В списках не значился

  Спо­тыка­ясь, Плуж­ни­ков мед­ленно брел по бес­ко­неч­но­му, за­вален­но­му би­тым кир­пи­чом под­ва­лу. Час­то ос­та­нав­ли­вал­ся, вгля­дыва­ясь в неп­рогляд­ную те­мень, дол­го об­ли­зывал су­хим язы­ком зат­вердев­шие, стя­нутые дав­ней ко­рос­той гу­бы. За треть­им по­воро­том дол­жен был по­явить­ся кро­хот­ный лу­чик: он сам при­нес за­рос­ше­му по бро­ви, ис­сохше­му фель­дше­ру де­сяток све­чей, най­ден­ных в раз­ва­линах сто­ловой. Иног­да па­дал, вся­кий раз ис­пу­ган­но хва­та­ясь за фляж­ку, в ко­торой бы­ло сей­час са­мое до­рогое, что он мог раз­до­быть: пол­ста­кана мут­ной во­нючей во­ды. Во­да эта буль­ка­ла при каж­дом ша­ге, и он все вре­мя чувс­тво­вал, как она буль­ка­ет и пе­рели­ва­ет­ся, му­читель­но хо­тел пить и му­читель­но соз­на­вал, что на эту во­ду он не име­ет пра­ва.

Что­бы от­влечь­ся, за­быть про во­ду, что буль­ка­ла у бед­ра, он счи­тал дни. Он от­четли­во пом­нил толь­ко три пер­вые дня обо­роны, а по­том дни и но­чи сли­вались в еди­ную цепь вы­лазок и бом­бе­жек, атак, обс­тре­лов, блуж­да­ний по под­зе­мель­ям, ко­рот­ких схва­ток с вра­гом и ко­рот­ких, по­хожих на об­мо­роки ми­нут за­бытья. И пос­то­ян­но­го, из­ну­ря­юще­го, не про­ходя­щего да­же во сне же­лания пить.

Они еще во­зились с по­лит­ру­ком, ста­ра­ясь по­удоб­нее ус­тро­ить его, ког­да от­ку­да-то по­яви­лись нем­цы. По­лит­рук зак­ри­чал, что­бы они бе­жали, и они по­бежа­ли че­рез раз­гром­ленные ком­на­ты, где вмес­то окон зи­яли ра­зор­ванные сна­ряда­ми ды­ры. Сза­ди проз­ву­чало нес­коль­ко выс­тре­лов и грох­нул взрыв: по­лит­рук при­нял пос­ледний бой, вы­иг­рав для них се­кун­ды, и они опять уш­ли, су­мев в тот же день проб­рать­ся к сво­им че­рез чер­дачные пе­рек­ры­тия. И Саль­ни­ков опять ра­довал­ся, что им по­вез­ло.

Они приш­ли к сво­им, и не бы­ло ни во­ды, ни пат­ро­нов: толь­ко пять ящи­ков гра­нат без взры­вате­лей. И по но­чам они хо­дили к нем­цам и в уз­ких ка­мен­ных меш­ках, хри­пя и ру­га­ясь, би­ли этих нем­цев прик­ла­дами и гра­ната­ми без взры­вате­лей, ко­лоли шты­ками и кин­жа­лами, а днем от­ра­жали ата­ки тем ору­жи­ем, ка­кое смог­ли зах­ва­тить. И пол­за­ли за во­дой под фи­оле­товым све­том ра­кет, раз­дви­гая ос­клиз­лые тру­пы. А по­том те, кто ос­тался в жи­вых, пол­зли на­зад, сжи­мая в зу­бах дуж­ку ко­тел­ка и уже не опус­кая го­ловы. И ко­му не вез­ло, тот па­дал ли­цом в ко­телок и, мо­жет быть, пе­ред смертью ус­пе­вал на­пить­ся во­ды. Но им вез­ло, и пить они не име­ли пра­ва.

А днем - от за­ри до за­ри - бом­бежки сме­няли обс­тре­лы и обс­тре­лы - бом­бежки. И ес­ли вдруг смол­кал гро­хот, зна­чит, опять чу­жой ме­хани­чес­кий го­лос пред­ла­гал прек­ра­тить соп­ро­тив­ле­ние, опять да­вал час или пол­ча­са на раз­думье, опять вы­маты­вал ду­шу до бо­ли зна­комы­ми пес­ня­ми. И они мол­ча слу­шали эти пес­ни и ти­хий плач уми­ра­ющих от жаж­ды де­тей.

По­том при­шел при­каз о про­рыве, и им под­ки­нули пат­ро­нов и да­же взры­вате­лей для гра­нат. Они - все трое - ата­кова­ли по мос­ту и уже до­бежа­ли до по­лови­ны, ког­да нем­цы в упор, с двад­ца­ти ша­гов, уда­рили шестью пу­леме­тами. И ему опять по­вез­ло, по­тому что он ус­пел прыг­нуть че­рез пе­рила в Му­хавец, вво­лю на­пить­ся во­ды и выб­рать­ся к сво­им. А по­том опять по­шел на этот мост, по­тому что там ос­тался Во­лодь­ка Де­нищик. Пог­ра­нич­ник из Го­меля, Кар­ла Мар­кса, сто две­над­цать, квар­ти­ра де­вять. А Саль­ни­ков опять уце­лел и, дер­га­ясь, кри­чал по­том в ка­зема­те:

- Об­ратно по­вез­ло, вот! Кто-то за ме­ня бо­гу мо­лит­ся, ре­бята! Вид­но, ба­буня моя в цер­ковь за­час­ти­ла!

Толь­ко ког­да все это бы­ло? До или пос­ле то­го, как при­няли ре­шение от­пра­вить в плен жен­щин и де­тей? Они вы­пол­за­ли из ще­лей на за­литый сол­нцем двор: ху­дые, гряз­ные, по­луго­лые, дав­но изор­вавшие платья на бин­ты, Де­ти не мог­ли ид­ти, и жен­щи­ны нес­ли их, бе­реж­но об­хо­дя не­уб­ранные тру­пы и вгля­дыва­ясь в каж­дый, по­тому что имен­но этот - уже пос­ле смер­ти ис­ко­режен­ный ос­колка­ми, чу­довищ­но рас­пухший и не­уз­на­ва­емый - мог быть му­жем, от­цом или бра­том. И кре­пость за­мер­ла у бой­ниц, не стес­ня­ясь слез, и нем­цы впер­вые спо­кой­но и от­кры­то сто­яли на бе­регах.

Ког­да это бы­ло - до или пос­ле их не­удач­ной по­пыт­ки выр­вать­ся из коль­ца? До или пос­ле? Плуж­ни­ков очень хо­тел вспом­нить и - не мог. Ни­как не мог.

