плуж­ни­ков наб­лю­дал за бе­рега­ми Бу­га, стар­ши­на - за внут­ренним учас­тком кре­пос­ти воз­ле Холм­ских во­рот.

Ут­ро бы­ло яс­ным и ти­хим: лишь иног­да ли­хора­доч­ная стрель­ба вспы­хива­ла вдруг где-то на Коб­рин­ском ук­репле­нии, воз­ле внеш­них ва­лов. Вне­зап­но вспы­хива­ла, столь же вне­зап­но прек­ра­щалась, и Плуж­ни­ков ни­как не мог по­нять, то ли нем­цы на вся­кий слу­чай пос­тре­лива­ют по ка­зема­там, то ли где-то еще дер­жатся пос­ледние груп­пы за­щит­ни­ков кре­пос­ти.

- То­варищ лей­те­нант! - нап­ря­жен­ным ше­потом ок­ликнул стар­ши­на. 

Плуж­ни­ков пе­реб­рался к не­му, выг­ля­нул: сов­сем ря­дом стро­илась ше­рен­га не­мец­ких ав­то­мат­чи­ков. И вид их, и ору­жие, и ма­нера вес­ти се­бя - ма­нера бы­валых сол­дат, ко­торым мно­гое про­ща­ет­ся, - все бы­ло впол­не обыч­ным. Нем­цы не съ­ежи­лись, не ста­ли мень­ше, они ос­та­вались та­кими же, ка­кими на всю жизнь за­пом­нил их лей­те­нант Плуж­ни­ков.

Три офи­цера приб­ли­жались к ше­рен­ге. Проз­ву­чала ко­рот­кая ко­ман­да, строй вы­тянул­ся, ко­ман­дир до­ложил шед­ше­му пер­вым: вы­соко­му и не­моло­дому, ви­димо, стар­ше­му. Стар­ший при­нял ра­порт и мед­ленно по­шел вдоль за­мер­ше­го строя. Сле­дом шли офи­церы; один дер­жал ко­робоч­ки, ко­торые стар­ший вру­чал вы­шаги­ва­ющим из строя сол­да­там.

- Ор­де­на вы­да­ет, - со­об­ра­зил Плуж­ни­ков. - Наг­ра­ды на по­ле боя. Ах ты, сво­лочь ты не­мец­кая, я те­бе по­кажу наг­ра­ды...

Он за­был сей­час, что не один, что вы­шел не для боя, что раз­ва­лины ка­зарм за спи­ной - очень не­удоб­ная по­зиция. Он пом­нил сей­час тех, за ко­го по­луча­ли крес­ты эти рос­лые пар­ни, за­мер­шие в па­рад­ном строю. Вспом­нил уби­тых, умер­ших от ран, со­шед­ших с ума. Вспом­нил и под­нял ав­то­мат.

Ко­рот­кие оче­реди уда­рили поч­ти в упор, с де­сят­ка ша­гов. Упал стар­ший офи­цер, вы­давав­ший наг­ра­ды, упа­ли оба его ас­систен­та, кто-то из толь­ко что наг­ражден­ных. Но ор­де­на эти пар­ни по­луча­ли не­даром: рас­те­рян­ность их бы­ла мгно­вен­ной, и не ус­пе­ла смол­кнуть оче­редь Плуж­ни­кова, как строй рас­сы­пал­ся, ук­рылся и уда­рил по раз­ва­линам из всех ав­то­матов.

Ес­ли бы не стар­ши­на, они бы не уш­ли тог­да жи­выми: нем­цы рас­сви­репе­ли, ни­кого не бо­ялись и быс­тро зам­кну­ли коль­цо. Но Сте­пан Мат­ве­евич знал эти по­меще­ния еще по мир­ной жиз­ни и су­мел вы­вес­ти Плуж­ни­кова. Вос­поль­зо­вав­шись стрель­бой, бе­гот­ней и су­мяти­цей, они проб­ра­лись че­рез двор и юр­кну­ли в свою ды­ру, ког­да не­мец­кие ав­то­мат­чи­ки еще прос­тре­лива­ли каж­дый за­куток в раз­ва­линах ка­зарм.

- Не из­ме­нил­ся не­мец. - Плуж­ни­ков по­пытал­ся зас­ме­ять­ся, но из пе­ресох­ше­го гор­ла выр­вался хрип, и он сра­зу пе­рес­тал улы­бать­ся. - Ес­ли бы не вы, стар­ши­на, мне бы приш­лось ту­го.

- Про ту дверь в пол­ку толь­ко стар­ши­ны зна­ли, - вздох­нул Сте­пан Мат­ве­евич. - Вот она, зна­чит, и при­годи­лась.

Он с тру­дом ста­щил са­пог: пор­тянка на­бух­ла от кро­ви. Те­тя Хрис­тя зак­ри­чала, за­маха­ла ру­ками.

