Глава 22. Сюрприз.
Солнце уже поднялось высоко, но по настоянию хозяина дома шторы на всех окнах были наглухо задернуты, создавая гнетущий полумрак. В этой атмосфере удушающего уныния раздались неуверенные, шаркающие шаги. Чок с отсутствующим видом медленно спускался по лестнице.
От былого величественного образа успешного молодого предпринимателя не осталось и следа. Двухнедельная щетина неопрятно покрывала его некогда гладко выбритый подбородок, придавая лицу первобытный вид. Волосы спутались и засалились, падая безжизненными прядями на лоб. Потухшие глаза, когда-то сверкавшие уверенностью и амбициями, сейчас были красными, опухшими от бессонницы, постоянных слез и беспробудного пьянства. Его внушительный рост, всегда бывший предметом гордости, теперь казался гораздо меньше: опущенные плечи и сгорбленная спина, словно все заботы мира легли на него разом, придавили к земле невыносимой тяжестью.
На нем была та же рубашка, что и вчера, и позавчера — помятая, с бурыми пятнами от пролитого виски и вина. Мускус застарелого пота смешивался с кислым запахом алкоголя, создавая удушливый аромат абсолютного отчаяния человека, потерявшего всякую надежду.
Чок болезненно морщился от каждого звука, будь то шорох шагов прислуги за дверями, тиканья напольных часов, дребезжания железных кубиков в стакане. Похмелье безжалостно терзало его измученное тело, отдаваясь пульсирующей болью в висках и тошнотой, подкатывающей к горлу при каждом движении. Но даже эта физическая мука была ничем по сравнению с той бездонной пропастью, что открылась в его душе.
Он уже почти спустился, делая последний шаг, когда нога предательски зацепилась за край нижней ступени. Мир внезапно накренился, завертелся вокруг в безумном калейдоскопе, и Чок с хриплым, полным ужаса вскриком полетел вниз. В последний момент его рука инстинктивно рванулась к перилам, судорожно хватаясь за спасительную опору.
Однако сил удержать равновесие уже не было, смесь из алкоголя и скорби высосало все жизненные соки. Чок тяжело осел на ступень, хрипло, загнанно дыша, уставившись широко раскрытыми глазами на мраморный пол перед собой. На то самое проклятое место, где он нашел Анчали чуть больше десяти дней назад, лежащую, в расползающейся по платью луже крови. То самое место, где сердечко его маленького, еще не рожденного сыночка, его плоти и крови, его надежды, его будущего, перестало биться навсегда.
По небритым, осунувшимся щекам вновь потекли слезы. Чок даже не пытался их сдержать или смахнуть, последние дни слезы стали его верными спутниками, помимо стакана, прижатого к груди, как последнее утешение.
Воспоминания, которые он отчаянно пытался утопить в алкоголе, накатили с новой, сокрушительной силой. Поездка в клинику... Анчали, лежащая на кушетке с задранной блузкой, её живот, с едва заметным округлением, покрытый прозрачным гелем. Врач, осторожно водящий датчиком по коже. И этот звук, этот волшебный, магический звук...
Чок бросил стакан и с протяжным, надрывным стоном зажал уши руками, впиваясь ногтями в кожу голосы, но предательские воспоминания всё равно прорвались, всплыли из подсознания. Звук биения сердца нерожденного малыша, быстрый, ритмичный, полный жизни, пульсирующей болью отдавался в голове Чока, сводя того с ума.
«Вот он, ваш сынок! Слышите, какое сильное сердцебиение? Все показатели в норме, развивается прекрасно!» — звучал радостный, переполненный оптимизмом голос врача в его памяти.
— Замолчи, замолчи, ЗАМОЛЧИ! — прохрипел Чок, с такой силой зажимая уши, что казалось, вот-вот раздавит собственный череп. Его тело раскачивалось взад-вперед на ступеньке в жутком, почти гипнотическом ритме. — Я больше не могу... не могу... НЕ МОГУ ЭТО СЛЫШАТЬ!