Плуж­ни­ков рас­счи­тывал уви­деть сла­бый от­блеск све­чи, но, еще не ви­дя его, еще не дой­дя до по­воро­та, ус­лы­шал стон. Нес­мотря на ог­лу­ша­ющие бом­бежки и пос­то­ян­ный звон в ушах, слух его ра­ботал по­ка ис­прав­но, да и стон, что до­нес­ся до не­го - про­тяж­ный, хрип­лый, уже да­же и не стон, а рев, - был гро­мок и от­четлив. Кри­чал обож­женный бо­ец: на­кану­не нем­цы сбра­сыва­ли с са­моле­тов боч­ки с бен­зи­ном, и го­рячая жид­кость уда­рила в крас­но­ар­мей­ца. Плуж­ни­ков сам от­но­сил его в под­вал, по­тому что ока­зал­ся ря­дом, и его то­же обож­гло, но не силь­но, а бо­ец уже тог­да на­чал кри­чать, и, вид­но, кри­чал до сих пор.

Но крик этот не был оди­ноким. Чем бли­же под­хо­дил Плуж­ни­ков к глу­хому и да­леко­му под­ва­лу, ку­да стас­ки­вали всех без­на­деж­ных, тем все силь­нее и силь­нее ста­нови­лись сто­ны. Здесь ле­жали уми­ра­ющие - с рас­по­роты­ми жи­вота­ми, отор­ванны­ми ко­неч­ностя­ми, про­лом­ленны­ми че­репа­ми, - а единс­твен­ным ле­карс­твом бы­ла не­мец­кая вод­ка да ру­ки ти­хого фель­дше­ра, на ко­тором ко­жа от жаж­ды и го­лода дав­но ви­села тя­желы­ми сло­новь­ими склад­ка­ми. От­сю­да уже не вы­ходи­ли: от­сю­да вы­носи­ли тех, кто уже ус­по­ко­ил­ся, а в пос­леднее вре­мя пе­рес­та­ли и вы­носить, по­тому что не бы­ло уже ни лю­дей, ни сил, ни вре­мени.

- Во­ды не при­нес?

Фель­дшер спра­шивал не для се­бя: здесь, в под­ва­ле, за­пол­ненном уми­ра­ющи­ми и мер­твы­ми впе­ремеж­ку, гло­ток во­ды был поч­ти прес­тупле­ни­ем. И фель­дшер, мед­ленно и му­читель­но уми­рая от жаж­ды, не пил ни­ког­да.

- Нет, - сол­гал Плуж­ни­ков. - Вод­ка это. Он сам до­был эту во­ду во вре­мя ут­ренней бом­бежки. До­полз до бе­рега, ог­лохнув от взры­вов и зво­на бив­ших в кас­ку ос­колков. Он за­чер­пнул не гля­дя, сколь­ко мог, он сам не сде­лал ни глот­ка из этой фляж­ки: он нес ее, единс­твен­ную дра­гоцен­ность, Де­нищи­ку и по­это­му сол­гал.

- Жи­вой он, - ска­зал фель­дшер.

Си­дя у вхо­да под­ле ящи­ка, на ко­тором ча­дила све­ча, он не­тороп­ли­во рвал на длин­ные по­лосы гряз­ное, зас­ко­руз­лое об­мунди­рова­ние: тем, кто жив, еще нуж­но бы­ло де­лать пе­ревяз­ки.

Плуж­ни­ков дал ему три не­мец­кие си­гаре­ты. Фель­дшер жад­но схва­тил их и все ни­как не мог при­курить, по­падая ми­мо пла­мени: дро­жали ру­ки, да и сам он ка­чал­ся из сто­роны в сто­рону, уже не за­мечая это­го.

Све­ча ед­ва го­рела в спер­том, гус­то на­сыщен­ном тле­ни­ем, болью и стра­дани­ем воз­ду­хе. Ого­нек ее то за­мирал, об­на­жая рас­ка­лен­ный фи­тилек, то вдруг вы­рав­ни­вал­ся, взле­тая ввысь, сно­ва съ­ежи­вал­ся, но - жил. Жил и не хо­тел уми­рать. И, гля­дя на не­го, Плуж­ни­ков по­чему-то по­думал о кре­пос­ти. И ска­зал:   

- При­каза­но ухо­дить. Кто как смо­жет.

- Про­щать­ся за­шел? - Фель­дшер мед­ленно, слов­но каж­дое дви­жение при­чиня­ло боль, по­вер­нулся, гля­нул мер­твы­ми, ни­чего не вы­ража­ющи­ми гла­зами. - Им не го­вори. Не на­до.

- Я по­нимаю.

- По­нима­ешь? - Фель­дшер ки­вал. - Ни­чего ты не по­нима­ешь. Ни­чего. По­нимал бы - мне бы не ска­зал.

- При­каз и те­бя ка­са­ет­ся.

- А их? - Фель­дшер кив­нул в сто­нущую мглу под­ва­ла. - Их что, кир­пи­чами за­валим? Да­же и прис­тре­лить не­чем. Прис­тре­лить не­чем, это ты по­нима­ешь? Вот они ме­ня ка­са­ют­ся. А при­казы... При­казы уже не ка­са­ют­ся: я сам се­бе пос­траш­нее при­каз от­дал. - Он за­мол­чал, гла­за его стран­но, все­го на мгно­вение, на миг один блес­ну­ли. - Вот ес­ли каж­дый, каж­дый сол­дат, по­нима­ешь, сам се­бе при­каз от­даст и вы­пол­нит его - сдох­нет не­мец. Сдох­нет! И вой­на сдох­нет. Кон­чится вой­на. Вот тог­да она и кон­чится.

И за­мол­чал, скор­чился, вы­сасы­вая си­гарет­ный дым су­хим, про­вален­ным ртом. Плуж­ни­ков мол­ча пос­то­ял воз­ле, дос­тал из кар­ма­на не­дог­ры­зен­ный су­харь, по­ложил его ря­дом со све­чой и мед­ленно по­шел в под­валь­ный сум­рак, пе­реша­гивая че­рез сто­нущих и уже на­веки за­мол­чавших.

Де­нищик ле­жал с зак­ры­тыми гла­зами, и пе­ревя­зан­ная гряз­ным, про­питан­ным кровью тряпь­ем грудь его су­дорож­но, тол­чка­ми при­под­ни­малась при каж­дом вздо­хе. Плуж­ни­ков хо­тел сесть, но ря­дом, пле­чом к пле­чу, ле­жали дру­гие ра­неные, и он смог толь­ко опус­тить­ся на кор­точки. Это бы­ло труд­но, по­тому что у не­го дав­но уже бо­лела от­би­тая кир­пи­чами спи­на.

- Со­седа отод­винь, - не от­кры­вая глаз, ска­зал Де­нищик. - Он вче­ра еще по­мер.

Плуж­ни­ков с тру­дом по­вер­нул на бок око­ченев­шее те­ло - нап­ря­жен­но вы­тяну­тая ру­ка ту­по, как пал­ка. уда­рилась о ка­мен­ный пол, - сел ря­дом. Ос­то­рож­но, стра­шась прив­лечь вни­мание, от­це­пил от по­яса фляж­ку. Де­нищик по­тянул­ся к ней и - отс­тра­нил­ся:

- А сам?

- Я - це­лый.