- Пус­тяк, Янов­на, - ска­зал стар­ши­на. - Мя­со за­цепи­ло, чувс­твую. А кость це­ла. Кость це­ла, это глав­ное: дыр­ка за­рас­тет.

- Ну, и за­чем это? - раз­дра­жен­но спро­сил Фе­дор­чук. - Пос­тре­ляли, по­бега­ли - а за­чем? Что, вой­на от это­го ско­рее кон­чится, что ли? Мы ско­рее кон­чимся, а не вой­на. Вой­на, она в свой час за­вер­шится, а вот мы...

Он за­мол­чал, и все тог­да про­мол­ча­ли. Про­мол­ча­ли по­тому, что бы­ли пол­ны по­бед­но­го тор­жес­тва и бо­ево­го азар­та, и спо­рить с уг­рю­мым стар­шим сер­жантом поп­росту не хо­телось.

А на чет­вертые сут­ки Фе­дор­чук про­пал. Он очень не хо­тел ид­ти в сек­рет, во­лынил, и Плуж­ни­кову приш­лось прик­рикнуть.

- Лад­но, иду, иду, - про­вор­чал стар­ший сер­жант. - Нуж­ны эти наб­лю­дения, как...

В сек­ре­ты ухо­дили на весь день: от тем­на до тем­на. Плуж­ни­ков хо­тел знать о про­тив­ни­ке все, что мог, преж­де чем пе­рехо­дить к бо­евым дей­стви­ям. Фе­дор­чук ушел на рас­све­те, не вер­нулся ни ве­чером, ни ночью, и обес­по­ко­ен­ный Плуж­ни­ков ре­шил ис­кать не­весть ку­да сги­нув­ше­го стар­ше­го сер­жанта.

- Ав­то­мат ос­тавь, - ска­зал он Вол­ко­ву. - Возь­ми ка­рабин.

Сам он шел с ав­то­матом, но имен­но в эту вы­лаз­ку впер­вые при­казал на­пар­ни­ку взять ка­рабин. Он не ве­рил ни в ка­кие пред­чувс­твия, но при­казал так и не по­жалел по­том, хо­тя пол­зать с вин­товкой бы­ло не­удоб­но, и Плуж­ни­ков все вре­мя ши­пел на по­кор­но­го Вол­ко­ва, что­бы он не бря­кал и не вы­совы­вал ее где по­пало. Но сер­дился Плуж­ни­ков сов­сем не из-за вин­товки, а из-за то­го, что ни­каких сле­дов сер­жанта Фе­дор­чу­ка им так и не уда­лось об­на­ружить.

Све­тало, ког­да они про­ник­ли в по­лураз­ру­шен­ную баш­ню над Те­рес­поль­ски­ми во­рота­ми. Су­дя по преж­ним наб­лю­дени­ям, нем­цы из­бе­гали на нее под­ни­мать­ся, и Плуж­ни­ков рас­счи­тывал спо­кой­но ог­ля­деть­ся с вы­соты и, мо­жет быть, где-ни­будь да об­на­ружить стар­ше­го сер­жанта. Жи­вого, ра­нено­го или мер­тво­го, но - об­на­ружить и ус­по­ко­ить­ся, по­тому что не­из­вес­тность бы­ла ху­же все­го.

При­казав Вол­ко­ву дер­жать под наб­лю­дени­ем про­тиво­полож­ный бе­рег и мост че­рез Буг, Плуж­ни­ков тща­тель­но ос­матри­вал из­ры­тый во­рон­ка­ми кре­пос­тной двор. В нем по-преж­не­му ва­лялось мно­жес­тво не­уб­ранных тру­пов, и Плуж­ни­ков по­дол­гу всмат­ри­вал­ся в каж­дый, пы­та­ясь из­да­лека оп­ре­делить, не Фе­дор­чук ли это. Но Фе­дор­чу­ка по­ка ниг­де не бы­ло вид­но, и тру­пы бы­ли ста­рыми, уже за­мет­но тро­нуты­ми тле­ни­ем.

- Нем­цы...

Вол­ков вы­дох­нул это сло­во так ти­хо, что Плуж­ни­ков по­нял его по­тому лишь, что сам все вре­мя ждал этих нем­цев. Он ос­то­рож­но пе­реб­рался на дру­гую сто­рону и выг­ля­нул.

Нем­цы - че­ловек де­сять - сто­яли на про­тиво­полож­ном бе­регу, у мос­та. Сто­яли сво­бод­но: гал­де­ли, сме­ялись, раз­ма­хивая ру­ками, гля­дя ку­да-то на этот бе­рег. Плуж­ни­ков вы­тянул шею, ско­сил гла­за, заг­ля­нул вниз, поч­ти под ко­рень баш­ни, и уви­дел то, о чем ду­мал и что так бо­ял­ся уви­деть.