Внезапно он замер и медленно, как в трансе, поднял голову, устремив взгляд на мраморный пол. Безупречно чистый, сверкающий в лучах пробивающегося сквозь шторы света. Прислуга вычистила все до блеска, не осталось ни малейшего следа крови, ни единого напоминания о его трагедии. Но Чок всё равно видел её, растекающуюся алую лужу, впитывающуюся в швы между плитами, пятнающую его руки, когда он пытался понять, что происходит, прижимая Анчали к себе и безумно крича о помощи.
— Прости меня, — прошептал он дрожащими губами. Слезы капали с подбородка на рубашку, оставляя темные следы. — Я должен был быть здесь. Должен был защитить... защитить... Это всё моя вина...
Его голос сорвался на последних словах. Чок судорожно провел рукой по лицу, размазывая слезы по небритым щекам. Его взгляд случайно упал на маленький столик у лестницы, где стояла серебряная рамка с фотографией, он и Вайт на пляже, счастливые, улыбающиеся, с бесконечными планами на будущее, которым не суждено было сбыться.
— Это твоя вина...
Рядом с фотографией лежал его телефон. Он не прикасался к нему со дня как вернулся из палаты Вайта, не мог вынести постоянных звонков, сообщений, назойливых вопросов, на которые у него не было ответов.
— Сынок, ты проснулся? — раздался обеспокоенный голос, и из столовой вышла Кхун Павина, элегантная женщина с седеющими висками и глубокими морщинами у глаз, которые, казалось, стали еще глубже за последние дни. Заметив сына в плачевном состоянии, она кинулась к нему, подхватывая под мышки. — Боже мой! Ну же, помоги маме, вставай, милый. Пойдем, повар приготовил тебе бульон.
Чок нехотя, с видимым усилием поднялся на ноги, опираясь на хрупкие плечи матери, и медленно, словно старик, двинулся в сторону диванов.
— Анчали, — громко позвала женщина, оглядываясь через плечо, — Принеси воды и таблетки! Быстрее!
— Анчали? — Чок резко вскинул голову, глаза его расширились от шока и непонимания. Он замер на месте, словно громом пораженный, не веря своим ушам. — Что? Почему... почему она тут? Она же... она же...
Его голос сорвался, дыхание перехватило, а в следующий момент из дверей кухни вышла она... Анчали, бледная, с рукой на перевязи, но живая. Живая!
— Меня выписали из больницы, — тихо произнесла она, глядя на Чока настороженно, как на дикого зверя, которого боишься спугнуть, — Опасности моей жизни больше нет, а ключица срастаться может и дома. — Она сделала неуверенный шаг к нему, протягивая здоровую руку. — Да и где мне быть, как не здесь? С тобой...
— У себя дома? — процедил Чок, внезапно выпрямляясь во весь рост. Его лицо исказилось гримасой ярости и отвращения, а глаза, еще секунду назад потухшие, вспыхнули почти безумным огнем. Он прожигал девушку взглядом, полным такой неприкрытой ненависти, что даже Кхун Павина отшатнулась. — В аду?
Если бы не её дряной характер и слепая жажда денег, если бы она не провоцировала Вайта своими интригами, если бы... Последнее время в голове Чока роилось множество мучительных вопросов «А что, если?» А что, если Вайт был прав насчет неё? А что, если бы они выбрали другую сурогатную мать? А что, если бы он не поверил сладким речам Анчали, не попался на крючок её искусственной нежности и расчетливой заботы?
— Чок, милый, ты что? — испуганно прошептала Анчали, делая еще один шаг к нему, протягивая дрожащую руку к его лицу. — Это же я, твоя Анчали! Я знаю, ты страдаешь из-за ребенка, но мы можем попробовать снова, мы...
Чок резко выбросил руку вперед, останавливая её жестом, словно выставляя невидимую стену между ними. Его пальцы дрожали, но во взгляде было столько решимости, что Анчали невольно отступила.