Она все-та­ки буль­кну­ла, эта фляж­ка, и сра­зу в под­валь­ной мгле за­шеве­лились лю­ди. Кто-то уже полз к ним, полз че­рез еще жи­вых и уже мер­твых, кто-то уже хва­тал Плуж­ни­кова за пле­чи, тя­нул, тряс, бил. Сог­нувшись, те­лом прик­ры­вая пог­ра­нич­ни­ка, Плуж­ни­ков то­роп­ли­во шеп­тал:

- Пей. Пей, Во­лодя. Пей.

А под­вал ше­велил­ся, сто­нал, выл, полз к во­де, про­тянув из ть­мы де­сят­ки ис­ху­далых рук, страш­ных в не­живой уже цеп­кости. И хри­пел еди­ным страш­ным вы­дохом:

- Во­ды-ы!..

- Не­ту во­ды! - гром­ко крик­нул Плуж­ни­ков. - Не­ту во­ды, брат­цы, то­вари­щи, не­ту!

- Во­ды-ы!.. - хри­пели пе­ресох­шие глот­ки, и кто-то уже пла­кал, кто-то ру­гал­ся, и чьи-то ру­ки по-преж­не­му рва­ли Плуж­ни­кова за пле­чи, за пор­ту­пею, за пе­реп­ревшую от по­та гим­настер­ку.

- Ночью при­несу, то­вари­щи! - кри­чал Плуж­ни­ков. - Ночью, сей­час го­ловы не под­ни­мешь! Да пей же, Во­лодь­ка, пей!..

За­мер на миг под­вал, и в нас­ту­пив­шей ти­шине все слу­шали, как труд­но гло­та­ет пог­ра­нич­ник. Пус­тая фляж­ка со сту­ком упа­ла на пол, и сно­ва кто-то зап­ла­кал, за­бил­ся, зак­ри­чал.

- Зна­чит, зав­тра пом­ру, - вдруг ска­зал Де­нищик, и в сла­бой улыб­ке чуть блес­ну­ли зу­бы. - Ду­мал, се­год­ня, а те­перь - зав­тра. А до вой­ны я в Ос­во­де ра­ботал. Це­лыми дня­ми в во­де. Ре­ка быс­трая у нас, да­леко сно­сит. Бы­вало, наг­ло­та­ешь­ся... - Он по­мол­чал. - Зна­чит, зав­тра... Сей­час что, ночь или день?

- День, - ска­зал Плуж­ни­ков. - Нем­цы опять уго­вари­ва­ют.

- Уго­вари­ва­ют? - Де­нищик хрип­ло зас­ме­ял­ся. - Уго­вари­ва­ют, зна­чит? Сто раз уби­ли и все - уго­вари­ва­ют? Мер­твых уго­вари­ва­ют! Зна­чит, не зря мы тут, а?.. - Он вдруг при­под­нялся на лок­тях, крик­нул в тем­но­ту: - Не кля­ните за гло­ток, ре­бята! Ров­но гло­точек был, де­лить не­чего. Уго­вари­ва­ют нас, слы­шали? Опять уп­ра­шива­ют...

Он труд­но за­каш­лялся, изо рта буль­ка­ющи­ми пу­зыря­ми пош­ла кровь. В под­ва­ле при­мол­кли, толь­ко по-преж­не­му тя­гуче выл обож­женный бо­ец. Кто-то ска­зал из ть­мы:

- Ты прос­ти нас, бра­ток. Прос­ти. Что там, на­вер­ху?

- На­вер­ху? - пе­рес­про­сил Плуж­ни­ков, ли­хора­доч­но со­об­ра­жая, как от­ве­тить. - Дер­жимся. Пат­ро­нов дос­та­ли. Да, ут­ром на­ши «яс­треб­ки» при­лета­ли. Де­вять штук! Три кру­га над на­ми сде­лали. Зна­чит, зна­ют про нас, зна­ют! Мо­жет, раз­ведку де­лали, про­рыв го­товят...

Не бы­ло ни­каких са­моле­тов, ник­то не го­товил про­рыва и ник­то не знал, что на край­нем за­паде стра­ны, да­леко в не­мец­ком ты­лу, жи­вой че­лове­чес­кой кровью ис­те­ка­ет ста­рая кре­пость. Но Плуж­ни­ков врал, ис­крен­не ве­ря, что зна­ют, что пом­нят, что при­дут. Ког­да-ни­будь.

- На­ши при­дут, - ска­зал он, чувс­твуя, как в гор­ле ще­кочут сле­зы, и, бо­ясь, что лю­ди в под­ва­ле по­чувс­тву­ют их и все пой­мут. - На­ши обя­затель­но при­дут и пой­дут даль­ше. И в Бер­лин при­дут, и по­весят Гит­ле­ра на са­мом вы­соком стол­бе.

- По­весить ма­ло, - ти­хо ска­зал кто-то. - Во­дич­ки бы ему не да­вать не­дели две.

- В ки­пят­ке его сва­рить...

- Про чаи от­ста­вить, - ска­зал тот, что про­сил про­щения. - Про­дер­жись до сво­их, бра­ток. Обя­затель­но про­дер­жись. Уце­лей. И ска­жешь им: тут, мол, ре­бята... - Он за­мол­чал, по­дыс­ки­вая то са­мое, то единс­твен­ное сло­во, ко­торые мер­твые ос­тавля­ют жи­вым.

- Уми­рали не сра­мя, - нег­ромко и яс­но ска­зал мо­лодой го­лос.

И все за­мол­ча­ли, и в мол­ча­нии этом бы­ла су­ровая гор­дость лю­дей, не скло­нив­ших го­ловы и за той чер­той, что от­де­ля­ет жи­вых от мер­твых. И Плуж­ни­ков мол­чал вмес­те со все­ми, не чувс­твуя слез, что мед­ленно пол­зли по гряз­но­му, за­рос­ше­му пер­вой ще­тиной ли­цу.

- Ко­ля. - Де­нищик те­ребил его за ру­кав. - Я ни о чем не про­шу: пат­ро­ны до­роги. Толь­ко вы­веди ме­ня от­сю­да, Ко­ля. Ты не ду­май, я сам дой­ду, я чувс­твую, что дой­ду. Я зав­тра пом­ру, сил хва­тит. Толь­ко по­моги мне ма­лень­ко, а? Я сол­нышко хо­чу уви­деть, Ко­ля.

- Нет. Там бом­бят все вре­мя. Да и не дой­дешь ты.

- Дой­ду, - ти­хо ска­зал пог­ра­нич­ник. - Ты дол­жен мне, Ко­ля. Не хо­тел го­ворить, а сей­час ска­жу. В те­бя пу­ли шли, лей­те­нант, в те­бя, Ко­ля, твой это сви­нец. Так что све­ди ме­ня к све­ту. И все. Да­же во­ды не поп­ро­шу. А сил у ме­ня хва­тит. Сил хва­тит, ты не ду­май. Дой­ду. Уви­деть хо­чу, по­нима­ешь? День свой уви­деть.

