В ТЕНИ РОДНОГО ДОМА.

— Отдышался? — буднично спросила Нития, небрежным взмахом тонких пальцев приказывая телохранителям поднять Чока.

Телохранители рывком дернули Чока вверх. Его лицо исказилось от боли, а на лбу проступили капли пота. Алекс, сидевший на диване, едва заметно улыбался, его глаза, искрящиеся й радостью, не упускали ни единой детали происходящего. Каждый стон Чока, каждая гримаса боли на его лице доставляли Алексу физическое наслаждение. Он чуть подался вперед, когда Чок начал говорить, предвкушая продолжение спектакля.

— Нития, послушай, всё не так, как кажется, — голос Чока дрожал, слова срывались с губ вместе с каплями слюны и крови. — Вайт с первого дня взъелся на Анчали...

— Действительно? — хохотнула Нития, когда тяжелый удар пришелся в челюсть зятя. Она резко повернулась к Кхун Павине, её глаза сузились, а на губах играла едкая улыбка, — А если бы Чарн привел в дом свою секретаршу с её отпрыском, ты бы тоже пылала радушием?

Кхун Павина вздрогнула, её руки нервно сжались в кулаки, а лицо побелело от унижения. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Кхун Чарн закашлялся, его взгляд, полный паники, метался между женой и Нитией. Он шумно сглотнул, и кадык дернулся, как у пойманной птицы.

— Кому вообще ума хватило притащить эту дворню в дом моего сына? — Нития повернулась к Анчали, и её взгляд, ледяной и презрительный, скользнул по девушке сверху вниз, словно оценивая товар на рынке.

Анчали побледнела, её руки привычно легли на живот, словно она забыла, что нет больше причин ей находиться в этом доме.

— Чок? — прошептала она севшим голосом, почти беззвучно. Её губы дрожали, глаза, расширенные от ужаса, молили о поддержке.

Улыбка Алекса стала шире, глаза вспыхнули предвкушением. Он облизнул губы, как гурман, сидящий перед изысканным блюдом, наслаждаясь каждой секундой унижения Чока.

— Она просто суррогатная мать, это ничего не значит, — откашлявшись, прохрипел Чок, с трудом удерживаясь на ногах. — Она бы ушла, как только родила. Его бы воспитывал Вайт...

Он не успел договорить. По едва заметному кивку Нитии телохранитель, массивный, как скала, с каменным лицом, нанес молниеносный удар в район почек. Звук был глухим, но в напряженной тишине комнаты был отчетливо слышен.

Чок рухнул на пол, извиваясь от боли. Его крик, сдавленный и хриплый, эхом отразился от стен.

— Нития, к чему эта жестокость, — взмолилась Кхун Павина, её голос дрожал и срывался на высоких нотах. Она встала с дивана, но тут же остановилась, словно натолкнувшись на невидимую стену, когда Нития повернулась к ней.

— Милая, так ты закрой глазки. Ты же так поступила, когда твой сын чуть не забил своего мужа собственноручно? Или я неправильно поняла, посмотрев записи?

Кхун Павина отшатнулась, её лицо исказилось от стыда и страха. Она покачнулась, словно вот-вот упадёт в обморок, но Чарн придержал супругу за локоть.

— Кто бы говорил о любви и сострадании к Вайту, — голос Чарна, обычно уверенный и властный, сейчас звучал надломленно и слабо. — Ты продала Вайта за возможность иметь нормального наследника.

Алекс беззвучно рассмеялся, покачав головой, как если бы наблюдал за особенно глупым, но забавным спектаклем. Его глаза встретились с глазами Нитии, и между ними проскочила искра понимания, молчаливое соглашение хищников перед атакой.

В этот момент Чок заскулил от боли, получив новый удар в живот. Его тело выгнулось дугой, лицо исказилось в беззвучном крике. Кровь из разбитой губы капала на мраморный пол, образуя причудливый узор.

Алекс прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку, но его глаза выдавали его, они сияли триумфом, упиваясь каждым стоном, каждым движением корчащегося от боли Чока.