От баш­ни к нем­цам по мос­ту шел Фе­дор­чук. Шел, под­няв ру­ки, и бе­лые мар­ле­вые тря­поч­ки ко­лыха­лись в его ку­лаках в такт груз­ным, уве­рен­ным ша­гам. Он шел в плен так спо­кой­но, так об­ду­ман­но и не­тороп­ли­во, слов­но воз­вра­щал­ся до­мой пос­ле тя­желой и нуд­ной ра­боты. Все его су­щес­тво из­лу­чало та­кую пре­дан­ную го­тов­ность слу­жить, что нем­цы без слов по­няли его и жда­ли с шу­точ­ка­ми и сме­хом, и вин­товки их мир­но ви­сели за пле­чами.

- То­варищ Фе­дор­чук, - удив­ленно ска­зал Вол­ков. - То­варищ стар­ший сер­жант...

- То­варищ?.. - Плуж­ни­ков, не гля­дя, тре­бова­тель­но про­тянул ру­ку: - Вин­товку.

Вол­ков при­выч­но за­су­етил­ся, но за­мер вдруг. И глот­нул гул­ко.

- За­чем?

- Вин­товку! Жи­во!

Фе­дор­чук уже под­хо­дил к нем­цам, и Плуж­ни­ков то­ропил­ся. Он хо­рошо стре­лял, но имен­но сей­час, ког­да ни­как нель­зя бы­ло про­махи­вать­ся, он че­рес­чур рез­ко рва­нул спуск. Че­рес­чур рез­ко, по­тому что Фе­дор­чук уже ми­новал мост, и до нем­цев ему ос­та­валось че­тыре ша­га.

Пу­ля уда­рила в зем­лю по­зади стар­ше­го сер­жанта. То ли нем­цы не слы­хали оди­ноч­но­го выс­тре­ла, то ли прос­то не об­ра­тили на не­го вни­мания, но по­веде­ние их не из­ме­нилось. А для Фе­дор­чу­ка этот прог­ре­мев­ший за спи­ной выс­трел был его выс­тре­лом: выс­тре­лом, ко­торо­го жда­ла его ши­рокая, вмиг вдруг взмок­шая спи­на, ту­го об­тя­нутая гим­настер­кой. Ус­лы­шав его, он прыг­нул в сто­рону, упал, на чет­ве­рень­ках ки­нул­ся к нем­цам, а нем­цы, го­гоча и ве­селясь, пя­тились от не­го, а он то при­падал к зем­ле, то ме­тал­ся, то полз, то под­ни­мал­ся на ко­лени и тя­нул к нем­цам ру­ки с за­жаты­ми в ку­лаках бе­лыми мар­ле­выми тряп­ка­ми.

Вто­рая пу­ля наш­ла его на ко­ленях. Он су­нул­ся впе­ред, он еще кор­чился, еще полз, еще кри­чал что-то ди­ко и не­понят­но. И нем­цы еще ни­чего не ус­пе­ли по­нять, еще хо­хота­ли, по­теша­ясь над здо­ровен­ным му­жиком, ко­торо­му так хо­телось жить. Ник­то ни­чего не ус­пел со­об­ра­зить, по­тому что три сле­ду­ющих выс­тре­ла Плуж­ни­ков сде­лал, как на учи­лищ­ных со­рев­но­вани­ях по ско­рос­тной стрель­бе.

Нем­цы от­кры­ли бес­по­рядоч­ный от­ветный огонь, ког­да Плуж­ни­ков и рас­те­рян­ный Вол­ков уже бы­ли вни­зу, в пус­тых раз­ру­шен­ных ка­зема­тах. Где-то над го­ловой взор­ва­лось нес­коль­ко мин. Вол­ков по­пытал­ся бы­ло за­бить­ся в щель, но Плуж­ни­ков под­нял его, и они сно­ва ку­да-то бе­жали, па­дали, пол­зли и ус­пе­ли пе­ресечь двор и за­валить­ся в во­рон­ку за под­би­тым бро­невич­ком.

- Вот так, - за­дыха­ясь, ска­зал Плуж­ни­ков. - Гад он. Га­дина. Пре­датель.

Вол­ков гля­дел на не­го круг­лы­ми, пе­репу­ган­ны­ми гла­зами и ки­вал пос­пешно и не­пони­ма­юще. А Плуж­ни­ков все го­ворил и го­ворил, пов­то­ряя од­но и то же:

- Пре­датель. Га­дина. С пла­точ­ком шел, ви­дел? Чис­тень­кие на­шел мар­лечки, у те­ти Хрис­ти, на­вер­но, ста­щил. За жизнь свою по­ганую все бы про­дал, все. И нас бы с то­бой про­дал. Га­дюка. С пла­точ­ком, а? Ви­дел? Ты ви­дел, как он шел, Вол­ков? Он спо­кой­нень­ко шел, об­ду­ман­но.