Плуж­ни­ков с тру­дом под­нял пог­ра­нич­ни­ка. Де­нищик, еле сдер­жи­вая сто­ны, хва­тал­ся ру­ками, на­вали­вал­ся, тя­жело, со свис­том ды­ша сквозь стис­ну­тые зу­бы. Но, встав на но­ги, по­шел к вы­ходу сам: Плуж­ни­ков лишь под­держи­вал его, ког­да на­до бы­ло пе­реша­гивать че­рез ле­жав­ших на по­лу бой­цов.

Фель­дшер си­дел в той же по­зе, все так же ме­хани­чес­ки, ак­ку­рат­но раз­ры­вая на по­лосы одеж­ду по­гиб­ших. Все так же чад­но го­рела све­ча, слов­но за­дыха­ясь в смрад­ном воз­ду­хе гни­ения и смер­ти, и все так же ле­жал под­ле нее нет­ро­нутый ку­сок ржа­вого ар­мей­ско­го су­харя.

Они бре­ли мед­ленно, с час­ты­ми ос­та­нов­ка­ми. Де­нищик ды­шал гром­ко и час­то, в прос­тре­лен­ной гру­ди что-то кло­кота­ло и буль­ка­ло, он то и де­ло вы­тирал с губ ро­зовую пе­ну не­уве­рен­ной, дро­жащей ру­кой. На ос­та­нов­ках Плуж­ни­ков уса­живал его. Де­нищик при­вали­вал­ся к сте­не, зак­ры­вал гла­за и мол­чал: бе­рег си­лы. Раз толь­ко спро­сил:

- Саль­ни­ков жи­вой?

- Жи­вой.

- Он ве­зучий. - Пог­ра­нич­ник ска­зал это без за­вис­ти: прос­то от­ме­тил факт. - И все за во­дой хо­дит?

- Хо­дит. - Плуж­ни­ков по­мол­чал, раз­ду­мывая, сто­ит ли го­ворить. - Слу­шай, Во­лодя, при­каз нам всем: раз­бе­гать­ся. Кто ку­да.

- Как?

- Мел­ки­ми груп­па­ми ухо­дить из кре­пос­ти. В ле­са.

- По­нят­но, - Де­нищик мед­ленно вздох­нул. - Про­щай, зна­чит, ста­руш­ка. Ну, пра­виль­но: здесь, как в меш­ке.

- Счи­та­ешь, пра­виль­но?

Де­нищик дол­го мол­чал. Кро­хот­ная сле­за мед­ленно вы­кати­лась из-под рес­ниц и про­пала где-то в глу­боком про­вале за­рос­шей ще­ки.

- С Саль­ни­ковым иди, Ко­ля.

Плуж­ни­ков мол­ча кив­нул, сог­ла­ша­ясь. Хо­тел бы­ло ска­зать, что ес­ли бы не те пу­леме­ты на мос­ту, то по­шел бы он толь­ко с ним, с Во­лодь­кой Де­нищи­ком, и - не ска­зал.

Он ос­та­вил Де­нищи­ка в пус­том ка­зема­те. Уло­жил на кир­пичный пол ли­цом к уз­кой от­ду­шине, сквозь ко­торую вид­не­лось се­рое, за­дым­ленное не­бо.

- Ши­нель не зах­ва­тили. Там у фель­дше­ра ва­лялась, я ви­дел.

- Не на­до,

- Я свер­ху при­несу. По­ка ти­хо.

- Ну, при­неси.

Плуж­ни­ков в пос­ледний раз заг­ля­нул в уже чу­жие, уже от­ре­шен­ные гла­за пог­ра­нич­ни­ка и вы­шел из ка­зема­та. Ос­та­валось за­вер­нуть за угол и по раз­би­той, за­вален­ной об­ломка­ми лес­тни­це под­нять­ся в пер­вый этаж. Там еще дер­жа­лись те, кто был спо­собен стре­лять, ко­го соб­рал пос­ле ноч­ной ата­ки не зна­комый Плуж­ни­кову ка­питан-ар­тилле­рист.

Он не до­шел до по­воро­та, ког­да на­вер­ху, над са­мой го­ловой, раз­дался гро­хот. По пле­чам, по кас­ке зас­ту­чала шту­катур­ка, и ту­гая взрыв­ная вол­на, уда­рив­шись в сте­ну за уг­лом, вы­нес­ла на не­го пыль и удуш­ли­вый смрад не­мец­ко­го то­ла.

Еще сы­пались кир­пи­чи, с трес­ком ру­шились пе­рек­ры­тия, но Плуж­ни­ков уже ныр­нул в во­нючий, про­пылен­ный дым и, спо­тыка­ясь, по­лез че­рез за­вал. Где-то уже би­ли ав­то­маты, в угар­ных клу­бах взры­вов вспы­хива­ли нес­терпи­мо яр­кие огонь­ки выс­тре­лов. Чья-то ру­ка, вы­ныр­нув из сум­ра­ка, рва­нула его за пор­ту­пею, вта­щив в окон­ную ни­шу, и Плуж­ни­ков сов­сем близ­ко уви­дел гряз­ное, ис­ка­жен­ное яростью ли­цо Саль­ни­кова:

- По­дор­ва­ли, га­ды! Сте­ну по­дор­ва­ли!

- Где ка­питан? - Плуж­ни­ков выр­вался. - Ка­пита­на не ви­дел?

Саль­ни­ков, над­садно кри­ча, бил злы­ми ко­рот­ки­ми оче­редя­ми в раз­во­рочен­ное ок­но. Там, в ды­му и пы­ли, мель­ка­ли се­рые фи­гуры, свер­ка­ли огонь­ки оче­редей. Плуж­ни­ков мет­нулся в за­дым­ленный пер­вый этаж, спот­кнул­ся о те­ло - еще ды­шащее, еще пол­зу­щее, еле во­лочив­шее за со­бой пе­реби­тые но­ги в рас­пустив­шихся ок­ро­вав­ленных об­мотках. Упал, за­путав­шись в этих об­мотках, а ког­да вско­чил - раз­гля­дел ка­пита­на. Он си­дел у сте­ны, креп­ко заж­му­рив­шись, и по его обож­женно­му кро­ваво-крас­но­му ли­цу ручь­ями тек­ли сле­зы.

- Не ви­жу! - стро­го и оби­жен­но кри­чал он. - По­чему не ви­жу? По­чему? Где лей­те­нант?

- Здесь я. - Плуж­ни­ков сто­ял на ко­ленях пе­ред ос­лепшим ко­ман­ди­ром: опа­лен­ное ли­цо ка­залось не­помер­но раз­ду­тым, сго­рев­шая бо­рода кур­ча­вилась пе­пель­ны­ми за­вит­ка­ми. - Здесь, то­варищ ка­питан, пе­ред ва­ми.

- Пат­ро­ны, лей­те­нант! Где хо­чешь, дос­тань пат­ро­нов! Я не ви­жу, не ви­жу, ни чер­та не ви­жу!..

- Дос­та­ну, - ска­зал Плуж­ни­ков.

- Стой! По­ложи ме­ня за пу­лемет. По­ложи за пу­лемет!..

Он ша­рил вок­руг, ища Плуж­ни­кова. Плуж­ни­ков схва­тил эти дро­жав­шие, су­ет­ли­вые ру­ки, по­чему-то при­жал к гру­ди.