— Чарн, вот вроде взрослый мужик, а несёшь такую чушь, — Нития произнесла эти слова с ледяным спокойствием, но под этим льдом клокотала лава. — Это ты Чока назвал наследником? Я тебя умоляю, он не больше чем пушечное мясо для моих врагов.

Её губы изогнулись в торжествующей улыбке, обнажив идеально ровные зубы. Она приняла из рук бесшумно появившейся горничной чашку с чаем, как будто находилась на светском приёме, а не в комнате, где жестоко избивали человека.

Все взгляды были прикованы к Нитии, шокированные, недоверчивые, испуганные. Даже телохранители, казалось, замерли, превратившись в статуи. Только Алекс выглядел так, словно Новый год наступил раньше времени. Его улыбка стала откровенной, хищной, он не пытался больше её скрывать. Он упивался каждой секундой происходящего, особенно видом Чока, распростёртого на полу, униженного, сломленного.

— Ты же... Ты хвалила Чока... — бессильные и пустые слова Чарна повисли в воздухе.

Нития отпила глоток чая, не торопясь с ответом. Все в комнате затаили дыхание, ожидая её слов. Напряжение достигло такой степени, что, казалось, воздух вот-вот заискрится от невысказанных эмоций и подавленного страха.

— Хвалила, — наконец произнесла она, и её голос, мягкий и почти ласковый, был страшнее любого крика. — Как хвалят породистую собаку перед тем, как усыпить.

Она поставила чашку на столик с такой грацией, что не раздалось ни звука. Её взгляд, холодный и расчетливый, скользнул по лицам присутствующих, задержавшись на мгновение на Алексе, чья улыбка стала ещё шире, ещё опаснее.

— Ты же не думал, что я тебя действительно люблю? Серьезно думал? Правда? — расхохоталась женщина, и её смех, звенящий и пронзительный, прокатился по комнате.

Алекс беззвучно зааплодировал, наслаждаясь представлением. Его взгляд скользнул по скорчившемуся на полу Чоку. Месть, которую он так ждал, наконец-то свершалась, и это было прекраснее, чем он мог себе представить.

Чок дрожал, но не от страха или боли. Ярость, чистая, неразбавленная, первобытная, клокотала в сердце, наполняя каждую клетку тела обжигающим жаром. Его глаза, налитые кровью, впились в свекровь с такой ненавистью, что казалось, он мог бы испепелить её одним взглядом. Боль от побоев отступила перед этим всепоглощающим чувством, что давало ему силы оставаться в сознании, держаться за реальность.

— Такой как ты не известны слова «Любовь», «Сострадание», «Милосердие», «Справедливость», — шипел Чок, когда его вновь подняли с пола. Слова вырывались из его разбитых губ вместе с брызгами крови. Вены на его шее вздулись, лицо исказилось в гримасе ненависти, каждая мышца была напряжена до предела. — Вайт там, где ему место, и я не жалею ни о чем...

Алекс, вставший в этот момент со своего места, не сдерживая силы, ударил его по груди. Послушался глухой хруст, словно кто-то переломил сухую ветку. Чок закашлялся, сплевывая кровь, но даже сквозь эту агонию его глаза продолжали пылать неукротимой яростью.

— Ты же ему ребра сломал! — заплакала Кхун Павина, упавшая на пол возле сына, притягивая его голову к груди. Её руки дрожали, слезы струились по лицу, размывая безупречный макияж.

— Очень надеюсь, что да, — удобнее усаживаясь на диван, улыбнулся Алекс.

— Нития. Взрослым не понять их отношений. И нам очень жаль, за то, как Чок относился к Вайту, — и не успела она закончить, как сына из её объятий подняли, и с силой ударили в челюсть.

Чок покачнулся, но не упал. Ярость придавала ему нечеловеческие силы. Кровь из разбитой губы стекала по подбородку, но он, казалось, не замечал этого. Его глаза, полные ненависти, остановились на матери.

— Не произноси его имени, — прохрипел Чок. Его голос был скрежещущим, как ржавые петли, но в нём слышалась такая угроза, что Кхун Павина невольно отодвинулась.