Ему хо­телось вы­гово­рить­ся, прос­то про­из­но­сить сло­ва. Он уби­вал вра­гов и ни­ког­да не чувс­тво­вал пот­ребнос­ти объ­яс­нять это. А сей­час не мог мол­чать. Он не чувс­тво­вал уг­ры­зений со­вес­ти, зас­тре­лив че­лове­ка, с ко­торым не один раз си­дел за об­щим сто­лом. На­обо­рот, он ощу­щал злое, ра­дос­тное воз­бужде­ние и по­это­му го­ворил и го­ворил.

А крас­но­ар­ме­ец пер­во­го го­да служ­бы Ва­ся Вол­ков, приз­ванный в ар­мию в мае со­рок пер­во­го, по­кор­но ки­вая, слу­шал его, не слы­ша ни еди­ного сло­ва. Он ни ра­зу не был в бо­ях, и для не­го да­же не­мец­кие сол­да­ты еще ос­та­вались людь­ми, в ко­торых нель­зя стре­лять, по край­ней ме­ре, по­ка не при­кажут. И пер­вая смерть, ко­торую он уви­дел, бы­ла смертью че­лове­ка, с ко­торым он, Ва­ся Вол­ков, про­жил столь­ко дней - са­мых страш­ных дней в сво­ей ко­рот­кой, ти­хой и по­кой­ной жиз­ни. Имен­но это­го че­лове­ка он знал бли­же всех, по­тому что еще до вой­ны они слу­жили в од­ном пол­ку и спа­ли в од­ном ка­зема­те. Этот че­ловек вор­чли­во учил его ору­жей­но­му де­лу, по­ил ча­ем с са­харом и поз­во­лял нем­ножко пос­пать во вре­мя скуч­ных ар­мей­ских на­рядов.

А сей­час этот че­ловек ле­жал на том бе­регу, ле­жал нич­ком, за­рыв­шись ли­цом в зем­лю и вы­тянув впе­ред ру­ки с за­жаты­ми кус­ка­ми мар­ли. Вол­ко­ву не хо­телось пло­хо ду­мать о Фе­дор­чу­ке, хо­тя он и не по­нимал, за­чем стар­ший сер­жант шел к нем­цам. Вол­ков счи­тал, что у стар­ше­го сер­жанта Фе­дор­чу­ка мог­ли быть свои при­чины для та­кого пос­тупка, и при­чины эти сле­дова­ло уз­нать, преж­де чем стре­лять в спи­ну. Но этот лей­те­нант - ху­дой, страш­ный и не­понят­ный, - этот чу­жой лей­те­нант не хо­тел ни в чем раз­би­рать­ся. С са­мого на­чала, как он по­явил­ся у них, он на­чал уг­ро­жать, пу­гать расс­тре­лом, раз­ма­хивать ору­жи­ем.

Ду­мая так, Вол­ков не ис­пы­тывал ни­чего, кро­ме оди­ночес­тва, и оди­ночес­тво это бы­ло му­читель­ным и не­ес­тес­твен­ным. Оно ме­шало Вол­ко­ву по­чувс­тво­вать се­бя че­лове­ком и бой­цом, оно неп­ре­одо­лимой сте­ной вста­вало меж­ду ним и Плуж­ни­ковым. И Вол­ков уже бо­ял­ся сво­его ко­ман­ди­ра, не по­нимал его и по­тому не ве­рил.

Нем­цы по­яви­лись в кре­пос­ти, прой­дя че­рез Те­рес­поль­ские во­рота: мно­го, до взво­да. Выш­ли стро­ем, но тут же рас­сы­пались, про­чесы­вая при­мыка­ющие к Те­рес­поль­ским во­ротам от­се­ки коль­це­вых ка­зарм: вско­ре от­ту­да ста­ли до­носить­ся взры­вы гра­нат и ту­гие вы­дохи ог­не­мет­ных зал­пов. Но Плуж­ни­ков не ус­пел по­радо­вать­ся, что про­тив­ник ищет его сов­сем не в той сто­роне, по­тому что из тех же во­рот вы­шел еще один не­мец­кий от­ряд. Вы­шел, тут же раз­вернул­ся в цепь и нап­ра­вил­ся к раз­ва­линам ка­зарм 333-го пол­ка. И там то­же заг­ро­хота­ли взры­вы и тяж­ко за­уха­ли ог­не­меты.