Девушка растерянно переводила взгляд с Чока на его мать и обратно, явно не понимая, что происходит. Она не собиралась отказываться от Чока и всего, что он мог ей дать. Немного пообижаться на то, что он не навещал её в больнице, а после великодушно проявить снисхождение, таков был её план. Уверенная, что теперь-то привязала его к себе чувством вины и общей трагедией надолго, она даже не думала о возвращении домой. Особняк что станет собственностью Чока когда посадят Вайта, его состояние, его статус, всё это уже казалось ей своим по праву.
— Убирайся из моего дома, — тихо, но с ледяной решимостью произнес Чок, делая шаг назад и выпрямляясь, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. — Немедленно.
— Твоего дома? — раздался ледяной голос, подобный звону брошенного на мраморный пол стального таза.
Эффект был мгновенным: Чок словно очнулся от дурмана, хмель испарился в одно мгновение. Все присутствующие выпрямились, будто по команде невидимого генерала, даже Анчали инстинктивно расправила плечи, и её лицо исказилось гримасой боли от резкого движения.
При входе в гостиную, словно воплощение самой судьбы, стояла Нития Нидж, безупречная, в своём кремовом деловом костюме, с идеально уложенными волосами и взглядом, острым, как лезвие ножа. За её хрупкими плечами, широко улыбаясь всеми тридцатью двумя зубами, возвышался Алекс, его массивная фигура и расслабленность составляли удивительный контраст с изящным силуэтом Нитии.
— Нития, дорогая, почему ты не предупредила о приезде? — защебетала Кхун Павина, делая шаг вперёд с натянутой улыбкой, но в её глазах плескался неприкрытый животный страх. — Мы бы устроили всё как полагается, приготовили твои любимые блюда...
Её голос постепенно затихал под пристальным, ничего не выражающим взглядом Нитии.
Кхун Нития медленно, с достоинством королевы, вошла в изменённую до неузнаваемости гостиную. Её взгляд, внимательный и беспощадный, скользил по интерьеру, отмечая каждую деталь, каждое изменение. От тихого, утончённого шика, что она оставляла, переезжая на Тайвань, не осталось и следа. Каждый угол дома кричал нуворишским богатством и вопиющей безвкусицей, золочёные рамы зеркал, кричащие орнаменты с павлинами, тяжёлые хрустальные бра, где раньше висели элегантные минималистичные светильники.
Оглянувшись по сторонам, она задержала взгляд на массивном кресле с резными подлокотниками. Её тонкие пальцы брезгливо провели по обивке, и только убедившись в чистоте, она грациозно опустилась в него, сохраняя безупречно прямую спину.
Алекс, явно не знающий, как себя вести в подобном обществе и непривычной атмосфере, остался стоять в холе, переминаясь с ноги на ногу. Его крупные руки беспокойно теребили края кожаной куртки, а глаза метались по комнате, ища точку опоры. Откуда-то из глубины холла к нему бесшумно подошла Лаона.
— Кхун, — прошептала она так тихо, что только Алекс мог её услышать, — Вы гость, и вам следует сесть на диван по правую сторону от Кхун Нитии. Идите дорогой.
Лицо Алекса озарилось благодарной улыбкой, и он неуклюже, но с явным облегчением направился к указанному месту, стараясь двигаться как можно тише и не привлекать к себе внимание.
Воцарилась гнетущая тишина. Чок, всё ещё стоявший у диванов, наконец, обрёл дар речи.
— Мама? — произнёс он хрипло, и было непонятно, к кому он обращается, к Кхун Павине или к свекрови, — Что вас сюда привело?
Кхун Нития перевела на него взгляд, после взглянула на Алекса, который как раз сел рядом, и привычной холодной решимостью вернула взгляд к Чоку.
— Что меня сюда привело? — переспросила она, и её голос, мягкий, но властный, заполнил всю комнату, — Я вернулась домой, Чок. В свой дом. И, судя по всему, как раз вовремя.
В это время, в дверях послышался голос Кхун Чарна, что громко ругался на подталкивающих его под спину телохранителей, но как только заметил, кто сидит в его кресле замер.