— Кхун Нития, а он не совсем дурак, догадался, — засмеялся Алекс, заранее зная, что с каждым произнесенным именем Вайта, Чок получит удар.

— Если я выживу, я убью его собственными руками... — не страшась нового удара, хрипел Чок, лишённый страха и чувства самосохранения. Кровь, стекающая по его лицу, придавала ему сходство с демоном из древних легенд.

Никто уже не заботился, как упадет Чок, после новой серии ударов.

— Хоть забей меня, мне уже все равно, тебе не понять, что такое потерять ребенка... — его слова, хриплые и прерывистые, повисли в воздухе подобно проклятию.

Нития замерла. Что-то изменилось в её лице, оно вдруг стало пустым и безжизненным. Взгляд потерял фокус, устремившись куда-то вдаль, за пределы этой комнаты, этого дома, этой реальности. Тишина, наступившая после слов Чока, была абсолютной, звенящей, словно весь мир затаил дыхание.

Она жестом показала телохранителям отступить, и мужчины бесшумно вернулись на свое место за спиной хозяйки. Воздух в гостиной стал вязким, почти осязаемым, пронизанным невысказанной болью. Никто не смел нарушить это молчание, даже Алекс перестал улыбаться, что-то в выражении лица Нитии заставило его напрячься, почувствовать холодок, пробежавший по позвоночнику.

Нития сидела неподвижно, словно статуя, вырезанная из мрамора, её руки, тонкие и хрупкие, покоились на коленях, а спина была безупречно прямая. Только глаза выдавали ураган, бушующий в её душе. Они потемнели, превратились в бездонные колодцы, в которых плескалось что-то настолько личное и сокровенное, что присутствующие невольно отводили взгляд, не в силах выдержать этой глубины.

Наконец, она моргнула, и это простое движение век было подобно занавесу, поднимающемуся в театре. Жизнь вернулась в её лицо, но это была уже другая Нития, не та безжалостная бизнес-леди, которую все знали и боялись. Маска ледяного спокойствия, которую она носила годами, спала, обнажив что-то настолько человечное, настолько ранимое, что у присутствующих перехватило дыхание.

Её взгляд, полный такой невыносимой боли, что казалось, можно обжечься, прикоснувшись к нему, медленно вернулся к Чоку. В этом взгляде читались годы страданий, бессонные ночи и слезы, пролитые в одиночестве, когда никто не видел.

— Ты убиваешься о нерожденном ребенке, но ничего не знаешь о страданиях тех, кто действительно терял детей, — голос Нитии стал тихим, почти неразличимым, словно шелест осенних листьев, но никто в комнате не посмел её прервать.

В этих тихих словах было больше силы, чем в раскате грома, больше силы, чем в любом приказе. Каждый слог, каждая пауза были пропитаны таким глубоким, таким личным страданием, что казалось кощунственным даже дышать в этот момент, не то что слушать. Это было подобно прикосновению к открытой ране, к чему-то настолько сокровенному, что даже самые бесчувственные из присутствующих ощутили тяжесть в груди.

Анчали, до этого прижимавшая руки к животу в защитном жесте, вдруг опустила их. Её глаза, широко раскрытые и влажные от слез, смотрели на Нитию с новым пониманием. В них читалось не просто сострадание, это было что-то глубже, связь между женщинами, тонкая нить понимания, протянувшаяся через пропасть социальных различий и личной вражды. Её рука невольно поднялась к горлу, словно пытаясь удержать рвущийся оттуда всхлип.

Кхун Павина, последние годы такая надменная и холодная, сейчас выглядела растерянной. Морщинки вокруг её глаз стали глубже, а в самих глазах появилось что-то похожее на осознание, на внезапное понимание чужой боли. Материнский инстинкт, заложенный в ней природой, отозвался на слова Нитии, заставив её сердце сжаться от сострадания, которого она сама от себя не ожидала.

Даже Чок, несмотря на всю свою ярость, замер, словно громом пораженный. Что-то в голосе Нитии, в этой обнаженной, беззащитной искренности пробилось сквозь панцирь его гнева, заставив его внимательнее вглядеться в лицо женщины, которую он так ненавидел. На долю секунды в его глазах мелькнула тень сомнения, как если бы что-то в его картине мира пошатнулось, треснуло под натиском этой неожиданной, непонятной ему боли.

