В списках не значился

Склад, в ко­тором на рас­све­те 22 и­юня пи­ли чай стар­ши­на Сте­пан Мат­ве­евич, стар­ший сер­жант Фе­дор­чук, крас­но­ар­ме­ец Ва­ся Вол­ков и три жен­щи­ны, нак­ры­ло тя­желым сна­рядом в пер­вые ми­нуты ар­тпод­го­тов­ки. Сна­ряд ра­зор­вался над вхо­дом, пе­рек­ры­тия вы­дер­жа­ли, но лес­тни­цу за­вали­ло, от­ре­зав единс­твен­ный путь на­верх - путь к спа­сению, как тог­да счи­тали они. Плуж­ни­ков пом­нил этот сна­ряд: взрыв­ная вол­на швыр­ну­ла его в све­жую во­рон­ку, ку­да по­том, ког­да он уже очу­хал­ся, вва­лил­ся Саль­ни­ков. Но для не­го этот сна­ряд ра­зор­вался сза­ди, а для них - впе­реди, и пу­ти их на­дол­го ра­зош­лись.

Вся вой­на для них, за­живо за­муро­ван­ных в глу­хом ка­зема­те, шла те­перь на­вер­ху. От нее хо­дуном хо­дили ста­рые, мет­ро­вой клад­ки, сте­ны, склад за­вали­вало но­выми плас­та­ми пес­ка и би­тых кир­пи­чей, от­ду­шины об­ва­лились. Они бы­ли от­ре­заны от сво­их и от все­го ми­ра, но у них бы­ла еда, а во­ду уже на вто­рой день они до­были из ко­лод­ца. Муж­чи­ны, взло­мав пол, вы­рыли его, и за сут­ки там скап­ли­валось до двух ко­тел­ков. Бы­ло что есть, что пить и что де­лать: они во все сто­роны на­угад дол­би­ли сте­ны, на­де­ясь про­рыть ход на по­вер­хность или про­ник­нуть в со­сед­ние под­зе­мелья. Хо­ды эти за­вали­вало при оче­ред­ных бом­бежках, и они ры­ли сно­ва и од­нажды про­бились в за­путан­ный ла­биринт под­земных ко­ридо­ров, ту­пиков и глу­хих ка­зема­тов. От­ту­да проб­ра­лись в ору­жей­ный склад, вы­ход из ко­торо­го то­же был за­муро­ван пря­мым по­пада­ни­ем, и в даль­ний от­сек, от­ку­да вверх ве­ла уз­кая ды­ра.

Впер­вые за мно­го дней они под­ня­лись на­верх: за­живо пог­ре­бен­ные не­ис­то­во стре­мились к сво­боде, воз­ду­ху, сво­им. Один за дру­гим они вы­пол­за­ли из под­зе­мелья - все шес­те­ро - и за­мира­ли, не ре­ша­ясь сде­лать шаг от той ще­ли, что, как им ка­залось, ве­ла к жиз­ни и спа­сению.

Кре­пость еще жи­ла. Кое-где у коль­це­вых ка­зарм, на той сто­роне Му­хав­ца и за кос­те­лом еще стре­ляли, еще что-то го­рело и ру­шилось. Но здесь, в цен­тре, этой ночью бы­ло ти­хо. И не­уз­на­ва­емо. И не бы­ло ни сво­их, ни воз­ду­ха, ни сво­боды.

- Ха­на, - прох­ри­пел Фе­дор­чук.

Те­тя Хрис­тя пла­кала, по-кресть­ян­ски со­бирая сле­зы в уго­лок го­лов­но­го плат­ка. Мир­ра при­жалась к ней: от труп­но­го смра­да ее ду­шили спаз­мы. И толь­ко Ан­на Пет­ровна, су­хо гля­нув го­рящи­ми да­же в тем­но­те гла­зами, мол­ча пош­ла че­рез двор.

- Аня! - ок­ликнул Сте­пан Мат­ве­евич. - Ку­да ты, Аня?

- Де­ти. - Она на се­кун­ду обер­ну­лась. - Де­ти там. Мои де­ти.

Ан­на Пет­ровна уш­ла, а они, рас­те­рян­ные и по­дав­ленные, вер­ну­лись в под­зе­мелье.

- Раз­ведка нуж­на, - ска­зал стар­ши­на. - Ку­да ид­ти, где они, на­ши?

- Ку­да раз­ведку-то, ку­да? - вздох­нул Фе­дор­чук. - Нем­цы кру­гом.

А мать шла, спо­тыка­ясь о тру­пы, су­хими, уже тро­нуты­ми бе­зуми­ем гла­зами вгля­дыва­ясь в фи­оле­товый от­блеск ра­кет. И ник­то не ок­ликнул ее и не ос­та­новил, по­тому что шла она по учас­тку, уже ос­тавлен­но­му на­шими, уже взор­ванно­му не­мец­ки­ми са­пера­ми и вздыб­ленно­му мно­год­невной бом­бежкой. Она ми­нова­ла тре­хароч­ные во­рота и взош­ла на мост - еще сколь­зкий от кро­ви, еще за­вален­ный тру­пами - и упа­ла здесь, сре­ди сво­их, в трех мес­тах прос­тре­лен­ная слу­чай­ной оче­редью. Упа­ла, как шла: пря­мая и стро­гая, про­тянув ру­ки к де­тям, ко­торых дав­но уже не бы­ло в жи­вых.

Но об этом ник­то не знал. Ни ос­тавши­еся в под­зе­мель­ях, ни тем бо­лее лей­те­нант Плуж­ни­ков.