- Вот он - я. Вот он.

- Все, - вдруг ти­хо и спо­кой­но ска­зал ка­питан, ощу­пывая его. - Не­ту мо­их гла­зынек. Не­ту. Пат­ро­ны. Где хо­чешь. При­казы­ваю дос­тать.

Он выс­во­бодил­ся, кос­нулся паль­ца­ми го­лого, мок­ро­го от слез ли­ца. По­том пра­вая ру­ка его при­выч­но сколь­зну­ла к ко­буре.

- Ты еще здесь, лей­те­нант?

- Здесь.

- До­кумен­ты мои за­ро­ешь. - Ка­питан дос­тал пис­то­лет, на ощупь сбро­сил пре­дох­ра­нитель, и ру­ка его боль­ше не дро­жала. - А пис­то­лет возь­ми: семь пат­ро­нов ос­та­нет­ся.

Он под­нял пис­то­лет, нес­коль­ко раз ко­со, всле­пую по­тыкал им в го­лову.

- То­варищ ка­питан! - крик­нул Плуж­ни­ков. 

- Не сметь!..

Ка­питан су­нул ствол в рот и на­жал ку­рок. Выс­трел по­казал­ся Плуж­ни­кову ог­лу­шитель­ным, прос­тре­лен­ная го­лова ту­по уда­рилась о сте­ну, ка­питан му­читель­но выг­нулся и сполз на пол.

- Го­тов.

Плуж­ни­ков ог­ля­нул­ся: ря­дом сто­ял сер­жант.

- От­би­ли, - ска­зал сер­жант. - А до­ложить не ус­пел. Жал­ко.

Толь­ко сей­час Плуж­ни­ков рас­слы­шал, что стрель­бы нет. Пыль мед­ленно осе­дала, вид­не­лись раз­во­рочен­ные ок­на, про­лом сте­ны и бой­цы воз­ле это­го про­лома.

- Три дис­ка ос­та­лось, - ска­зал сер­жант. - Еще раз по­дор­вут - и ам­ба.

- Я дос­та­ну пат­ро­ны.

Плуж­ни­ков вы­нул тя­желый ТТ из еще теп­лой ру­ки ка­пита­на, по­ложил в кар­ман. Ска­зал, вста­вая:

- До­кумен­ты его за­ро­ешь, он про­сил. А пат­ро­ны я при­несу. Се­год­ня же.

И по­шел к окон­ной ни­ше, воз­ле ко­торой рас­стал­ся с ве­зучим Саль­ни­ковым.

В ни­ше ни­кого не бы­ло, и Плуж­ни­ков ус­та­ло опус­тился на кир­пи­чи. Он не по­пал под взрыв, не от­би­вал не­мец­кой ата­ки, но чувс­тво­вал се­бя раз­би­тым. Впро­чем, чувс­тво это дав­но уже не по­кида­ло его: он был мно­го раз ог­лу­шен, за­сыпан, от­равлен ды­мом и по­рохом, и да­же та пус­тя­ковая ра­на на но­ге, что за­тяну­лась на мо­лодом те­ле са­ма со­бой, час­то тре­вожи­ла его вне­зап­ной, от­да­вав­шей в ко­лено болью. Ны­ли от­би­тые кир­пи­чами поч­ки, му­тило от пос­то­ян­но­го го­лода, жаж­ды, не­досы­пания и лип­ко­го труп­но­го за­паха, ко­торым бы­ла про­пита­на каж­дая склад­ка его одеж­ды. Он дав­но уже при­вык ду­мать толь­ко об опас­ности, толь­ко о том, как от­бить ата­ку, как дос­тать во­ду, пат­ро­ны, еду, и уже ра­зучил­ся вспо­минать что-ли­бо. И да­же сей­час, в эту ко­рот­кую ми­нуту за­тишья, он ду­мал не о се­бе, не о ка­пита­не, что зас­тре­лил­ся на его гла­зах, не о Де­нищи­ке, что уми­рал на го­лом по­лу ка­зема­та, - он ду­мал, где дос­тать пат­ро­нов. Пат­ро­нов и гра­нат, без ко­торых нель­зя бы­ло прор­вать­ся из ок­ру­жен­ной кре­пос­ти.

Саль­ни­ков вер­нулся че­рез ок­но: от нем­цев. Бро­сил на зем­лю три ав­то­мат­ные обой­мы, ска­зал:

- Вот га­ды нем­цы: без фля­жек в ата­ку хо­дят.

- Слу­шай, Саль­ни­ков, ты тот, пер­вый день пом­нишь? Ты вро­де за пат­ро­нами тог­да бе­жал. Вро­де склад ка­кой-то...

- Кон­да­ков тот склад знал. А мы с то­бой ис­ка­ли и не наш­ли.

- Мы тог­да ду­рака­ми бы­ли.

- Те­перь по­ум­не­ли? - Саль­ни­ков вздох­нул. - Ис­кать пой­дем?

- Пой­дем, - ска­зал Плуж­ни­ков. - У сер­жанта три дис­ка к пу­леме­ту ос­та­лось.

- При сол­нышке?

- Ночью не най­дем.

- Пи­шите пись­ма, - ус­мехнул­ся Саль­ни­ков. - С при­ветом к вам.

Плуж­ни­ков про­мол­чал. Саль­ни­ков по­рыл­ся в кар­ма­нах, вы­тащил при­гор­шню гряз­ных из­ло­ман­ных га­лет. Они дол­го, слов­но дрях­лые стар­цы, же­вали эти га­леты: в су­хих ртах с тру­дом во­роча­лись шер­ша­вые язы­ки.

- Во­дич­ки ба... - при­выч­но вздох­нул Саль­ни­ков.

- По­ди ши­нель ра­зыщи, - ска­зал Плуж­ни­ков. - Во­лодь­ка на го­лом по­лу ле­жит. Зай­дем к не­му, а по­том - дви­нем. На сол­нышко.

- К чер­ту в зу­бы, к вол­ку в пасть, - про­вор­чал Саль­ни­ков, ухо­дя.

Он ско­ро при­волок ши­нель - прож­женную, с бу­рым пят­ном за­сох­шей кро­ви на спи­не. Мол­ча по­дели­ли ав­то­мат­ные обой­мы и по­лез­ли вниз по осы­па­ющим­ся кир­пи­чам в чер­ную ды­ру под­зе­мелья.

Де­нищик был еще жив: он ле­жал, не ше­велясь, гля­дя тус­кне­ющи­ми гла­зами в се­рый кло­чок не­ба. В чер­ной цы­ган­ской бо­роде за­пек­лась кровь. Он пос­мотрел на них от­ре­шен­но и сно­ва ус­та­вил­ся в ок­но.

- Не уз­на­ет, - ска­зал Саль­ни­ков.

- Ве­зучий, - с тру­дом ска­зал пог­ра­нич­ник. - Ты - ве­зучий. Хо­рошо.

- В ба­не сей­час хо­рошо, - улыб­нулся Саль­ни­ков. - И теп­ло, и во­дич­ка.