В комнате установилась мертвая тишина, настолько глубокая, что, казалось, можно было услышать биение сердец присутствующих. Время словно остановилось, все застыли, как фигуры в театре восковых фигур, не решаясь нарушить этот момент хрупкого равновесия, ожидая, что произойдет дальше. И никто в этом напряжении не заметил исхудалую фигурку, появившуюся у колонн, тень, беззвучно скользнувшую в комнату, словно призрак.

— Чок. Знаешь, почему я согласилась на сватовство твоих родителей? Из-за неё, — Нития кивнула в сторону Анчали и на мгновение замолчала, собираясь с силами, словно каждое слово давалось ей физической болью. Её голос был тих и наполнен такой печалью, что казалось, сами стены дома впитывают эту скорбь. — Я надеялась, что ты натурал, и станешь моему сыну другом и защитником. Было ошибкой, заметив влюбленность Вайта, оставить тебя возле него, но я надеялась, что с твоей жаждой к деньгам, ты не посмеешь обидеть его. И все было почти хорошо... По правде говоря, я удивлена, как тебе удалось скрыть то, что произошло в лагере.

Вспомнив рассказ Анана, у Алекса напряглись все мышцы, словно струны, готовые лопнуть от напряжения. Его кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони до крови, но он не замечал боли. Ему хотелось разорвать Чока на кусочки и пустить их по ветру, стереть с лица земли даже память о его существовании.

— Не прикидывайся любящей мамашей, ты никогда не заботилась о Вайте, — с усмешкой огрызнулся Чок, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Я был единственный, кто был с ним честен, кому было хоть чуть-чуть не наплевать на него.

— Ты прав, из трех детей, к двум я не проявляла открытой любви и заботы, — тихо ответила Нития.

— Трех? — изумилась Кхун Павина, глядя на Нитию широко раскрытыми глазами, в которых мелькнуло что-то похожее на внезапное осознание. Ведь все знали, что в семье Нидж было только двое детей.

— Мне было восемнадцать, год как поженились и радовались появлению крошечной девочки, — голос Нитии звучал так, словно она читала строки из старой, почти забытой книги, бережно перелистывая хрупкие, пожелтевшие от времени страницы. — Чудесная, так вкусно пахнущая молочком малышка, вся семья души не чаяла в Чатмани. Особенно мои родители. Наша любовь стала роковой ошибкой в её судьбе.

Нития замолчала, и на её лице появилась улыбка, которую никто от неё никогда не видел. Улыбка, полная такой любви и нежности, что сердца присутствующих сжались от невольного восхищения и боли. Её лицо, обычно строгое и неприступное, осветилось изнутри, словно кто-то зажег в неё свечу, а в глазах мелькнули слезы, маленькие бриллианты, в которых отражался весь свет комнаты.

Анчали тихо всхлипнула, не в силах сдержать эмоций. Её глаза, полные слез сострадания, смотрели на Нитию с таким пониманием, с таким глубоким участием, что это почти физически ощущалось.

— Ты никогда не видел своего ребенка, а я видела, как душа уходит из моей малышки, — продолжила Нития, и каждое слово было подобно капле крови, падающей из открытой раны. — Как плач становится тише, а дыхание прерывается... Я не знаю, сколько мы были в плену, но привязанная в противоположном конце комнаты от коробки, в которую положили Чатмани, я была готова умереть вместо неё. Эти нелюди забыли о нас, упиваясь успехом и наслаждаясь стонами дешевых подстилок.

В этот момент Нития посмотрела на Анчали, и их взгляды встретились, взгляд королевы и простолюдинки, разделенные пропастью социального статуса, но объединенные общей болью, общим пониманием того, что значит быть матерью.

— Они забыли о том, что в подвале есть маленькая безвинная девочка, которую надо кормить, — женщина глубоко вздохнула. Она вытерла неупавшие слезы жестом, полным такого достоинства, и посмотрела на человека, которого до этого никто не замечал, тонкую фигуру, застывшую у колонны, как изваяние из теней и света.