Опом­нившись, он пот­ре­бовал пат­ро­нов. И ког­да че­рез про­ломы в сте­нах, че­рез под­земный лаз его про­вели в склад - тот склад, ку­да в пер­вые ча­сы вой­ны бе­жал Саль­ни­ков, - и он уви­дел но­вень­кие, тус­клые от смаз­ки ППШ, пол­ные дис­ки и за­печа­тан­ные, нет­ро­нутые цин­ки, он с тру­дом удер­жал сле­зы. То ору­жие, за ко­торое столь­ко но­чей они пла­тили жиз­ня­ми сво­их то­вари­щей, ле­жало сей­час пе­ред ним, и боль­ше­го счастья он не ждал и не хо­тел. Он всех зас­та­вил чис­тить ору­жие, сни­мать смаз­ку, го­товить к бою, и все ли­хора­доч­но про­тира­ли ство­лы и зат­во­ры, за­ражен­ные его ярос­тной энер­ги­ей.

К ве­черу все бы­ло го­тово: ав­то­маты, за­пас­ные дис­ки, цин­ки с пат­ро­нами. Все бы­ло пе­рене­сено в ту­пик под щелью, где днем ле­жал он, за­дыха­ясь, не ве­ря в собс­твен­ное спа­сение и слу­шая ша­ги. Всех муж­чин он за­бирал с со­бой: каж­дый, кро­ме ору­жия и пат­ро­нов, нес по фляж­ке во­ды из ко­лод­ца Сте­пана Мат­ве­еви­ча. Жен­щи­ны ос­та­вались здесь.

- Вер­немся, - ска­зал Плуж­ни­ков.

Он раз­го­вари­вал ко­рот­ко и зло, и они мол­ча под­чи­нялись ему. Кто - с ува­жени­ем и го­тов­ностью, кто - со стра­хом, кто - с пло­хо скры­тым не­удо­воль­стви­ем, но воз­ра­жать ник­то не ос­ме­ливал­ся. Уж очень стра­шен был этот чер­ный от го­лода и бес­сонни­цы за­рос­ший лей­те­нант в изод­ранной, ок­ро­вав­ленной гим­настер­ке. Толь­ко раз стар­ши­на нег­ромко вме­шал­ся:

- Убе­ри все. Су­харь ему и ки­пят­ку ста­кан.

Это ког­да сер­до­боль­ная те­тя Хрис­тя вы­волок­ла на до­щатый стол все, что бе­рег­ла на чер­ный день. Го­лод­ные спаз­мы сжа­ли гор­ло Плуж­ни­кова, и он по­шел к это­му сто­лу, про­тянув ру­ки. По­шел, что­бы все съ­есть, все, что ви­дит, что­бы на­бить жи­вот до от­ка­за, что­бы на­конец-то заг­лу­шить су­доро­ги, от ко­торых он не раз ка­тал­ся по зем­ле, гры­зя ру­кав, что­бы не кри­чать. Но стар­ши­на твер­до взял его за ру­ки, за­горо­дил стол.

- Уби­рай, Янов­на. Нель­зя вам, то­варищ лей­те­нант. Пом­ре­те. По­нем­но­гу на­до. Жи­вот на­до за­ново при­учать.

Плуж­ни­ков сдер­жался. Прог­ло­тил су­дорож­ный ком, уви­дел круг­лые, пол­ные слез гла­за Мир­ры, поп­ро­бовал улыб­нуть­ся, по­нял, что улы­бать­ся ра­зучил­ся, и от­вернул­ся.

Еще до вы­лаз­ки к сво­им, как толь­ко стем­не­ло, он вмес­те с мо­лодень­ким, ис­пу­ган­но мол­ча­ливым бой­цом Ва­сей Вол­ко­вым ос­то­рож­но вы­полз из ще­ли. Дол­го ле­жал, вслу­шива­ясь в да­лекую стрель­бу, ло­вил зву­ки ша­гов, раз­го­вор, лязг ору­жия. Но здесь бы­ло ти­хо.

- За мной. И не спе­ши: слу­шай сна­чала. Они об­ла­зали все во­рон­ки, про­вери­ли каж­дый за­вал, ощу­пали каж­дый труп. Саль­ни­кова не бы­ло.

- Жи­вой, - с об­легче­ни­ем ска­зал Плуж­ни­ков, ког­да они спус­ти­лись к сво­им. - В плен уве­ли: на­ших уби­тых они не за­капы­ва­ют.

Все же он чувс­тво­вал се­бя ви­нова­тым: ви­нова­тым не по ра­зуму, а по со­вес­ти. Он во­евал не пер­вый день и уже хо­рошо по­нял, что у вой­ны свои за­коны, своя мо­раль, и то, что в мир­ной жиз­ни счи­та­ет­ся не­допус­ти­мым, в бою бы­ва­ет прос­то не­об­хо­димостью. Но, по­нимая, что он не мог спас­ти Саль­ни­кова, что он дол­жен был, обя­зан был - не пе­ред со­бой, нет! - пе­ред те­ми, кто пос­лал его в этот по­иск, - по­пытать­ся уй­ти и ушел, Плуж­ни­ков очень бо­ял­ся най­ти Саль­ни­кова мер­твым. А нем­цы уве­ли его в плен, и, зна­чит, ос­та­вал­ся еще шанс, что ве­зучий, не­уны­ва­ющий Саль­ни­ков вы­живет, вык­ру­тит­ся, а мо­жет быть, и убе­жит. За дни и но­чи нес­конча­емых бо­ев из пе­репу­ган­но­го пар­нишки с рас­ца­рапан­ной ще­кой он вы­рос в от­ча­ян­но­го, ум­но­го, хит­ро­го и из­во­рот­ли­вого бой­ца. И Плуж­ни­ков вздох­нул об­легчен­но:

- Жи­вой.

