вика
Очнулась резко. Словно вынырнула из ледяной воды, полной боли и крика. Лёгкие сжало, я захрипела, пытаясь вдохнуть. Голова будто была в тисках, пульс стучал в висках. Руки... я не могла пошевелить руками.
Ткань. Грубая. Верёвка.
Перила.
Меня привязали к чёртовым перилам кровати.
Паника вспыхнула моментально — будто вспышка на сухом воздухе. Я дёрнулась, судорожно, с размаху, но всё, чего добилась — болезненного трения и боли в запястьях. Связано крепко. Слишком крепко. К горлу подступила тошнота, я закусила губу, чувствуя, как сердце вбивается в грудную клетку, как живот сжимается в страхе. Холод прошёлся по спине.
— Ну наконец-то. Я уже начал думать, что ты не проснёшься, — донёсся голос из темноты.
Алексей.
Я почувствовала, как по телу пробежал холодный пот.
Он сидел на стуле у стены, в полумраке. Свет в комнате был тусклым, единственная лампа под потолком мерцала, будто тоже не могла выносить его присутствия. На столе — бутылка воды, какие-то таблетки, и нож. Маленький, тупой, кухонный. Я не могла оторвать от него взгляда.
— Ты свихнулся, — прошептала я, голос едва вышел. Сухой, хриплый, как будто горло обожгло льдом. — Ты... больной ублюдок...
— Не надо, Викуся, — он встал. Медленно. — Всё это, всё... из-за любви. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Никто тебя не любит, как я. Ни твой этот мажорчик, ни братки твои, ни подружки. Никто. Только я.
Он подошёл ближе, и я отпрянула, насколько позволяли верёвки. Хотелось кричать, но горло сжалось. Я была одна. Совсемодна. Никто не знает, где я. Телефон — чёрт знает где. Я беспомощна.
Но не сломлена.
Пока нет.
— Ты сошёл с ума, — я прошипела, с ненавистью глядя в его глаза. — Ты не имеешь права... ты не... Алексей, тебя посадят. Тебя найдут.
— Заткнись! — рявкнул он, резко схватив меня за подбородок. Пальцы больно впились в кожу. — Ты думаешь, я тебя не знаю? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него? Как целуешься с ним, как смеёшься с ним, как хочешь от него детей?
Он зарычал, оттолкнув меня. Я ударилась затылком о спинку кровати, зашипела от боли. Глаза заслезились.
— А ты будешь рожать детей мне. Слышишь? Мне. Ты же моя, Вика. Ты была моей, ты снова станешь моей. Я уже всё решил. Мы уедем. В другую страну. Куда угодно. У меня есть деньги. У меня есть связи. Я знаю людей, у которых можно купить документы.
— Ты... псих, — прошептала я, и в этот момент я уже не контролировала, что говорю. — Ты всегда им был. Один раз ударил — второй раз связал. Что дальше? Убьёшь?
Он на секунду замер. Его дыхание стало тяжёлым. Лицо дёрнулось.
— Если ты будешь продолжать, — сказал он, наклоняясь ближе, — ты заставишь меня делать то, чего я не хочу. Не доводи меня, Вика. Я просто хочу тебя. Только тебя. Зачем ты сопротивляешься?
Я снова дёрнулась, яростно, до хруста в плечах.
— Потому что я тебя ненавижу! Потому что ты чудовище! Потому что я люблю не тебя!
Его глаза потемнели.
Он медленно выпрямился. На лице было что-то странное. Не гнев. И не боль. Что-то между.
— Ладно, — тихо сказал он. — Ты пока побудь тут. Подумай. Всё равно ты у меня никуда не денешься. А если снова попытаешься — я засуну тебе в глотку столько таблеток, что ты месяц будешь овощем. Поняла?
Он развернулся, вышел, хлопнув дверью. Я услышала, как поворачивается ключ.
И снова — тишина.
Я осталась одна в этой комнате. В этой... тюрьме. Запах пыли, старого дерева, резины. Мерцающий свет. Верёвки на запястьях.
Я начала плакать. Беззвучно. В затылок больно стучала пульсация, губы дрожали. Но где-то в груди теплился крохотный, упрямый огонёк. Что-то, что шептало: держись. Миша найдёт. Он чувствует.
Он придёт.
Прошло, наверное, часов пять. Или семь. Я не знаю точно. Время здесь потеряло свою суть, превратилось в вязкую, серую жижу, в которой я тону. Я не сплю. Я не могу. Глаза щиплет от усталости, тело ломит, руки давно онемели, но я цепляюсь за каждую мысль — за каждую секунду, которую могу пережить, не теряя себя.
Комната холодная. Воздух стоит. Где-то в углу потрескивает старый обогреватель, но толку от него — как от свечки на морозе. Я в той же одежде, в которой была на учёбе. Брюки мятые, футболка промокла под мышками от страха. Волосы спутались. Щека саднит — я, кажется, ударилась, когда он меня толкнул.
Алексей заходил ещё дважды.