Её голос, когда она заговорила снова, был наполнен такой нежностью, такой глубокой, выстраданной любовью, что у всех в комнате подступил ком в горле.

— Ты её точная копия, сынок, и когда я увидела твои сапфировые глазки, я уже знала, что никогда, никогда не совершу новой ошибки, — слова Нитии звенели в воздухе, как хрустальные колокольчики, полные боли и любви одновременно. — Никто не захочет украсть ребенка, которого не любят.

Кхун Павина всхлипнула, прижав ладонь ко рту. Её глаза, всегда такие расчетливые и холодные, сейчас были полны слез неподдельного сострадания. Она смотрела на Нитию не как на соперницу или деловую партнершу, а как на женщину, прошедшую через ад, который невозможно даже представить. В этот момент все маски, все социальные роли были сброшены, осталась только обнаженная, сырая человечность, связавшая всех присутствующих тонкими, но прочными нитями понимания.

— Вайт, — ахнул Алекс, увидев, куда направлен взгляд Кхун Нитии. Его сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

Вайт стоял, прислонившись к колонне, практически слившись с ней по цвету, такой бледный, что казался почти прозрачным. Его исхудалая фигура, облаченная в свободные светлые одежды, напоминала видение из иного мира. Призрака, случайно забредшего в мир живых. Тонкие запястья, выглядывающие из рукавов, хрупкие плечи, шея, казавшаяся слишком тонкой для тяжести головы, всё в нем говорило о перенесенных страданиях.

Его глаза, эти сапфировые глаза, о которых говорила Нития, сияли сейчас как два драгоценных камня, омытых слезами. В них отражался весь спектр человеческих эмоций: недоверие, боль, осознание, прозрение и, наконец, понимание, прорастающее сквозь годы сомнений.

Он был в шоке от услышанного. Слова матери, её невыносимая откровенность, перевернули всю его картину мира, расставляя на свои места кусочки мозаики, которые никогда раньше не складывались в единое целое. Холодность, которая казалась нелюбовью. Отстраненность, принимаемая за равнодушие. Строгость, воспринимаемая как отвержение. Всё это внезапно обрело иное значение. Иной, более глубокий и мучительный смысл.

Обида, что таилась все эти годы в самых темных уголках его души, вдруг лопнула, как воздушный шарик, не выдержав напора новой правды. Горячие слезы беззвучно катились по его щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже, капая с подбородка на безупречно белую футболку, что ему привез адвокат. Он не пытался их сдержать или вытереть.

Его тонкие пальцы, казавшиеся почти прозрачными в полумраке комнаты, сминали бумаги, что он держал. Эта хватка была единственным признаком внутренней бури, бушевавшей в нём, единственным проявлением того, как сильно его потрясли слова матери.

Вся сцена, разворачивавшаяся перед ним, причиняла ему мучительную боль. Он видел Чока, избитого, окровавленного, но всё ещё полного ярости. Видел Алекса, чьё лицо светилось таким счастьем и облегчением, что на него было больно смотреть. Свою мать, впервые в жизни позволившую себе показать истинные чувства.

Всё смешалось, чувства, люди, обстоятельства его жизни. Прошлое и настоящее слились в один мучительный узел, и Вайт чувствовал себя одновременно и центром этого водоворота, и сторонним наблюдателем, застывшим в немом оцепенении.

Его сапфировые глаза, широко раскрытые и полные слез, встретились с глазами матери, и в этом взгляде произошло безмолвное общение, более глубокое и искреннее, чем все слова, которые они когда-либо говорили друг другу. Годы недопонимания, обиды, молчаливых страданий, всё это растворилось в одном этом взгляде, исполненном боли и любви, такой глубокой, такой выстраданной, что у присутствующих перехватило дыхание.

Его губы, бледные и потрескавшиеся, дрогнули, он хотел бы что-то сказать, но не мог найти слов. Да и какие слова могли бы выразить то, что он чувствовал сейчас? Какой язык мог бы передать глубину его потрясения, его боли и, парадоксально, его освобождения?