Они на­тас­ка­ли в ту­пичок под щелью мно­го ору­жия и бо­еп­ри­пасов: про­рыв сле­дова­ло обес­пе­чить не­ожи­дан­ной для про­тив­ни­ка ог­не­вой мощью. Все пе­ренес­ти к сво­им за раз бы­ло не под си­лу, и Плуж­ни­ков рас­счи­тывал вер­нуть­ся в эту же ночь. По­это­му он и ска­зал жен­щи­нам, что вер­нется, но чем бли­же под­сту­пало вре­мя вы­лаз­ки, тем все боль­ше Плуж­ни­ков на­чинал нер­вни­чать. Ос­та­валось ре­шить еще один воп­рос, ре­шить бе­зот­ла­гатель­но, но как под­сту­пить­ся к не­му, Плуж­ни­ков не знал.

Жен­щин нель­зя бы­ло брать с со­бой на про­рыв: слиш­ком опас­ной и труд­ной да­же для обс­тре­лян­ных бой­цов бы­ла эта за­дача. Но нель­зя бы­ло и ос­тавлять их здесь на про­из­вол судь­бы, и Плуж­ни­ков все вре­мя му­читель­но ис­кал вы­ход. Но как он ни при­киды­вал, вы­ход был один.

- Вы ос­та­нетесь здесь, - ска­зал он, ста­ра­ясь не встре­чать­ся взгля­дом с де­вуш­кой. - Зав­тра днем - у нем­цев с че­тыр­надца­ти до шес­тнад­ца­ти обед, са­мое ти­хое вре­мя, - зав­тра вый­де­те на­верх с бе­лыми тряп­ка­ми. И сда­дитесь в плен.

- В плен? - ти­хо и не­довер­чи­во спро­сила Мир­ра.

- Еще че­го вы­думал! - не дав ему от­ве­тить, гром­ко и воз­му­щен­но ска­зала те­тя Хрис­тя. - В плен - еще че­го вы­думал! Да ко­му я, ста­руха, в пле­ну-то этом нуж­на? А де­воч­ка? - Она об­ня­ла Мир­ру, при­жала к се­бе. - С су­хой-то нож­кой, на де­ревяш­ке?.. Да бу­дет те­бе, то­варищ лей­те­нант, вы­думы­вать, бу­дет!

- Не дой­ду я, - еле слыш­но ска­зала Мир­ра, и Плуж­ни­ков по­чему-то сра­зу по­нял, что го­ворит она не о пу­ти до нем­цев, а о том пу­ти, ка­ким по­гонят ее эти нем­цы в плен.

По­это­му он сра­зу не на­шел­ся, что воз­ра­зить, и уг­рю­мо мол­чал, сог­ла­ша­ясь и не сог­ла­ша­ясь с до­вода­ми жен­щин.

- Ишь че­го вы­думал! - иным то­ном, те­перь уже слов­но удив­ля­ясь, про­дол­жа­ла те­тя Хрис­тя. - Не­год­ное твое ре­шение, хоть ты и ко­ман­дир. Вов­се не­год­ное.

- Нель­зя вам тут ос­та­вать­ся, - не­уве­рен­но ска­зал он. - И был при­каз ко­ман­до­вания, все жен­щи­ны уш­ли...

- Так они вам обу­зой бы­ли, по­тому и уш­ли! И я уй­ду, ко­ли по­чувс­твую, что в тя­гость. А сей­час-то, сей­час, сы­нок, ко­му мы тут с Мир­рочкой по­меша­ем в но­ре-то на­шей? Да ни­кому, во­юй­те се­бе на здо­ровье! А у нас и мес­то есть и еда, и ни­кому мы не в обу­зу, и от­си­дим­ся тут, по­ка на­ши не вер­нутся.

Плуж­ни­ков мол­чал. Он не хо­тел го­ворить, что нем­цы каж­дый день со­об­ща­ют о взя­тии все но­вых и но­вых го­родов, о бо­ях под Мос­квой и Ле­нин­гра­дом, о раз­гро­ме Крас­ной Ар­мии. Он не ве­рил не­мец­ким ре­чам, но он уже дав­но не слы­шал и гро­хота на­ших ору­дий,

- Дев­чонка-то жи­довоч­ка, - вдруг ска­зал Фе­дор­чук. - Жи­довоч­ка да ка­лека: прих­лопнут они ее, как пить дать.

- Не смей­те так го­ворить! - крик­нул Плуж­ни­ков. - Это их сло­во, их! Фа­шист­ское это сло­во!

- Тут не в сло­ве де­ло, - вздох­нул стар­ши­на. - Сло­во, ко­неч­но, не­хоро­шее, а толь­ко Фе­дор­чук прав­ду го­ворит. Не лю­бят они ев­рей­ской на­ции.

- Знаю! - рез­ко обор­вал Плуж­ни­ков. - По­нял. Все. Ос­та­нетесь. Мо­жет, они вой­ска из кре­пос­ти вы­ведут, тог­да ухо­дите. Уж как-ни­будь.

Он при­нял ре­шение, но был им не­дово­лен. И чем боль­ше ду­мал об этом, тем все боль­ше внут­ренне про­тес­то­вал, но пред­ло­жить что-ли­бо дру­гое не мог. По­это­му он хму­ро от­дал ко­ман­ду, хму­ро по­обе­щал вер­нуть­ся за бо­еп­ри­паса­ми, хму­ро по­лез на­верх вслед за пос­ланным в раз­ведку ти­хим Ва­сей Вол­ко­вым.