Имен­но этот не­мец­кий от­ряд дол­жен был ра­но или поз­дно вый­ти на них. На­до бы­ло не­мед­ленно от­хо­дить, но не к сво­им, не к ды­ре, ве­дущей в под­зе­мелья, по­тому что этот учас­ток дво­ра лег­ко прос­матри­вал­ся про­тив­ни­ком. От­хо­дить сле­дова­ло в глу­бину, в раз­ва­лины ка­зарм за кос­те­лом.

Плуж­ни­ков об­сто­ятель­но рас­толко­вал бой­цу, ку­да и как сле­ду­ет от­хо­дить. Вол­ков выс­лу­шал все с мол­ча­ливой по­кор­ностью, ни о чем не пе­рес­про­сил, ни­чего не уточ­нил, да­же не кив­нул. Это не пон­ра­вилось Плуж­ни­кову, но он не стал те­рять вре­мя на расс­про­сы. Бо­ец был без ору­жия (его вин­товку сам же Плуж­ни­ков бро­сил еще там, в баш­не), чувс­тво­вал се­бя не­уют­но и, на­вер­но, по­ба­ивал­ся. И что­бы обод­рить его, Плуж­ни­ков под­мигнул и да­же улыб­нулся, но и под­ми­гива­ние и улыб­ка выш­ли та­кими на­тяну­тыми, что мог­ли на­пугать и бо­лее от­важно­го, чем Вол­ков.

- Лад­но, до­будем те­бе ору­жие, - хму­ро бур­кнул Плуж­ни­ков, пос­пешно пе­рес­тав улы­бать­ся. - По­шел впе­ред. До сле­ду­ющей во­рон­ки.

Ко­рот­ки­ми пе­ребеж­ка­ми они ми­нова­ли от­кры­тое прос­транс­тво и скры­лись в раз­ва­линах. Здесь бы­ло поч­ти бе­зопас­но, мож­но бы­ло пе­редох­нуть и ос­мотреть­ся.

- Здесь не най­дут, не бой­ся.

Плуж­ни­ков опять по­пытал­ся улыб­нуть­ся, а Вол­ков опять про­мол­чал. Он во­об­ще был мол­ча­ливым, и по­это­му Плуж­ни­ков не уди­вил­ся, но по­чему-то вдруг вспом­нил о Саль­ни­кове. И вздох­нул.

Где-то за раз­ва­лина­ми - не сза­ди, где ос­та­лись не­мец­кие по­ис­ко­вые груп­пы, а впе­реди, где ни­каких нем­цев не дол­жно бы­ло быть, - пос­лы­шал­ся шум, не­яс­ные го­лоса, ша­ги. Су­дя по зву­кам, лю­дей там бы­ло мно­го, они не скры­вались и уже, по­это­му не мог­ли быть сво­ими. Ско­рее все­го, сю­да дви­гал­ся еще ка­кой-то не­мец­кий от­ряд, и Плуж­ни­ков нас­то­рожил­ся, пы­та­ясь по­нять, ку­да он нап­равля­ет­ся. Од­на­ко лю­ди ниг­де не по­яв­ля­лись, а не­яс­ный шум, гул го­лосов и шар­канье про­дол­жа­лись, не приб­ли­жа­ясь, но и не уда­ля­ясь от них.

- Си­ди здесь, - ска­зал Плуж­ни­ков. - Си­ди и не вы­совы­вай­ся, по­ка я не вер­нусь.

И опять Вол­ков про­мол­чал. И опять гля­нул стран­ны­ми нап­ря­жен­ны­ми гла­зами. 

- Жди, - пов­то­рил Плуж­ни­ков, пой­мав этот взгляд.

Он ос­то­рож­но крал­ся че­рез раз­ва­лины. Про­бирал­ся по кир­пичным осы­пям, не сдви­нув ни од­но­го об­ломка, пе­ребе­гал от­кры­тые мес­та, час­то ос­та­нав­ли­вал­ся, за­мирая и вслу­шива­ясь. Он шел на стран­ные шу­мы, и шу­мы эти те­перь приб­ли­жались, де­лались все яс­нее, и Плуж­ни­ков уже до­гады­вал­ся, кто бро­дит там, по ту сто­рону раз­ва­лин. До­гады­вал­ся, но еще сам не ре­шал­ся по­верить.

Пос­ледние мет­ры он про­полз, об­ди­рая ко­лени об ос­трые гра­ни кир­пичных ос­колков и за­каме­нев­шей шту­катур­ки. Вы­ис­кал убе­жище, за­полз, пе­ревел ав­то­мат на бо­евой взвод и выг­ля­нул.