- Не но­си. Во­ду не но­си. Зря. К ут­ру пом­ру.

Он ска­зал это так прос­то и спо­кой­но, что они не ста­ли ра­зуве­рять его. Он дей­стви­тель­но уми­рал, яс­но осоз­на­вал это, не от­ча­ивал­ся, а хо­тел толь­ко смот­реть в не­бо. И они по­няли, что выс­шее ми­лосер­дие - это ос­та­вить Де­нищи­ка од­но­го. На­еди­не с са­мим со­бой и с не­бом. Они под­су­нули под не­го ши­нель, по­жали вя­лую, уже хо­лод­ную ру­ку и уш­ли. За пат­ро­нами для жи­вых.

Нем­цы уже вор­ва­лись в ци­тадель, рас­чле­нив обо­рону на изо­лиро­ван­ные оча­ги соп­ро­тив­ле­ния. Днем они упор­но прод­ви­гались по за­путан­но­му ла­бирин­ту коль­це­вых ка­зарм, стре­мясь ос­та­вить за со­бою раз­ва­лины, а ночью раз­ва­лины эти - по­дор­ванные са­пера­ми, взме­тен­ные при­цель­ной бом­бежкой и до­бела выж­женные ог­не­мета­ми - ожи­вали вновь. Из­ра­нен­ные, опа­лен­ные, из­мо­тан­ные жаж­дой и бо­ями ске­леты в лох­моть­ях под­ни­мались из-под кир­пи­чей, вы­пол­за­ли из под­зе­мелий и в шты­ковых ата­ках унич­то­жали тех, кто рис­ко­вал ос­та­вать­ся на ночь. И нем­цы бо­ялись но­чей.

Но Плуж­ни­ков с Саль­ни­ковым шли за пат­ро­нами днем. Пол­зли, ца­рапая ще­ки о кир­пи­чи, гло­тая пыль, за­дыха­ясь в тя­желом труп­ном за­пахе, нап­ря­жен­ны­ми спи­нами каж­дое мгно­вение ожи­дая ав­то­мат­ных оче­редей. Каж­дый миг здесь был пос­ледним, и каж­дое не­ос­то­рож­ное дви­жение мог­ло приб­ли­зить этот миг. И по­это­му они пе­репол­за­ли по­нем­но­гу, по нес­коль­ку ша­гов и толь­ко по оче­реди, а пе­ред тем, как пол­зти, дол­го и нап­ря­жен­но вслу­шива­лись. Кре­пость сот­ря­салась от взры­вов, ав­то­мат­но­го трес­ка и ре­ва пла­мени, но здесь, где пол­зли они, бы­ло по­ка ти­хо.

Спа­сали во­рон­ки: на дне мож­но бы­ло от­ды­шать­ся, прий­ти в се­бя, на­копить си­лы для оче­ред­но­го ша­га впе­ред. Ша­га, ко­торый сле­дова­ло про­пол­зти, ощу­щая каж­дый мил­ли­метр.

В ту во­рон­ку, со дна ко­торой так и не вы­вет­рился удуш­ли­вый за­пах взрыв­чатки, Саль­ни­ков сполз вто­рым. Плуж­ни­ков уже си­дел на пес­ке, сбро­сив наг­ре­тую сол­нцем кас­ку.

- Же­нюсь, - прох­ри­пел Саль­ни­ков, сев ря­дом. - Ес­ли жи­вой вы­берусь, неп­ре­мен­но же­нюсь. Ду­рак был, что не же­нил­ся. Мне, по­нима­ешь, сва­тали...

Рез­кая тень упа­ла на ли­цо, и Плуж­ни­ков, еще ни­чего не по­няв, ус­пел толь­ко уди­вить­ся, от­ку­да она взя­лась, эта тень.

- Хальт!

Ту­гая ав­то­мат­ная оче­редь рва­нула воз­дух над го­лова­ми: на от­ко­се сто­ял не­мец. Сто­ял в двух ша­гах, и Плуж­ни­ков, мед­ленно под­ни­ма­ясь, с уди­витель­ной чет­костью ви­дел за­сучен­ные по ло­коть ру­ки, се­ро-зе­леный, в кир­пичной пы­ли мун­дир, рас­стег­ну­тый у во­рота на две пу­гови­цы, и чер­ную ды­ру ав­то­мата, прон­зи­тель­но гля­дев­шую пря­мо в сер­дце. Они оба мед­ленно вста­ли, а их ав­то­маты ос­та­лись ле­жать у ног, на дне во­рон­ки. И так же мед­ленно, точ­но во сне, под­ня­ли вверх ру­ки.

А не­мец сто­ял над ни­ми, на­целив ав­то­мат, сто­ял и улы­бал­ся, мо­лодой, сы­тый, чис­то выб­ри­тый. Сей­час он дол­жен был чуть на­давить на спус­ко­вой крю­чок, об­жи­га­ющая струя уда­рила бы в грудь, и они на­веки ос­та­лись бы здесь, в этой во­рон­ке. И Плуж­ни­ков уже чувс­тво­вал эти пу­ли, чувс­тво­вал, как они, ло­мая кос­ти и раз­брыз­ги­вая кровь, вон­за­ют­ся в его те­ло. Сер­дце за­билось от­ча­ян­но быс­тро, а гор­ло сда­вило су­хим об­ру­чем, и он гром­ко, су­дорож­но ик­нул, не­лепо дер­нув го­ловой.

А не­мец рас­хо­хотал­ся. Смех его был гром­ким, уве­рен­ным: смех по­беди­теля. Он снял ле­вую ру­ку с ав­то­мата и ука­затель­ным паль­цем по­манил их к се­бе. И они, не от­ры­вая нап­ря­жен­ных, не­мига­ющих глаз от ав­то­мат­но­го ду­ла, по­кор­но по­лез­ли на­верх, ос­ту­па­ясь и ме­шая друг дру­гу. А не­мец все хо­хотал и все ма­нил их из во­рон­ки ука­затель­ным паль­цем.

- Сей­час, - за­дыха­ясь, бор­мо­тал Саль­ни­ков. - Сей­час, сей­час.

Он обог­нал Плуж­ни­кова, и, уже вы­сунув­шись по по­яс из во­рон­ки, упал вдруг грудью на край, и, схва­тив нем­ца за но­ги, с си­лой рва­нул на се­бя. Длин­ная ав­то­мат­ная оче­редь уда­рила в не­бо, не­мец и Саль­ни­ков ска­тились вниз, и Плуж­ни­ков ус­лы­шал от­ча­ян­ный крик:

- Бе­ги, лей­те­нант! Бе­ги! Бе­ги! Бе­ги!

И еще - то­пот. Плуж­ни­ков выс­ко­чил на гре­бень, уви­дал нем­цев, что спе­шили на крик, и по­бежал. Оче­реди при­жима­ли к зем­ле, кро­шили кир­пич у ног, а он бе­жал, пе­реп­ры­гивая че­рез тру­пы и бро­са­ясь из сто­роны в сто­рону. И съ­ежив­ша­яся, сог­ну­тая в три по­гибе­ли собс­твен­ная спи­на ка­залась ему сей­час не­помер­но ог­ромной, раз­бухшей, зас­ло­няв­шей его са­мого уже не от нем­цев, не от пуль - от жиз­ни.