Вол­ков был па­рень­ком ис­полни­тель­ным, но всем зем­ным ра­дос­тям пред­по­читал сон и ис­поль­зо­вал для не­го лю­бые воз­можнос­ти. Пе­режив ужас в пер­вые ми­нуты вой­ны - ужас за­живо пог­ре­бен­но­го, - он все же су­мел по­давить его в се­бе, но стал еще не­замет­нее и еще ис­полни­тель­нее. Он ре­шил во всем по­лагать­ся на стар­ших, и вне­зап­ное по­яв­ле­ние лей­те­нан­та встре­тил с ог­ромным об­легче­ни­ем. Он пло­хо по­нимал, на что сер­дится этот гряз­ный, обор­ванный, ху­дой ко­ман­дир, но твер­до был убеж­ден, что от­ны­не имен­но этот ко­ман­дир от­ве­ча­ет за его, Вол­ко­ва, жизнь.

Он ста­ратель­но ис­полнил все, что бы­ло при­каза­но: ти­хо выб­рался на­верх, пос­лу­шал, ог­ля­дел­ся, ни­кого не об­на­ружил и на­чал де­ятель­но вы­тас­ки­вать из ды­ры ору­жие и бо­еп­ри­пасы.

А не­мец­кие ав­то­мат­чи­ки прош­ли ря­дом. Они не за­мети­ли Вол­ко­ва, а он, за­метив их, не прос­ле­дил, ку­да они нап­равля­лись, и да­же не до­ложил, по­тому что это вы­ходи­ло за рам­ки то­го за­дания, ко­торое он по­лучил. Нем­цы не ин­те­ресо­вались их убе­жищем, шли ку­да-то по сво­им де­лам, и их путь был сво­боден. И по­ка он вы­тас­ки­вал из уз­ко­го ла­за цин­ки и ав­то­маты, по­ка все выб­ра­лись на по­вер­хность, нем­цы уже прош­ли, и Плуж­ни­ков, как ни вслу­шивал­ся, ни­чего по­доз­ри­тель­но­го не об­на­ружил. Где-то стре­ляли, где-то бро­сали ми­ны, где-то яр­ко све­тили ра­кета­ми, но раз­во­рочен­ный центр ци­таде­ли был пус­ты­нен.

- Вол­ков со мной, стар­ши­на и сер­жант - за­мыка­ющие. Быс­тро впе­ред.

Приг­нувшись, они дви­нулись к тем­ным да­леким раз­ва­линам, где еще дер­жа­лись свои, где уми­рал Де­нищик, где у сер­жанта ос­та­валось три дис­ка к «дег­тя­рю». И в этот мо­мент в раз­ва­линах яр­ко по­лых­ну­ло бе­лое пла­мя, до­нес­ся гро­хот и вслед за ним ко­рот­кие и су­хие ав­то­мат­ные оче­реди.

- По­дор­ва­ли! - крик­нул Плуж­ни­ков. - Нем­цы сте­ну по­дор­ва­ли!

На го­лос уда­рил пу­лемет, трас­сы прон­зи­ли чер­ное не­бо. Вол­ков упал, вы­ронив цин­ки, а Плуж­ни­ков, что-то кри­ча, бе­жал навс­тре­чу цвет­ным пу­лемет­ным ни­тям. Стар­ши­на дог­нал его, сбил с ног, на­валил­ся:

- Ти­хо, то­варищ лей­те­нант, ти­хо! Опом­нись!

- Пус­ти! Там ре­бята, там пат­ро­нов нет, там ра­неные...

- Ку­да пус­тить-то, ку­да?

- Пус­ти!..

Плуж­ни­ков бил­ся, ста­ра­ясь выс­во­бодить­ся из-под тя­жело­го, силь­но­го те­ла. Но Сте­пан Мат­ве­евич дер­жал креп­ко и от­пустил толь­ко тог­да, ког­да Плуж­ни­ков пе­рес­тал рвать­ся.

- Поз­дно уже, то­варищ лей­те­нант, - вздох­нул он. - Поз­дно. Пос­лу­шай.

Бой в раз­ва­линах за­тихал. Кое-где ред­ко би­ли еще не­мец­кие ав­то­маты: то ли прос­тре­лива­ли тем­ные от­се­ки, то ли до­бива­ли за­щит­ни­ков, но от­ветно­го ог­ня не бы­ло, как Плуж­ни­ков ни вслу­шивал­ся. И пу­лемет, что стре­лял в тем­но­те на его го­лос, то­же за­мол­чал, и Плуж­ни­ков по­нял, что не ус­пел, что не вы­пол­нил пос­ледне­го при­каза.

Он все еще ле­жал на зем­ле, все еще на­де­ясь, все еще вслу­шива­ясь в те­перь уже сов­сем ред­кие оче­реди. Он не знал, что де­лать, ку­да ид­ти, где ис­кать сво­их. И стар­ши­на мол­ча ле­жал ря­дом и то­же не знал, ку­да ид­ти и что де­лать.

- Об­хо­дят. - Фе­дор­чук по­дер­гал стар­ши­ну. - От­ре­жут еще. Уби­ли это­го, что ли?

- По­моги.

Плуж­ни­ков не про­тес­то­вал. Мол­ча спус­тился в под­зе­мелье, мол­ча лег. Ему что-то го­вори­ли, ус­по­ка­ива­ли, ук­ла­дыва­ли по­удоб­нее, по­или ча­ем. Он по­кор­но по­вора­чивал­ся, под­ни­мал­ся, ло­жил­ся, пил, что да­вали, - и мол­чал. Да­же ког­да де­вуш­ка, ук­ры­вая его ши­нелью, ска­зала:

- Это ва­ша ши­нель, то­варищ лей­те­нант. Ва­ша, пом­ни­те?