Вайт сделал маленький, неуверенный шаг вперёд, отделяясь от колонны, и тень, скрывавшая его до этого момента, отступила, словно занавес в театре, позволяя свету полностью осветить его фигуру. Лучи вечернего солнца, проникающие сквозь высокие окна, коснулись его лица, на мгновение окружив голову золотистым ореолом, будто художник дорисовал нимб древнему мученику.

Он выглядел одновременно и хрупким, как фарфоровая статуэтка, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения, и сильным, как бамбук, который гнется под яростным ветром, но никогда не ломается. Никто не мог погасить тот внутренний свет, который сейчас сиял в его глазах ярче, чем когда-либо.

Все взгляды были прикованы к нему, как стрелки компаса к северу. Алекс застыл в немом восхищении и тревоге, его рука непроизвольно потянулась вперед, словно хотела поддержать Вайта, уберечь от падения. Анчали прижала ладони к губам, её глаза, полные сострадания, не могли оторваться от этой хрупкой фигуры. Даже Чок, измученный и окровавленный, на мгновение забыл о своей ярости, пораженный этим видением из прошлого, которое казалось ему давно потерянным.

Но Вайт видел только свою мать — женщину, которую всю жизнь считал холодной и равнодушной, как зимнее солнце, неспособное согреть. Женщину, чей взгляд, казалось, проходил сквозь него, как сквозь стекло. Женщину, которая, как оказалось, любила его настолько сильно, настолько отчаянно и безнадежно, что была готова казаться нелюбящей, лишь бы защитить его от судьбы, которая постигла его сестру.

Его губы задрожали, пытаясь сформировать слово «мама», но звук застрял в горле, превратившись в тихий, сдавленный всхлип. Слеза, скатившаяся по его щеке, блеснула в солнечном луче, как крошечный бриллиант, перед тем как упасть на пол с едва слышным звуком.

Колени Вайта подогнулись, и он ухватился за ближайший столик, опрокинув хрустальную вазу. Цветы рассыпались по полу, как рассыпались сейчас осколки его прежнего мировоззрения. Нития сделала инстинктивное движение к сыну, её рука дрогнула, но она остановила себя, как останавливала тысячи раз до этого. В её глазах застыл немой вопрос, мольба о прощении, которую она никогда не произнесет вслух.

И если Вайт все еще оставался в прострации от услышанного, застывший между прошлым и настоящим, то Кхун Нития, встряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, снова стала той холодной железной леди, которую знал весь Тайланд. Её спина выпрямилась, подбородок приподнялся, а взгляд снова стал острым.

— Алекс, увези Вайта отсюда, — её голос звучал твердо, но в нём проскользнула новая нота, что-то похожее на усталость, на человеческую слабость, которую она никогда раньше не позволяла себе показывать. — Я присоединюсь к вам позже.

Алекс мгновенно оказался рядом с Вайтом, его рука бережно обвилась вокруг тонкой талии, поддерживая и защищая. Его глаза, полные безграничной любви и тревоги, ни на секунду не отрывались от лица Вайта.

Вайт не спорил с матерью, безмолвно позволив Алексу уводить себя, его тело, казалось, двигалось на автопилоте, управляемое не его собственной волей, а чужими, более сильными руками. Лишь на секунду он остановился и бросил взгляд на Чока, взгляд, в котором не было ни ненависти, ни презрения, только бесконечная, невыносимая усталость и что-то похожее на прощание.

В этот момент Чок почувствовал, как что-то оборвалось внутри него, последняя нить, связывавшая его с Вайтом, с тем, что когда-то его любил. Он хотел что-то крикнуть, что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в горький комок, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.

Когда за парнями закрылась массивная дверь, звук её замка прозвучал как последний удар молотка судьи, как точка в истории, которая никогда не должна была быть написана.

Нития медленно, с королевским достоинством, взяла в руки свою элегантную сумку. Она достала оттуда золотую пудреницу, украшенную изумрудами, фамильную ценность, передаваемую из поколения в поколение. Открыв её, она начала методично, с почти ритуальной точностью поправлять макияж, словно надевая обратно маску, которую ненадолго сняла.