Пу­ли ло­жились то спра­ва, то сле­ва, то спе­реди, и Плуж­ни­ков, ши­роко ра­зину­тым ртом хва­тая об­жи­га­ющий воз­дух, то­же бро­сал­ся то впра­во, то вле­во, уже ни­чего не ви­дя, кро­ме фон­танчи­ков, что взби­вали эти пу­ли. А нем­цы и не ду­мали бе­жать за ним, а, над­ры­ва­ясь от хо­хота, го­няли по кру­гу ав­то­мат­ны­ми оче­редя­ми. И этот обор­ванный, гряз­ный, за­дыха­ющий­ся че­ловек бе­жал, па­дал, полз, пла­кал и сно­ва бе­жал, заг­нанно уты­ка­ясь в не­види­мые сте­ны пу­левых ве­еров. Они не спе­шили прек­ра­щать раз­вле­чение и ста­рались стре­лять так, что­бы не по­пасть в Плуж­ни­кова, что­бы охо­та прод­ли­лась по­доль­ше, что­бы бы­ло, что по­рас­ска­зать тем, кто не ви­дел этой по­техи.

А двое дру­гих не­тороп­ли­во и об­сто­ятель­но би­ли в во­рон­ке Саль­ни­кова. Он дав­но уже пе­рес­тал кри­чать, а толь­ко хри­пел, а они раз­ме­рен­но, как мо­лото­бой­цы, би­ли и би­ли прик­ла­дами. Изо рта и ушей Саль­ни­кова тек­ла кровь, а он кор­чился, и все пы­тал­ся прик­рыть го­лову не­пос­лушны­ми ру­ками.

Пу­левой круг мед­ленно су­жал­ся, но Плуж­ни­ков все еще ме­тал­ся в нем, все еще не ве­рил, что кру­жит­ся на пя­тач­ке, все еще на что-то на­де­ял­ся. Пис­то­лет, что он су­нул в кар­ман, сту­кал по но­ге, он все вре­мя чувс­тво­вал его, но не бы­ло, не хва­тало то­го мгно­вения, ког­да мож­но бы­ло бы вых­ва­тить его. Не бы­ло это­го мгно­вения, не бы­ло воз­ду­ха, не бы­ло сил и не бы­ло вы­хода. Был ко­нец. Ко­нец служ­бы и ко­нец жиз­ни лей­те­нан­та Ни­колая Плуж­ни­кова.

Они са­ми заг­на­ли его на этот об­ло­мок кир­пичной сте­ны, оди­ноко тор­чавший из раз­во­рочен­ной зем­ли. Плуж­ни­ков упал за не­го, спа­са­ясь от оче­реди, что раз­дро­била кир­пи­чи в сан­ти­мет­ре от са­пога. Упал, ук­рылся, на ка­кую-то се­кун­ду прек­ра­тилась стрель­ба, и за эту се­кун­ду он ус­пел уви­деть ды­ру. Она ве­ла вниз, под сте­ну, в чер­но­ту и не­из­вес­тность, и он, не раз­ду­мывая, по­полз в нее, по­полз со всей ско­ростью, на ка­кую толь­ко был спо­собен, из­ви­ва­ясь те­лом, в кровь об­ди­рая паль­цы, лок­ти, ко­лени. Щель рез­ко за­вора­чива­ла впра­во, и он ус­пел сколь­знуть за по­ворот и, вдруг, по­теряв опо­ру, по­летел ку­да-то, рас­то­пырив ру­ки. И па­дая, ус­лы­шал над го­ловой взрыв. Вслед за ним нем­цы швыр­ну­ли в ды­ру гра­нату, и гра­ната эта, уда­рив­шись о сте­ну, взор­ва­лась за по­воро­том, уп­ру­го встрях­нув прох­ладную ти­шину под­зе­мелья.

Плуж­ни­ков упал на за­вален­ный пес­ком и шту­катур­кой пол, но удач­но, на ру­ки. Не раз­бился, толь­ко от сот­ря­сения из но­са обиль­но пош­ла кровь. Раз­ма­зывая ее по ли­цу, по гим­настер­ке, он ле­жал, не ше­велясь, по уже от­ра­ботан­ной при­выч­ке на слух, оп­ре­деляя опас­ность.

Он изо всех сил сдер­жи­вал ды­хание, но сер­дце по-преж­не­му бе­шено ко­лоти­лось в гру­ди, ды­шать при­ходи­лось час­то и бур­но, нес­мотря на все его ста­рания. И, еще не от­ды­шав­шись, он дос­тал пис­то­лет и по­удоб­нее улег­ся на хо­лод­ном по­лу.

И поч­ти тот­час же ус­лы­шал ша­ги. Кто-то шел к не­му, ос­то­рож­но сту­пая; толь­ко чуть пос­кри­пывал пе­сок. Нап­ря­жен­но вгля­дыва­ясь в гус­той сум­рак, Плуж­ни­ков под­нял пис­то­лет; в нем все дро­жало, и он дер­жал этот пис­то­лет дву­мя ру­ками. Гла­за его уже при­вык­ли к тем­но­те, и он еще из­да­лека уло­вил смут­ные фи­гуры: шли двое.

- Стой! - нег­ромко ско­ман­до­вал он, ког­да они приб­ли­зились. - Кто идет?

Фи­гуры за­мер­ли, а за­тем од­на дер­ну­лась, поп­лы­ла впе­ред пря­мо на вздра­гива­ющую муш­ку его пис­то­лета.

- Стре­ляю!

- Да свои мы, свои, то­варищ! - ра­дос­тно и то­роп­ли­во зак­ри­чал тот, что шел на не­го. - Фе­дор­чук, за­пали пак­лю, ос­ве­тись!

Чир­кну­ла спич­ка. Дым­ный свет фа­кела вых­ва­тил из рез­ко сгус­тившей­ся ть­мы за­рос­шее бо­родой ли­цо, ар­мей­ский буш­лат, рас­стег­ну­тый во­рот­ник гим­настер­ки с тре­мя ало вздрог­нувши­ми тре­уголь­нич­ка­ми на чер­ных ар­тилле­рий­ских пет­ли­цах.

- Свои мы, свои, до­рогой! - кри­чал пер­вый. - За­сыпа­ло нас аж в пер­вые зал­пы. Са­ми вы­капы­вались, хо­ды ры­ли, ду­мали... ду­мали... ду­мали...

Дро­жащий свет фа­кела вдруг отор­вался, поп­лыл, зак­ру­жил­ся, за­иг­рал ос­ле­питель­ны­ми, ве­селы­ми брыз­га­ми. Пис­то­лет с мяг­ким сту­ком вы­пал из ос­ла­бев­ших рук, и Плуж­ни­ков по­терял соз­на­ние.  