Да, это бы­ла его ши­нель. Но­вень­кая, с зо­лоче­ными ко­ман­дир­ски­ми пу­гови­цами, по­дог­нанная по фи­гуре. Ши­нель, ко­торой он так гор­дился и ко­торую ни ра­зу не на­девал. Он уз­нал ее сра­зу, но ни­чего не ска­зал: ему бы­ло уже все рав­но.

Он не знал, сколь­ко су­ток он ле­жит вот так, без слов, дум и дви­жения, и не хо­тел знать. Днем и ночью в под­зе­мелье сто­яла мо­гиль­ная ти­шина, днем и ночью тус­кло све­тили жи­ровые плош­ки, днем и ночью за жел­тым чад­ным све­том де­жури­ла тем­но­та, вяз­кая и неп­ро­ница­емая, как смерть. И Плуж­ни­ков не­от­рывно смот­рел в нее. Смот­рел в ту смерть, в ко­торой был ви­новен.

С уди­витель­ной яс­ностью он ви­дел сей­час их всех. Всех, кто, прик­ры­вая его, бро­сал­ся впе­ред, бро­сал­ся не ко­леб­лясь, не раз­ду­мывая, дви­жимый чем-то не­понят­ным, не­пос­ти­жимым для не­го. И Плуж­ни­ков не пы­тал­ся сей­час по­нять, по­чему все они - все по­гиб­шие по его ви­не - пос­ту­пали имен­но так: он прос­то за­ново про­пус­кал их пе­ред сво­ими гла­зами, прос­то вгля­дывал­ся не­тороп­ли­во, вни­матель­но и бес­по­щад­но.

Он за­меш­кался тог­да у свод­ча­того ок­на кос­те­ла, из ко­торо­го нес­терпи­мо яр­ко би­ли ав­то­мат­ные оче­реди. Нет, не по­тому, что рас­те­рял­ся, не по­тому, что со­бирал­ся с си­лами: это бы­ло его ок­но, вот и вся при­чина. Это бы­ло его ок­но, он сам еще до ата­ки выб­рал его, но в его ок­но, в его бь­ющую навс­тре­чу смерть ки­нул­ся не он, а тот рос­лый пог­ра­нич­ник с не­ос­тывшим руч­ным пу­леме­том. И по­том - уже мер­твый - он про­дол­жал прик­ры­вать Плуж­ни­кова от пуль, и его за­гус­тевшая кровь би­ла Плуж­ни­кову в ли­цо как на­поми­нание.

А на­ут­ро он бе­жал из кос­те­ла. Бе­жал, бро­сив сер­жанта с пе­ревя­зан­ной го­ловой. А сер­жант этот ос­тался, хо­тя был у са­мого про­лома. Он мог уй­ти и - не ушел, не от­сту­пил, не за­та­ил­ся, и Плуж­ни­ков до­бежал тог­да до под­ва­лов толь­ко по­тому, что сер­жант ос­тался в кос­те­ле. Так же как Во­лодь­ка Де­нищик, грудью прик­рывший его в ноч­ной ата­ке на мос­ту. Так же как Саль­ни­ков, сва­лив­ший нем­ца тог­да, ког­да Плуж­ни­ков уже сдал­ся, уже не ду­мал о соп­ро­тив­ле­нии, уже икал от стра­ха, по­кор­но зад­рав в не­бо обе ру­ки. Так же как те, ко­му он обе­щал пат­ро­ны и не при­нес их вов­ре­мя.

Он нед­ви­жимо ле­жал на скамье под собс­твен­ной ши­нелью, ел, ког­да да­вали, пил, ког­да под­но­сили круж­ку ко рту. И мол­чал, не от­ве­чая на воп­ро­сы. И да­же не ду­мал: прос­то счи­тал дол­ги.

Он ос­тался в жи­вых толь­ко по­тому, что кто-то по­гибал за не­го. Он сде­лал это от­кры­тие, не по­нимая, что это - за­кон вой­ны. Прос­той и не­об­хо­димый, как смерть: ес­ли ты уце­лел, зна­чит, кто-то по­гиб за те­бя. Но он от­кры­вал этот за­кон не от­вле­чен­но, не пу­тем умо­зак­лю­чений: он от­кры­вал его на собс­твен­ном опы­те, и для не­го это был не воп­рос со­вес­ти, а воп­рос жиз­ни.

- Тро­нул­ся лей­те­нан­тик, - го­ворил Фе­дор­чук, ма­ло за­ботясь, слы­шит его Плуж­ни­ков или нет. - Ну, че­го бу­дем де­лать? Са­мим на­до ду­мать, стар­ши­на.

Стар­ши­на мол­чал, но Фе­дор­чук уже дей­ство­вал. И пер­вым де­лом ста­ратель­но за­ложил кир­пи­чами ту единс­твен­ную щель, ко­торая ве­ла на­верх. Он хо­тел жить, а не во­евать. Прос­то - жить. Жить, по­ка есть жрат­ва и это глу­хое, не из­вес­тное нем­цам под­зе­мелье.

- Ос­лаб он, - взды­хал стар­ши­на. - Ос­лаб лей­те­нант наш. Ты кор­ми его по­малень­ку, Янов­на.

Те­тя Хрис­тя кор­ми­ла, пла­ча от жа­лос­ти, а Сте­пан Мат­ве­евич, дав этот со­вет, сам в не­го не ве­рил, сам по­нимал, что ос­лаб лей­те­нант не те­лом, а слом­лен, и как тут быть - не знал.