На кре­пос­тном дво­ре ра­бота­ли лю­ди. Стас­ки­вали в глу­бокие во­рон­ки по­лураз­ло­жив­ши­еся тру­пы, за­сыпа­ли их об­ломка­ми кир­пи­чей, пес­ком. Не ос­мотрев, не со­бирая до­кумен­тов, не сняв ме­даль­онов. Не­тороп­ли­во, ус­та­ло и рав­но­душ­но. И, еще не за­метив ох­ра­ны, Плуж­ни­ков по­нял, что это - плен­ные. Он со­об­ра­зил это еще на бе­гу, но по­чему-то не ре­шал­ся по­верить в собс­твен­ную до­гад­ку, бо­ял­ся в упор, во­очию, в трех ша­гах уви­деть сво­их, со­вет­ских, в зна­комой, род­ной фор­ме. Со­вет­ских, но уже не сво­их, уже от­да­лен­ных от не­го, кад­ро­вого лей­те­нан­та Крас­ной Ар­мии Плуж­ни­кова, зло­вещим сло­вом «ПЛЕН».

Он дол­го сле­дил за ни­ми. Смот­рел, как они ра­бота­ют: бе­зос­та­новоч­но и рав­но­душ­но, как ав­то­маты. Смот­рел, как хо­дят: ссу­тулив­шись, шар­кая но­гами, точ­но втрое вдруг пос­та­рев. Смот­рел, как они ту­по гля­дят пе­ред со­бой, не пы­та­ясь да­же со­ри­ен­ти­ровать­ся, оп­ре­делить­ся, по­нять, где на­ходят­ся. Смот­рел, как ле­ниво пог­ля­дыва­ет на них нем­но­гочис­ленная ох­ра­на. Смот­рел и ни­как не мог по­нять, по­чему эти плен­ные не раз­бе­га­ют­ся, не пы­та­ют­ся уй­ти, скрыть­ся, вновь об­рести сво­боду. Плуж­ни­ков не на­ходил это­му объ­яс­не­ний и да­же по­думал, что нем­цы де­ла­ют плен­ным ка­кие-то уко­лы, ко­торые и прев­ра­ща­ют вче­раш­них ак­тивных бой­цов в ту­пых ис­полни­телей, уже не меч­та­ющих о сво­боде и ору­жии. Это пред­по­ложе­ние хоть как-то при­миря­ло его с тем, что он ви­дел собс­твен­ны­ми гла­зами, и что так про­тиво­речи­ло его лич­ным пред­став­ле­ни­ям о чес­ти и гор­дости со­вет­ско­го че­лове­ка.

Объ­яс­нив для се­бя стран­ную пас­сивность и стран­ное пос­лу­шание плен­ных, Плуж­ни­ков стал смот­реть на них нес­коль­ко по-дру­гому. Он уже жа­лел их, со­чувс­тво­вал им, как жа­ле­ют и со­чувс­тву­ют тя­жело за­болев­шим. Он по­думал о Саль­ни­кове, по­ис­кал его сре­ди тех, кто ра­ботал, не на­шел и - об­ра­довал­ся. Он не знал, жив ли Саль­ни­ков или уже по­гиб, но здесь его не бы­ло, и, зна­чит, в по­кор­но­го ис­полни­теля его не прев­ра­тили. Но ка­кой-то дру­гой зна­комый - круп­ный, мед­ли­тель­ный и ста­ратель­ный - здесь был, и Плуж­ни­ков, при­метив его, все вре­мя му­читель­но нап­ря­гал па­мять, пы­та­ясь вспом­нить, кто же это та­кой.

А рос­лый плен­ный, как наз­ло, хо­дил ря­дом, в двух ша­гах от Плуж­ни­кова, ог­ромной сов­ко­вой ло­патой под­гре­бая кир­пичную крош­ку. Хо­дил ря­дом, ца­рапал сво­ей ло­патой воз­ле са­мого уха и все ни­как не по­вора­чивал­ся ли­цом...

Впро­чем, Плуж­ни­ков и так уз­нал его. Уз­нав, вдруг при­пом­нил и бои в кос­те­ле, и ноч­ной уход от­ту­да, и фа­милию это­го бой­ца. Вспом­нил, что бо­ец этот был при­пис­ни­ком, из мес­тных, что жа­лел, доб­ро­воль­но пой­дя на ар­мей­скую служ­бу в мае вмес­то ок­тября, и что Саль­ни­ков ут­вер­ждал тог­да, что он по­гиб в той вне­зап­ной ноч­ной пе­рес­трел­ке. Все это Плуж­ни­ков вспом­нил очень яс­но и, дож­давшись, ког­да бо­ец вновь по­дошел к его но­ре, поз­вал:

- Приж­нюк!

Вздрог­ну­ла и еще ни­же сог­ну­лась ши­рокая спи­на. И за­мер­ла ис­пу­ган­но и по­кор­но.

- Это я, Приж­нюк, лей­те­нант Плуж­ни­ков. Пом­нишь, в кос­те­ле?