Первый раз — принёс еды. Пластиковый контейнер с макаронами и холодной курицей. Я не притронулась. Он поставил на край стола, потом долго смотрел. Молчал. А я делала вид, что его нет. Просто не существует. Смотрела в стену, и дышала — ровно, медленно. Как будто это могло меня спасти.
Второй раз — был хуже.
Он зашёл ночью. Сел рядом. Начал говорить. Тихо, почти ласково. О том, как всё будет. Как мы уедем. Как я «передумаю» и снова стану «его девочкой». Как я «просто устала от давления» и «не понимаю, чего на самом деле хочу».
Он говорил о ребёнке.
— Это изменит тебя, Викуся, — шептал, глядя в моё лицо. — Материнство делает женщин мягче. Ты посмотришь на меня иначе. Я всё сделаю сам. Просто доверься. Ты станешь спокойной. Будешь сидеть дома. Мы устроим маленькую свадьбу. Только ты и я. Всё будет хорошо. Я знаю.
Я тогда посмотрела на него. Внимательно.
И поняла.
Его нет. Настоящего. Он исчез где-то между его ударом и моим уходом. Он сломался. И теперь я — его кукла в старом театре. Только я не подыгрываю. Я не подчинюсь. Даже если это конец.
Когда он ушёл — снова на замок — я сорвалась.
Плакала. Тихо, но отчаянно. Руки горели от затекших вен, пальцы сводило судорогой. Я раскачивалась вперёд-назад, будто это могло помочь. Но внутри всё кричало.
Я думала о Мише.
О его зелёных глазах, в которых можно было утонуть, если бы он только позволил. О том, как он обнимал меня утром — одной рукой, пока второй листал новости. Как всегда говорил: «Не делай такие глаза, как будто мир рушится. Он не рушится, пока я с тобой».
А теперь он не со мной.
Но я знаю, что он ищет. Он не может не искать. Он не успокоится, пока не найдёт.
Вдруг что-то скрипнуло.
Дверь? Нет. Где-то наверху. Может, ветер. Может... дом старый. Или воображение. Но сердце снова вздрогнуло. Я напряглась. Замерла.
И тогда я услышала, как в соседней комнате что-то зазвонило.
Телефон?
Я попыталась податься вперёд — глупо, инстинктивно. Как будто могла хоть что-то изменить. Но тело будто прибили к кровати.
Это был не мой телефон. Мой он, скорее всего, выкинул. Или разбил. Это был его.
Может быть, звонит Миша.
Пожалуйста, пусть он звонит. Пусть звонит, пусть ищет, пусть не сдаётся. Пусть на этот раз он не отпустит меня.
Слёзы опять подступили. Я зажмурилась, сцепив зубы, и прошептала одними губами:
— Пожалуйста... найди меня...
Тени на стенах качались от ветра за окном. Я смотрела на них, пока не провалилась в беспокойную полудрёму.
Где-то на границе сознания я видела, как кто-то бежит по снегу. В чёрной куртке. С бешеными глазами. В лицо ему бил ветер. Он не чувствовал. Он знал — я здесь.
Очнулась я от того, что рука ныла так, будто в неё вбили гвоздь. Она затекла до невозможности, пульсировала в запястье — тупая, давящая боль. Я медленно повернула голову. Голова будто наливалась свинцом. Тело ломало. Хотелось закричать, но сил не было — только хриплый выдох сорвался с губ.
Я не знала, сколько прошло. Час? Два? День?
Комната была та же. Стены — блекло-серые, как будто всё тут выстирано в каком-то выцветшем времени. Воздух — тяжёлый, застойный. Запахи — резкий порошок, дерево, пыль... и ещё что-то. Что-то чужое.
Я снова услышала шаги.
Он возвращается.
Я инстинктивно натянулась назад, будто могла исчезнуть в стену. Сердце колотилось в груди, как пойманная в ловушку птица. Глотать стало трудно. Я уже почти разучилась дышать спокойно — всегда на грани. Постоянно на грани.
Дверь открылась с мерзким, скрипучим звуком, который резал по нервам.
Алексей вошёл медленно, с какой-то наигранной заботой. В руках — плед и бутылка воды.
— Ты дрожишь, — произнёс он. — Надо согреться. Зачем ты так к себе?
Я не ответила. Просто смотрела. В упор. Ненавидя каждую его тень.
Он подошёл ближе. Я напряглась, как струна. Даже не моргнула, когда он накинул плед на мои плечи. Будто это могло хоть что-то изменить.
— Знаешь... — начал он, присаживаясь на край кровати. Его голос был ровный. Спокойный. До ужаса. — Я тут подумал. Мы не сразу уедем. Нет, сначала ты отдохнёшь. Придёшь в себя. Я же вижу, ты в шоке. Потом — начнём всё сначала. Без твоих родственничков. Без этого козла Зверева. Ты забыла, как он на тебя смотрел? Как держал тебя? Он ведь не любит тебя, Вика. Не как я. У него просто одержимость. Своё получить. Как у всех Зверевых.