— И так... — её голос звучал ровно, почти скучающе, словно она обсуждала погоду или цены на рынке, а не только что раскрыла самую мучительную тайну своей жизни. — Вернемся к тому, зачем я собственно пришла.

Она защелкнула пудреницу с тихим, но отчетливым щелчком, который прозвучал в тишине комнаты как выстрел.

— Здесь, съемка с камеры, о которой вы не знали, — её рука нырнула обратно в сумку, извлекая маленькую черную флешку, которая казалась слишком незначительной для того груза правды, который она несла. — Там четко видно, что произошло с этой девкой.

С этими словами она бросила флешку к ногам Чока, как бросают кость собаке. Устройство ударилось о мраморный пол с тихим стуком и отскочило, оставшись лежать в луже крови, уже начавшей подсыхать.

Чок, всё еще оглушенный уходом Вайта, медленно перевел взгляд на флешку, затем на заплаканную Анчали, чьи глаза были красными от слез, а руки не переставали дрожать.

Он наклонился, морщась от боли в избитом теле, и поднял флешку, сжав её в кулаке так крепко, словно хотел раздавить. Не важно кто убил его ребенка, прошептал внутренний голос, любой понесет за это наказание.

Но другой голос, тихий и почти забытый, спрашивал: «И чего ты на самом деле хочешь — справедливости или мести?»

— Дальше вы, — Нития повернулась к Кхун Павине и Кхун Чарну, её взгляд стал холодным и расчетливым, как у змеи перед броском. — Вы заплатите за все, что происходило в этом доме, и за его пределами.

Она с удовольствием отметила, как кровь отхлынула от лица Павины, как затрясся подбородок Чарна. Они поняли её намек, поняли что она знает о том, что те проворачивали за ее спиной.

— Что ты хочешь, чтобы мы сделали? — шёпотом спросил Чарн, его голос, обычно такой самоуверенный и громкий, сейчас звучал как сдувающийся воздушный шарик.

— Все просто, — Нития улыбнулась, но эта улыбка не коснулась её глаз, которые остались холодными и неумолимыми. — Вы понесете такое же наказание, что и требовал ваш сын.

Она сделала паузу, наслаждаясь страхом, который читался на лицах супругов. Их кожа приобрела пепельный оттенок, а глаза расширились, как у загнанных в угол животных.

— Павина, милая, — обратилась она к женщине, которую никогда не считала ни милой, ни даже достойной уважения, — Бить тебя я не могу, зато вот решение суда, по которому ты остаешься под домашним арестом на пять лет.

Она извлекла из сумки сложенный лист бумаги и протянула его Павине, которая взяла его трясущимися руками, словно это была змея, готовая укусить.

— Чарн, дорогой сват, — продолжила Нития, её голос сочился ядом, завернутым в обертку светской вежливости, — Тебя я тоже бить не буду.

Нития ухмыльнулась, заметив, как испуганно выдохнул мужчина, его плечи опустились в видимом облегчении, которое оказалось преждевременным.

— Ты будешь под арестом тот же срок, — её голос стал жестче, в нём звенела сталь. — Этот дом был тюрьмой моего сына, а теперь вы ощутите всю прелесть.

Супруги были настолько ошарашены, что даже не услышали, когда люди Кхун Нитии приблизились к ним сзади, бесшумно, как тени. Они дернулись, словно от удара током, лишь когда холодный пластик браслетов коснулся их запястий, щелкнув с финальностью, не оставляющей места для возражений.

Павина вскрикнула, её идеально уложенная прическа растрепалась, делая её похожей на постаревшую, потрепанную версию самой себя. В её глазах плескался такой чистый, такой первобытный ужас, что на секунду даже Нития почувствовала что-то похожее на сострадание. Но это чувство исчезло так же быстро, как появилось, смытое волной воспоминаний служанки и Анана.

— Ты не можешь, это незаконно, — вспылил Чарн, его лицо побагровело от гнева и унижения, но он тут же замолчал, встретившись с ледяным взглядом Нитии. Её глаза, казалось, пронзили его насквозь, обнажая все его страхи, все его слабости, все его преступления.