И толь­ко Мир­ра зна­ла, что ей де­лать: ей на­до бы­ло, не­об­хо­димо бы­ло вер­нуть к жиз­ни это­го че­лове­ка, зас­та­вить его го­ворить, дей­ство­вать, улы­бать­ся. Ра­ди это­го она при­тащи­ла ему ши­нель, о ко­торой дав­но за­были все. И ра­ди это­го она в оди­ночес­тве, ни­чего ни­кому не объ­яс­няя, тер­пе­ливо раз­би­рала рух­нувшие с двер­но­го сво­да кир­пи­чи.

- Ну, че­го ты там гро­хочешь? - вор­чал Фе­дор­чук. - Об­ва­лов дав­но не бы­ло, сос­ку­чилась? Ти­хо жить на­до.

Она мол­ча про­дол­жа­ла ко­пать­ся и на тре­тий день с тор­жес­твом вы­тащи­ла из-под об­ломков гряз­ный, по­коре­жен­ный че­модан. Тот, ко­торый так упор­но и дол­го ис­ка­ла.

- Вот! - ра­дос­тно ска­зала она, при­тащив его к сто­лу. - Я пом­ни­ла, что он у две­рей сто­ял.

- Вон че­го ты ис­ка­ла, - вздох­ну­ла те­тя Хрис­тя. - Ах, дев­ка, дев­ка, не ко вре­мени сер­дечко твое вздрог­ну­ло.

- Сер­дцу, как го­ворит­ся, не при­кажешь, а толь­ко - зря, - ска­зал Сте­пан Мат­ве­евич. - Ему бы за­быть все впо­ру: и так слиш­ком мно­го пом­нит.

- Ру­баха лиш­няя не по­меша­ет, - ска­зал Фе­дор­чук. - Ну, не­си, че­го сто­ишь? Мо­жет, улыб­нется, хо­тя и сом­не­ва­юсь.

Плуж­ни­ков не улыб­нулся. Не­тороп­ли­во ос­мотрел все, что пе­ред отъ­ез­дом уло­жила мать: белье, па­ру лет­не­го об­мунди­рова­ния, фо­тог­ра­фии. Зак­рыл кри­вую, про­дав­ленную крыш­ку.

- Это - ва­ши ве­щи. Ва­ши, - ти­хо ска­зала Мир­ра.

- Я пом­ню.

И от­вернул­ся к сте­не.

- Все, - вздох­нул Фе­дор­чук. - Те­перь уж точ­но - все. Кон­чился па­ренек.

И вы­ругал­ся длин­но и за­борис­то. И ник­то его не одер­нул.

- Ну что, стар­ши­на, де­лать бу­дем? Ре­шать на­до: в этой мо­гиле ле­жать или в дру­гой, ка­кой?

- Че­го ре­шать? - не­уве­рен­но ска­зала те­тя Хрис­тя. - Ре­шено уж: дож­демся.

- Че­го? - зак­ри­чал Фе­дор­чук. - Че­го дож­демся-то? Смер­ти? Зи­мы? Нем­цев? Че­го, спра­шиваю?

- Крас­ной Ар­мии дож­демся, - ска­зала Мир­ра.  

- Крас­ной?.. - нас­мешли­во пе­рес­про­сил Фе­дор­чук. - Ду­ра! Вот она, твоя Крас­ная Ар­мия: без па­мяти ле­жит. Все! По­раже­ние ей! По­раже­ние ей, по­нят­но это?

Он кри­чал, что­бы все слы­шали, и все слы­шали, но мол­ча­ли. И Плуж­ни­ков то­же слы­шал и то­же мол­чал. Он уже все ре­шил, все про­думал и те­перь тер­пе­ливо ждал, ког­да все зас­нут. Он на­учил­ся ждать.

Ког­да все стих­ло, ког­да зах­ра­пел стар­ши­на, а из трех пло­шек две по­гаси­ли на ночь, Плуж­ни­ков под­нялся. Дол­го си­дел, прис­лу­шива­ясь к ды­ханию спя­щих и ожи­дая, ког­да пе­рес­та­нет кру­жить­ся го­лова. По­том су­нул в кар­ман пис­то­лет, бес­шумно про­шел к пол­ке, где ле­жали за­готов­ленные стар­ши­ной фа­келы, взял один и, не за­жигая, ощупью нап­ра­вил­ся к ла­зу, что вел в под­земные ко­ридо­ры. Он пло­хо знал их и без све­та не на­де­ял­ся выб­рать­ся.

Он ни­чем не бряк­нул, не скрип­нул, он умел бес­шумно дви­гать­ся в тем­но­те и был уве­рен, что ник­то не прос­нется и не по­меша­ет ему. Он об­ду­мал все об­сто­ятель­но, он все взве­сил, под всем под­вел чер­ту, и тот итог, ко­торый по­лучил он под этой чер­той, оз­на­чал его не­ис­полнен­ный долг. И лишь од­но­го не мог он учесть: че­лове­ка, ко­торый уже мно­го но­чей спал впол­гла­за, прис­лу­шива­ясь к его ды­ханию так же, как он прис­лу­шивал­ся се­год­ня к ды­ханию дру­гих.

Че­рез уз­кий лаз Плуж­ни­ков выб­рался в ко­ридор и за­палил фа­кел: от­сю­да свет его уже не мог про­ник­нуть в ка­земат, где спа­ли лю­ди. Дер­жа фа­кел над го­ловой, он мед­ленно шел по ко­ридо­рам, раз­го­няя крыс. Стран­но, что они до сих пор все еще пу­гали его, и по­это­му он не га­сил фа­кела, хо­тя уже со­ри­ен­ти­ровал­ся и знал, ку­да ид­ти.