Плен­ный не по­вора­чивал­ся, ни­чем не по­казы­вал, что слы­шит го­лос сво­его быв­ше­го ко­ман­ди­ра. Прос­то сог­нулся над ло­патой, под­ста­вив ши­рокую по­кор­ную спи­ну, ту­го об­тя­нутую гряз­ной, изод­ранной гим­настер­кой. Эта спи­на бы­ла сей­час пол­на ожи­дания: так нап­ряглась она, так выг­ну­лась, так за­мер­ла. И Плуж­ни­ков по­нял вдруг, что Приж­нюк с ужа­сом ждет выс­тре­ла и что спи­на его - ог­ромная и не­защи­щен­ная спи­на - ста­ла су­тулой и по­кор­ной имен­но по­тому, что уже дав­но и при­выч­но каж­дое мгно­вение жда­ла выс­тре­ла.

- Ты Саль­ни­кова ви­дел? Саль­ни­кова в пле­ну встре­чал? От­ве­чай, нет тут ни­кого.

- В ла­заре­те он.

- Где?

- В ла­заре­те ла­гер­ном.

- Бо­лен, что ли?

Приж­нюк про­мол­чал.

- Что с ним? По­чему он в ла­заре­те?

- То­варищ ко­ман­дир, то­варищ ко­ман­дир... - во­рова­то ог­ля­нув­шись, за­шеп­тал вдруг Приж­нюк. - Не гу­бите, то­варищ ко­ман­дир, бо­гом про­шу, не гу­бите вы ме­ня. Нам, ко­торые ра­бота­ют хо­рошо, ко­торые ста­ра­ют­ся, нам пос­лабле­ние бу­дет. А ко­торые мес­тные, тех до­мой от­пустят, обе­щали, что неп­ре­мен­но до­мой...

- Лад­но, не при­читай, - зло пе­ребил Плуж­ни­ков. - Слу­жи им, за­раба­тывай сво­боду, бе­ги до­мой - все рав­но не че­ловек ты. Но од­ну шту­ку ты сде­ла­ешь, Приж­нюк. Сде­ла­ешь, или прис­тре­лю те­бя сей­час к чер­то­вой ма­тери.

- Не гу­бите... - В го­лосе плен­но­го зву­чали ры­дания, но Плуж­ни­ков уже по­давил в се­бе жа­лость к это­му че­лове­ку.

- Сде­ла­ешь, спра­шиваю? Или - или, я не шу­чу.

- Ну, что мо­гу я, что? Под­не­воль­ный я.

- Пис­то­лет Саль­ни­кову пе­редашь. Пе­редашь и ска­жешь, пусть на ра­боту в кре­пость про­сит­ся. По­нял?

Приж­нюк мол­чал.

- Ес­ли не пе­редашь, смот­ри. Под зем­лей най­ду, Приж­нюк. Дер­жи.

Раз­махнув­шись, Плуж­ни­ков пе­реб­ро­сил пис­то­лет пря­мо на ло­пату Приж­ню­ка. И как толь­ко звяк­нул этот пис­то­лет о ло­пату, Приж­нюк вдруг мет­нулся в сто­рону и по­бежал, гром­ко кри­ча:

- Сю­да! Сю­да, че­ловек тут! Гос­по­дин не­мец, сю­да! Лей­те­нант тут, лей­те­нант со­вет­ский!

Это бы­ло так не­ожи­дан­но, что на ка­кое-то мгно­вение Плуж­ни­ков рас­те­рял­ся. А ког­да опом­нился, Приж­нюк уже вы­бежал из сек­то­ра его обс­тре­ла, к но­ре, гро­хоча под­ко­ван­ны­ми са­пога­ми, бе­жала ла­гер­ная ох­ра­на, и пер­вый сиг­наль­ный выс­трел уже уда­рил в воз­дух.

От­сту­пать на­зад, ту­да, где пря­тал­ся бе­зоруж­ный и на­пуган­ный Вол­ков, бы­ло не­воз­можно, и Плуж­ни­ков бро­сил­ся в дру­гую сто­рону. Он не пы­тал­ся отс­тре­ливать­ся, по­тому что нем­цев бы­ло мно­го, он хо­тел отор­вать­ся от прес­ле­дова­ния, за­бить­ся в глу­хой ка­земат и от­ле­жать­ся там до тем­но­ты. А ночью отыс­кать Вол­ко­ва и вер­нуть­ся к сво­им.

Ему лег­ко уда­лось уй­ти: нем­цы не очень-то стре­мились в тем­ные под­ва­лы, да и бе­гот­ня по раз­ва­линам их то­же не ус­тра­ива­ла. Пос­тре­ляли вдо­гон­ку, пок­ри­чали, пус­ти­ли ра­кету, но ра­кету эту Плуж­ни­ков уви­дел уже из на­деж­но­го под­ва­ла.