— Еще как могу, — улыбнулась Нития, и эта улыбка была подобна улыбке хищника, загнавшего добычу в угол. Сейчас она напоминала кобру — смертельно опасную, завораживающе красивую и абсолютно безжалостную. — Судья Пираджак — мой старый друг. Он подписал все бумаги после того, как увидел доказательства вашей виновности. Оставление в опасности, мошенничество, подлог документов, если что у меня там на два пожизненных срока накопится. Если не хотите домашний арест, вас проводят в участок.

Павина всхлипнула, оседая на пол, её ноги подкосились, больше не в силах удерживать вес осознания, что расплата наконец настигла их. Её макияж размазался по лицу, превращая когда-то элегантную женщину в гротескную пародию на саму себя.

— Теперь ты, сынок, — Нития повернулась к Чоку, который замер, услышав обращение к нему. — Ты отработаешь каждый мой бат, что потратили твои родители. Ты будешь моим рабом до тех пор, пока вот эта сумма не будет выплачена.

Один из её телохранителей, молчаливый мужчина с лицом, лишенным всякого выражения, протянул Чоку планшет с открытым документом. Цифра в конце сметы заставила его пошатнуться, она была настолько огромной, что выплатить её казалось невозможным даже за несколько жизней.

— Это... это невозможно, — пробормотал он, его голос, обычно такой самоуверенный, звучал сейчас как голос потерянного ребенка. Кровь из рассеченной брови капала на экран планшета, смешиваясь с цифрами, делая их еще более зловещими.

— У нас получилось, и у тебя получится, — голос Нитии не дрогнул ни на секунду. — Ты будешь делать все то же, что и сейчас. Глядишь к старости и получится, надеюсь, тебя не убьют на этом пути.

Нития встала, сложив руки в замок, как будто завершая деловую встречу. Её осанка была безупречной, каждый сантиметр её тела излучал власть и контроль.

— Ах да, — добавила она, словно вспомнив о незначительной детали, — Прислуга будет уволена, не обессудьте. Останется только садовник, и то только потому что Вайт любит этот сад.

Последние слова она произнесла с неожиданной нежностью, которая казалась чужеродной в атмосфере ледяной ярости, пропитавшей весь разговор. На мгновение все увидели настоящую Нитию, женщину, которая любит своего сына так отчаянно, так всепоглощающе, что готова скрывать эту любовь даже от него самого, лишь бы уберечь свою кровь и плоть.

Женщина окинула всех финальным взглядом, в котором читалась смесь презрения и усталости. Её взгляд задержался на Анчали, которая всё это время сидела в углу дивана, прижав руки к груди, словно пытаясь физически удержать своё сердце от разрыва.

Нития глубоко вздохнула, словно вбирая в себя запах этого дома в последний раз. Затем, элегантно переступив лужицу крови на полу, будто это была всего лишь лужа от дождя, она направилась к выходу. Её каблуки отстукивали ритм по мраморному полу, четкий, уверенный, неумолимый, как тиканье часов, отсчитывающих время до конца света.

Двери за ней закрылись с финальным щелчком, оставляя позади дом, в котором остались люди, так страстно его жаждавшие. Люди, которые теперь осознали, что их желание исполнилось в самой жестокой из возможных форм, дом стал их тюрьмой, далеко не золотой клеткой, из которой нет выхода.

В воздухе остался висеть аромат духов Нитии, дорогих, изысканных, с нотами сандала и жасмина. Этот запах, смешивался с запахом крови и страха, создавая удушливую атмосферу, в которой невозможно было дышать.

Кхун Павина медленно опустилась на колени рядом с Чоком, её руки, такие нежные и заботливые, коснулись его избитого лица.

— Что теперь? — прошептала она.

Чок не ответил. Он смотрел на флешку в своей руке, маленькое устройство, содержащее правду, которую он возможно, не был готов узнать. Правду, которая могла разрушить последние остатки его самообмана.

За окнами начинался закат, окрашивая комнату в кроваво-красные тона, словно сама природа отражала драму, разыгравшуюся внутри. День подходил к концу, но для обитателей этого дома закончилась целая эпоха. И то, что ждало эту семью впереди, было неизвестно даже им самим.