Он при­шел в се­бя в пол­ной ти­шине, и эта неп­ри­выч­ная мир­ная ти­шина ис­пу­гала его. Сер­дце вдруг вновь бе­шено за­коло­тилось в гру­ди; все еще не от­кры­вая глаз, он с ужа­сом по­думал, что ог­лох, ог­лох пол­ностью, нав­сегда, и, му­читель­но нап­ря­га­ясь, ло­вил, ис­кал, ждал зна­комых зву­ков: гро­хота взры­вов, пу­лемет­но­го трес­ка, су­хих ав­то­мат­ных оче­редей. Но ус­лы­шал ти­хий жен­ский го­лос, поч­ти ше­пот:

- Оч­нулся, те­тя Хрис­тя.

Он от­крыл гла­за, уви­дел бли­ки ог­ня на раз­мы­тых мра­ком, ухо­дящих ввысь сво­дах и круг­лое де­вичье ли­цо: чер­ная прядь во­лос выг­ля­дыва­ла из-под неп­равдо­подоб­но бе­лой, ска­зоч­но чис­той ко­сын­ки. Ос­то­рож­но ше­вель­нул ру­ками - они бы­ли сво­бод­ны, не свя­заны, - ощу­пал ими край де­ревян­ной скамьи, на ко­торой ле­жал, и сра­зу сел.

- Где я?

От рез­ко­го дви­жения в гла­зах поп­лы­ло сла­бо ос­ве­щен­ное под­зе­мелье, бо­рода­тые муж­чи­ны и два жен­ских ли­ца: мо­лодое, что бы­ло сов­сем ря­дом, и пос­тарше, по­рых­лее, - в глу­бине, у сто­ла. Ли­ца эти дво­ились, раз­мы­вались, а он су­ет­ли­во ша­рил ру­ками по лав­ке, по кар­ма­нам, по лип­кой от кро­ви гим­настер­ке. Ша­рил и не на­ходил ору­жия.

- Вы­пей­те во­ды.

Мо­лодая про­тяну­ла жес­тя­ную круж­ку. Он не­довер­чи­во взял, не­довер­чи­во глот­нул: во­да бы­ла мут­ной, на зу­бах хрус­тел пе­сок, но это бы­ла пер­вая во­да за ис­текшие сут­ки, и он жад­но, зах­ле­быва­ясь, вы­пил круж­ку до дна. И сра­зу пе­рес­та­ло кру­жить­ся под­зе­мелье, ог­ни, люд­ские ли­ца. Он яс­но уви­дел боль­шой стол, на ко­тором го­рели три плош­ки, чай­ник на этом сто­ле, по­суду, прик­ры­тую чис­той тря­поч­кой, и пя­терых: тро­их муж­чин и двух жен­щин. Все пя­теро, улы­ба­ясь, гля­дели сей­час на не­го; у по­жилой по ще­кам тек­ли сле­зы, она вы­тира­ла их, всхли­пыва­ла, но - улы­балась. Что-то зна­комое, да­лекое как сон, по­мере­щилось ему, но он не стал при­поми­нать, а ска­зал тре­бова­тель­но и су­хо:

- Пис­то­лет. Мой пис­то­лет.

- Вот он. - Мо­лодая пос­пешно схва­тила пис­то­лет, ле­жав­ший на сто­ле, про­тяну­ла ему. - Не уз­на­ете, то­варищ лей­те­нант?

Он мол­ча схва­тил пис­то­лет, вы­щел­кнул обой­му, про­верил, есть ли пат­ро­ны. Пат­ро­ны бы­ли, он уда­ром вог­нал обой­му в ру­ко­ят­ку и сра­зу ус­по­ко­ил­ся.

- Не уз­на­ете? Пом­ни­те, в суб­бо­ту - ту, пе­ред вой­ной, - мы в кре­пость приш­ли. Вы упа­ли еще. У КПП. Я - Мир­ра, пом­ни­те?

- Да, да.

Он все при­пом­нил. Де­вуш­ку-хро­монож­ку и жен­щин с деть­ми, что в пол­ной ти­шине шли че­рез раз­во­рочен­ную кре­пость в не­мец­кий плен, пер­вый залп, и пер­вую встре­чу с Саль­ни­ковым, и от­ча­ян­ный, пос­ледний крик Саль­ни­кова: «Бе­ги, лей­те­нант, бе­ги!..» Он вспом­нил ос­лепше­го ка­пита­на и Де­нищи­ка в пус­том ка­зема­те, це­ну глот­ка во­ды и страш­ный под­вал, за­битый уми­ра­ющи­ми.

Ему что-то ве­село, воз­бужден­но, пе­реби­вая друг дру­га, рас­ска­зыва­ли все пя­теро, но он ни­чего сей­час не слы­шал.

- Сы­тые? - ше­потом спро­сил он, и от это­го зве­няще­го ше­пота все вдруг за­мол­ча­ли. - Сы­тые, чис­тые, це­лые?.. А там, там братья ва­ши, то­вари­щи ва­ши, там, над го­ловой, мер­твые ле­жат, не­уб­ранные, зем­лей не за­сыпан­ные. И мы - мер­твые! Мер­твые бой ве­дем, дав­но уж сто раз уби­тые нем­цев ру­ками го­лыми ду­шим. Во­ду, во­ду де­тям не да­вали, - пу­леме­там. Де­ти от жаж­ды с ума схо­дили, а мы - пу­леме­там! Толь­ко пу­леме­там! Чтоб стре­ляли! Чтоб нем­цев, нем­цев не пус­тить!.. А вы от­си­жива­лись?.. - Он вдруг вско­чил. - Сво­лочи! Расс­тре­ляю! За тру­сость, за пре­датель­ство! Я те­перь пра­во имею! Я пра­во та­кое имею: име­нем тех, что на­вер­ху ле­жат! Их име­нем!..

Он кри­чал, кри­чал в пол­ный го­лос и тряс­ся, как в оз­но­бе, а они мол­ча­ли. Толь­ко при пос­ледних сло­вах стар­ший сер­жант Фе­дор­чук от­сту­пил в тем­но­ту, и там, в тем­но­те, ко­рот­ко ляз­гнул зат­вор ав­то­мата.

- Ты нас не сво­лочи.

Рых­лая фи­гура кач­ну­лась навс­тре­чу, пол­ные ру­ки лас­ко­во и влас­тно об­ня­ли его. Плуж­ни­ков хо­тел рва­нуть­ся, но кос­нулся пле­чом мяг­кой ма­терин­ской гру­ди, при­жал­ся к ней за­рос­шей ок­ро­вав­ленной ще­кой и зап­ла­кал. Он пла­кал гром­ко, нав­зрыд, а лас­ко­вые ру­ки гла­дили его по пле­чам, и ти­хий, спо­кой­ный, сов­сем как у ма­мы, го­лос шеп­тал:

- Ус­по­кой­ся, сы­нок, ус­по­кой­ся. Вот ты и вер­нулся. До­мой вер­нулся, це­лым вер­нулся. От­дохни, а там и ре­шать бу­дем. От­дохни, сы­ночек.

«Вот я и вер­нулся, - ус­та­ло по­думал Плуж­ни­ков. - Вер­нулся...»