Те­перь бы­ло вре­мя по­думать. Но и здесь, в чут­кой тем­но­те под­зе­мелья, Плуж­ни­ков не мог ду­мать ни о расс­тре­лян­ном им Фе­дор­чу­ке, ни о рас­те­рян­ном Вол­ко­ве, ни о по­кор­ном, уже сог­ну­том Приж­ню­ке. Он не мог ду­мать о них не по­тому, что не хо­тел, а по­тому, что не­от­ступ­но ду­мал сов­сем о дру­гом и ку­да бо­лее важ­ном: о нем­цах.

Он опять не уз­нал их се­год­ня. Не уз­нал в них силь­ных, са­мо­уве­рен­ных, до наг­лости от­ча­ян­ных мо­лодых пар­ней, уп­ря­мых в ата­ках, цеп­ких в прес­ле­дова­нии, упор­ных в ру­копаш­ном бою. Нет, те нем­цы, с ко­торы­ми он до это­го драл­ся, не вы­пус­ти­ли бы его жи­вым пос­ле кри­ка Приж­ню­ка. Те нем­цы не сто­яли бы в от­кры­тую на бе­регу, под­жи­дая, ког­да к ним по­дой­дет под­нявший ру­ки крас­но­ар­ме­ец. И не хо­хота­ли бы пос­ле пер­во­го выс­тре­ла. И уж на­вер­ня­ка не поз­во­лили бы им с Вол­ко­вым без­на­казан­но улиз­нуть пос­ле расс­тре­ла пе­ребеж­чи­ка.

Те нем­цы, эти нем­цы... Еще ни­чего не зная, он уже сам пред­по­лагал раз­ни­цу меж­ду нем­ца­ми пе­ри­ода штур­ма кре­пос­ти и нем­ца­ми се­год­няшне­го дня. По всей ве­ро­ят­ности, те ак­тивные, «штур­мо­вые» нем­цы вы­веде­ны из кре­пос­ти, а их мес­то за­няли нем­цы дру­гого скла­да, дру­гого бо­ево­го по­чер­ка. Они не склон­ны про­яв­лять ини­ци­ати­ву, не лю­бят рис­ка и от­кро­вен­но по­ба­ива­ют­ся тем­ных, стре­ля­ющих под­зе­мелий.

Сде­лав та­кой вы­вод, Плуж­ни­ков не толь­ко по­весе­лел, но и оп­ре­делен­ным об­ра­зом об­наглел. Вновь соз­данная им кон­цепция тре­бова­ла опыт­ной про­вер­ки, и Плуж­ни­ков соз­на­тель­но сде­лал то, на что ни­ког­да бы не ре­шил­ся преж­де: по­шел к вы­ходу в рост, не скры­ва­ясь и на­роч­но гро­хоча са­пога­ми.

Так он и вы­шел из под­ва­ла: толь­ко ав­то­мат дер­жал под ру­кой на бо­евом взво­де. Нем­цев у вхо­да не ока­залось, что лиш­ний раз под­твержда­ло его до­гад­ку и зна­читель­но уп­ро­щало их по­ложе­ние. Те­перь сле­дова­ло по­думать, по­сове­товать­ся со стар­ши­ной и выб­рать но­вую так­ти­ку соп­ро­тив­ле­ния. Но­вую так­ти­ку их лич­ной вой­ны с фа­шист­ской Гер­ма­ни­ей.

Ду­мая об этом, Плуж­ни­ков да­леко обо­шел плен­ных - за раз­ва­лина­ми по-преж­не­му слы­шалось уны­лое шар­канье - и по­дошел к мес­ту, где ос­та­вил Вол­ко­ва с дру­гой сто­роны. Мес­та эти бы­ли ему зна­комы, он на­учил­ся быс­тро и точ­но ори­ен­ти­ровать­ся в раз­ва­линах и сра­зу вы­шел к нак­лонной кир­пичной глы­бе, под ко­торой спря­тал Вол­ко­ва. Глы­ба бы­ла там же, но са­мого Вол­ко­ва ни под ней, ни под­ле нее не ока­залось.

Не ве­ря гла­зам, Плуж­ни­ков ощу­пал эту глы­бу, из­ла­зил со­сед­ние раз­ва­лины, заг­ля­нул в каж­дый ка­земат, рис­кнул да­же нес­коль­ко раз ок­ликнуть про­пав­ше­го мо­лодо­го не­обс­тре­лян­но­го бой­ца со стран­ны­ми, поч­ти не­мига­ющи­ми гла­зами, но отыс­кать его так и не смог. Вол­ков ис­чез не­объ­яс­ни­мо и та­инс­твен­но, не ос­та­вив пос­ле се­бя ни клоч­ка одеж­ды, ни кап­ли кро­ви, ни кри­ка, ни вздо­ха.