Он говорил долго. Много. Перепрыгивал с мысли на мысль. Иногда замирал, как будто сам забывал, с чего начал. Его лицо... не было прежним. Оно стало каким-то чужим. Безумным. Глаза — стеклянные, губы дёргались, словно он сам не понимал, что несёт.
— Ты будешь моей женой, Викуся. И матерью моего ребёнка. Я всё продумал. Ты никуда не денешься. Ребёнок — это... это связь, понимаешь? Это будет уже не просто ты. Это будешь ты и я. Навсегда.
Я не сдержалась. Засмеялась. В голос. Горько. Хрипло. Дико.
Он резко встал. Лицо перекосило. Я замолчала сразу. Его рука взлетела — но остановилась в воздухе. Он тяжело дышал. Потом выдохнул и прошёлся по комнате.
— Не зли меня, — процедил он. — Тебе нужно время. Я подожду. Я всё равно получу своё.
Он вышел, громко хлопнув дверью. Щёлкнул замок.
И я снова осталась в тишине.
Но теперь всё внутри гудело. Бешено. Страх превращался в ярость. Он хотел ребёнка? От меня?
Никогда. Ни за что.
Я сглотнула. Внимательно осмотрела комнату. Глаза стали внимательнее, холоднее. Я не могу больше просто ждать.
Каждая секунда — теперь борьба. Я не сдамся.
Миша, пожалуйста...
Поторопись.
Я сидела в этой комнате, будто в чужом теле. Связанная. Физически, но куда сильнее — ментально. Эти его слова, его бред, его фанатичное выражение лица... всё это липло ко мне, как грязь, от которой не отмыться.
Молчание звенело в ушах.
Мои пальцы медленно, почти незаметно двигались — как могли. Верёвка врезалась в запястья, но за то время, что я была в сознании, я уже понимала, где слабое место. Перила старые. Металл был неровный. И если верёвка ослабнет — хоть чуть-чуть — я смогу...
Я должна смочь.
Слёзы больше не шли. Внутри не было места ни страху, ни жалости к себе. Осталась только злость. На него. На эту ситуацию. На себя. За то, что когда-то доверяла. За то, что не увидела, кто он на самом деле.
Псих. Маньяк. Идиот с больной фантазией и жаждой контроля.
"Ты будешь матерью моего ребёнка" — прокрутилось в голове. Я зажмурилась, чтобы не закричать. Чтобы не разрыдаться от бессилия. Нет. Он ничего от меня не получит. Ни слова. Ни вздоха. Ни жизни. Ни ребёнка.
Я отодвинула плед плечом и аккуратно потянула руки на себя. Верёвка была тугая, но не железная. Она скользила по перилам, и я чувствовала — пальцы уже чуть-чуть больше двигаются. Мизинец. Безымянный. Дальше.
Окно зашумело. Ветер. Заметила щель в раме. Он даже не запер всё как следует. Слава богу.
Я начала считать дыхание. Спокойно. Вдох. Выдох. Снова. Чтобы не паниковать. Чтобы руки не начали дрожать сильнее, чем они уже дрожат.
— Ты сможешь, — прошептала сама себе. Шёпот звучал надломленно, но в нём было больше силы, чем в любом крике.
Я снова потянула руку. Боль стрельнула в плечо, но я прикусила губу и тянула дальше.
Шаги.
Блядь. Он возвращается.
Я моментально затихла. Опустила руки. Верёвка — натянута. Словно я не двигалась. Словно всё ещё сижу тихо, покорно. Как он, видимо, хочет.
Замок щёлкнул.
Дверь скрипнула. Свет из коридора прорезал полутьму.
Он вошёл. На этот раз — с тарелкой в руках.
— Я принёс тебе суп. Ты должна есть, Вика. Ребёнку нужно питание.
Я вжалась в стену, губы сжались в линию.
— Ты ненормальный, — прошептала я.
Он лишь усмехнулся.
— Это ты сейчас так говоришь. Но всё изменится. Ты привыкнешь. Женщины всегда привыкают. Особенно, когда внутри них — часть мужчины. Это природа.
Он поставил тарелку на тумбочку и подошёл ближе. Я задержала дыхание.
— Я тебя люблю, — тихо сказал он, касаясь моей щеки.
Я резко дёрнулась, резко и яростно, как змея. Внутри всё сжалось от отвращения. Его пальцы чуть дрогнули.
— Не прикасайся ко мне, — процедила я. — Твоя "любовь" — это насилие.
Он замирает. В глазах — вспышка. Я поняла, что перешла черту.
— Замолчи, — резко бросил он. — Замолчи, пока я...
Он не закончил. Просто развернулся и вышел, хлопнув дверью. Снова — щелчок замка.
Но он совершил ошибку.
В этот момент я снова потянула руки — и почувствовала: верёвка сдвинулась. Немного, но достаточно.
Если он уйдёт надолго... у меня есть шанс.
Один. Единственный. Но мой.
Миша, пожалуйста. Где ты?..