Он при­шел в ту­пичок, ку­да вва­лил­ся, спа­са­ясь от нем­цев: здесь до сих пор ле­жали пат­ронные цин­ки. Он под­нял фа­кел, ос­ве­тил его, но ды­ра ока­залась плот­но за­битой кир­пи­чами. По­шатал: кир­пи­чи не под­да­вались. Тог­да он ук­ре­пил фа­кел в об­ломках и стал рас­ка­чивать эти кир­пи­чи дву­мя ру­ками. Ему уда­лось вы­бить нес­коль­ко штук, но ос­таль­ные си­дели на­мер­тво: Фе­дор­чук пот­ру­дил­ся на сла­ву.

Вы­яс­нив, что вход за­вален проч­но, Плуж­ни­ков прек­ра­тил бес­смыс­ленные по­пыт­ки. Ему очень не хо­телось де­лать то, что он ре­шил, здесь, в под­зе­мелье, по­тому что тут жи­ли эти лю­ди. Они мог­ли не­вер­но ис­толко­вать его ре­шение, пос­чи­тать это ре­зуль­та­том сла­бос­ти или умс­твен­но­го расс­трой­ства, и это бы­ло ему неп­ри­ят­но. Он пред­по­читал бы прос­то ис­чезнуть. Ис­чезнуть без объ­яс­не­ний, уй­ти в ни­куда, но его ли­шили этой воз­можнос­ти. Зна­чит, им при­дет­ся ду­мать, что за­хотят, при­дет­ся об­суждать его смерть, при­дет­ся во­зить­ся с его те­лом. При­дет­ся, по­тому что за­вален­ный вы­ход нис­коль­ко не по­коле­бал его в спра­вед­ли­вос­ти то­го при­гово­ра, ко­торый он сам вы­нес се­бе.

По­думав так, он дос­тал пис­то­лет, пе­редер­нул зат­вор, мгно­вение по­меш­кал, не зная, ку­да луч­ше стре­лять, и под­нес к гру­ди: все-та­ки ему не хо­телось ва­лять­ся здесь с раз­дроб­ленным че­репом. Ле­вой ру­кой он на­щупал сер­дце: оно би­лось час­то, но ров­но, поч­ти спо­кой­но. Он уб­рал ла­донь и под­нял пис­то­лет, ста­ра­ясь, что­бы ствол точ­но упер­ся в сер­дце...

- Ко­ля!..

Ес­ли бы она крик­ну­ла лю­бое дру­гое сло­во - да­же тем же са­мым го­лосом, звон­ким от стра­ха. Лю­бое иное сло­во - и он бы на­жал на спуск. Но то, что крик­ну­ла она, бы­ло от­ту­да, из то­го ми­ра, где был мир, а здесь, здесь не бы­ло и не мог­ло быть жен­щи­ны, ко­торая вот так страш­но и при­зыв­но кри­чала бы его имя. И он не­воль­но опус­тил ру­ку, опус­тил, что­бы гля­нуть, кто это кри­чит. Опус­тил все­го на се­кун­ду, но она, во­лоча но­гу, ус­пе­ла до­бежать.

- Ко­ля! Ко­ля, не на­до! Ко­леч­ка, ми­лый!

Но­ги не удер­жа­ли ее, и она упа­ла, изо всех сил вце­пив­шись в ру­ку, в ко­торой он дер­жал пис­то­лет. Она при­жима­лась мок­рым от слез ли­цом к его ру­ке, це­лова­ла гряз­ный, про­пах­ший по­рохом и смертью ру­кав гим­настер­ки, она вжи­мала его ру­ку в собс­твен­ную грудь, вжи­мала, за­быв о стыд­ли­вос­ти, ин­стинктив­но чувс­твуя, что там, в де­вичь­ем уп­ру­гом теп­ле, он не наж­мет на ку­рок.

- Брось его. Брось. Я не от­пу­щу. Тог­да стре­ляй сна­чала в ме­ня. Стре­ляй в ме­ня.

Гус­той жел­тый свет про­питан­ной са­лом пак­ли ос­ве­щал их. Гор­ба­тые те­ни ме­тались по сво­дам, ухо­див­шим во мглу, и Плуж­ни­ков слы­шал, как бь­ет­ся ее сер­дце.

- За­чем ты здесь? - с тос­кой спро­сил он. Мир­ра впер­вые под­ня­ла ли­цо: свет фа­кела дро­бил­ся в сле­зах.

- Ты - Крас­ная Ар­мия, - ска­зала она. Ты - моя Крас­ная Ар­мия. Как же ты мо­жешь? Как же ты мо­жешь бро­сить ме­ня? За что?

Его не сму­тила кра­сивость ее слов: сму­тило дру­гое. Ока­зыва­ет­ся, кто-то нуж­дался в нем, ко­му-то он был еще ну­жен. Ну­жен, как за­щит­ник, как друг, как то­варищ.

- От­пусти ру­ку.

- Сна­чала брось пис­то­лет.

- Он на бо­евом взво­де. Мо­жет быть выс­трел.

Плуж­ни­ков по­мог Мир­ре встать. Она под­ня­лась, но по-преж­не­му сто­яла вплот­ную, го­товая каж­дую се­кун­ду пе­рех­ва­тить его ру­ку. Он ус­мехнул­ся, пос­та­вил пис­то­лет на пре­дох­ра­нитель, спус­тил ку­рок и су­нул пис­то­лет в кар­ман. И взял фа­кел.

- Пой­дем?

Она шла ря­дом, дер­жась за ру­ку. Воз­ле ла­за ос­та­нови­лась:

- Я ни­кому не ска­жу. Да­же те­те Хрис­те.

Он мол­ча пог­ла­дил ее по го­лове. Как ма­лень­кую. И за­гасил фа­кел в пес­ке.

- Спо­кой­ной но­чи! - шеп­ну­ла Мир­ра, ны­ряя в лаз.

Сле­дом за нею Плуж­ни­ков про­лез в ка­земат, где по-преж­не­му мощ­но хра­пел стар­ши­на и ча­дила плош­ка. По­дошел к сво­ей скамье, ук­рылся ши­нелью, хо­тел по­думать, как быть даль­ше, и - зас­нул. Креп­ко и спо­кой­но.

Ут­ром Плуж­ни­ков встал вмес­те со все­ми. Уб­рал все со скамьи, на ко­торой столь­ко су­ток про­лежал, гля­дя в од­ну точ­ку.

- На поп­равку по­тяну­ло, то­варищ лей­те­нант? - не­довер­чи­во улы­ба­ясь, спро­сил стар­ши­на.

- Во­да най­дет­ся? Круж­ки три хо­тя бы.

- Есть во­да, есть! - за­су­етил­ся Сте­пан Мат­ве­евич.

- Поль­ете мне, Вол­ков. - Плуж­ни­ков впер­вые за мно­го дней сод­рал с се­бя пе­реп­ревшую гим­настер­ку, на­детую на го­лое те­ло: май­ка дав­но пош­ла на бин­ты. Вы­нул из про­дав­ленно­го че­мода­на сме­ну белья, мы­ло, по­лотен­це. - Мир­ра, при­шей мне под­во­рот­ни­чок к лет­ней гим­настер­ке.

Вы­лез в под­земный ход, дол­го, ста­ратель­но мыл­ся, все вре­мя ду­мая, что тра­тит во­ду, и впер­вые соз­на­тель­но не жа­лея этой во­ды. Вер­нулся и так же мол­ча, тща­тель­но и не­уме­ло поб­рился но­вень­кой брит­вой, куп­ленной в учи­лищ­ном во­ен­торге не по на­доб­ности, а про за­пас. Рас­тер оде­коло­ном ху­дое, из­ре­зан­ное неп­ри­выч­ной брит­вой ли­цо, на­дел гим­настер­ку, что по­дала Мир­ра, ту­го за­тянул­ся рем­нем. Сел к сто­лу - ху­дая маль­чи­шес­кая шея тор­ча­ла из во­рот­ни­ка, став­ше­го не­помер­но ши­роким.

- Док­ла­дывай­те.

Пе­рег­ля­нулись. Стар­ши­на спро­сил не­уве­рен­но:

- Что док­ла­дывать?

- Все. - Плуж­ни­ков го­ворил жес­тко и ко­рот­ко: ру­бил. - Где на­ши, где про­тив­ник.

- Так это... - Стар­ши­на за­мял­ся. - Про­тив­ник из­вес­тно где: на­вер­ху. А на­ши... На­ши не­из­вес­тно.

- По­чему не­из­вес­тно?

- Из­вес­тно, где на­ши, - уг­рю­мо ска­зал Фе­дор­чук. - Вни­зу. Нем­цы на­вер­ху, а на­ши - вни­зу.

Плуж­ни­ков не об­ра­тил вни­мания на его сло­ва. Он го­ворил со стар­ши­ной, как со сво­им за­мес­ти­телем, и вся­чес­ки под­черки­вал это.

- По­чему не зна­ете, где на­ши?

Сте­пан Мат­ве­евич ви­нова­то вздох­нул:

- Раз­ведку не про­из­во­дили.

- До­гады­ва­юсь. Я спра­шиваю, по­чему?

- Да ведь как ска­зать. Бо­лели вы. А мы вы­ход за­ложи­ли.

- Кто за­ложил?

Стар­ши­на про­мол­чал. Те­тя Хрис­тя хо­тела что-то по­яс­нить, но Мир­ра ос­та­нови­ла ее.

- Я спра­шиваю, кто за­ложил?

- Ну, я! - гром­ко ска­зал Фе­дор­чук.

- Не по­нял.

- Я.

- Еще раз не по­нял, - тем же то­ном ска­зал Плуж­ни­ков, не гля­дя на стар­ше­го сер­жанта.

- Стар­ший сер­жант Фе­дор­чук.

- Так вот, то­варищ стар­ший сер­жант, че­рез час до­ложи­те мне, что путь на­верх сво­боден.

- Днем ра­ботать не бу­ду.

- Че­рез час до­ложи­те об ис­полне­нии, - пов­то­рил Плуж­ни­ков. - А сло­ва «не бу­ду», «не хо­чу» или «не мо­гу» при­казы­ваю за­быть. За­быть до кон­ца вой­ны. Мы - под­разде­ление Крас­ной Ар­мии. Обык­но­вен­ное под­разде­ление, толь­ко и все­го.

Еще час на­зад, прос­нувшись, он не знал, что ска­жет, но по­нимал, что го­ворить обя­зан. Он на­роч­но от­тя­гивал эту ми­нуту - ми­нуту, ко­торая дол­жна бы­ла ли­бо все пос­та­вить по сво­им мес­там, ли­бо ли­шить его пра­ва ко­ман­до­вать эти­ми людь­ми. По­это­му он и за­те­ял умы­вание, пе­ре­оде­вание, бритье: он ду­мал и го­товил­ся к это­му раз­го­вору. Го­товил­ся про­дол­жать вой­ну, и в нем уже не бы­ло ни сом­не­ний, ни ко­леба­ний. Все ос­та­лось там, во вче­раш­нем дне, пе­режить ко­торый ему бы­ло суж­де­но.