— Нития, какой сюрприз, мы и не ждали тебя раньше следующего квартала.
Кхун Нития медленно повернула голову к дверному проему, и её взгляд, остановился на фигуре Кхун Чарна. Воцарилась тишина, настолько густая и вязкая, что, казалось, её можно было потрогать руками.
— Очевидно, — произнесла она, с убийственным спокойствием, и каждое слово падало в комнате подобно капле яда, — Иначе ты бы позаботился о том, чтобы Вайт не оказался в следственном изоляторе по ложному обвинению твоего сына. Да?
Кхун Чарн, застыл в дверном проеме. Он был похож на оленя, пойманного в свете фар мчащегося автомобиля, парализованный страхом и неспособный сдвинуться с места. Телохранители, только что подталкивавшие его в спину, увидев кивок хозяйки, мгновенно переместились за ее спину.
— Я... — начал он, но голос его сорвался, и ему пришлось прокашляться, чтобы продолжить. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, Нития. Мне сказали, что Вайт уехал в Сеул в деловую поездку...
В его голосе звучало искреннее недоумение. Занятый продвижением собственной компании, в ожидании, что рано или поздно Вайт сам расскажет матери о происхождении ребенка, он с головой погрузился в работу, оставив семейные дела на жену и сына. Ему было, в сущности, всё равно, какие страсти кипят в доме, пока они не угрожают его положению и репутации.
— И ты, конечно же, не удосужился проверить эту информацию, — перебила его Нития с такой ледяной вежливостью, что по коже присутствующих побежали мурашки. — Не позвонил ему, не поинтересовался, когда он вернется, не спросил о результатах этой... «деловой поездки».
В её голосе сквозило такое презрение, что Кхун Чарн невольно отступил на шаг, словно получил физический удар.
— У меня было много работы, — пробормотал он, не глядя ей в глаза. — Моя компания... у меня важные переговоры, и...
— Твоя компания? — тонкие брови Нитии приподнялись. — Ты имеешь в виду тот жалкий придаток к моему холдингу, который я позволила тебе оставить? Ту компанию, которая существует исключительно благодаря финансовым вливаниям от основного бизнеса Нидж, который, я напомню, принадлежит мне с супругом и Вайту?
Кхун Павина ахнула, и села на диван поодаль от гостей, рядом с ней бесшумно села Анчали, что только сейчас поняла, как сильно она просчиталась. Кхун Чарн побледнел так, что даже его губы стали белыми. Он машинально поправил галстук, словно тот внезапно стал слишком тесным.
— Нития, давай не будем...
— Вайт в тюрьме, — отчеканила она, поднимаясь с кресла единым плавным движением, от которого у всех присутствующих перехватило дыхание. — Мой сын, сидит в камере на грязном матрасе, окруженный уголовниками, по обвинению в нападении на эту... — она бросила взгляд на Анчали, который был настолько презрительным, что молодая женщина невольно съежилась, — особу. А ты говоришь мне о своей работе?
— Он вообще-то в одиночной камере, — шепнула Анчали, но никто этого не слышал.
— Я не знал, — Кхун Чарн поднял руки в защитном жесте. — Клянусь, Нития, мне никто не сказал. Я бы никогда не допустил...
— Ложь, — бросила Нития, и это короткое слово прозвучало как приговор. — Ты всегда был никудышным лжецом, Чарн.
— Я могу всё объяснить, — подал голос Чок, делая шаг вперед. Его лицо приобрело упрямое, почти детское выражение. — Вайт там по своей вине...
— Своей вине?! — громыхнула Нития, и впервые за все время её безупречная маска треснула, обнажая бушующий ураган эмоций. Она резко отбросила сумочку на подлокотник. Её хрупкая фигура, казалось, выросла, наполнилась первобытной яростью матери, защищающей своё дитя. — Ты обвиняешь своего мужа, который любил тебя, а ты в ответ кроме боли ничего не принес?!
Все замерли, даже воздух, казалось, застыл в комнате. Кхун Павина села глубже, словно опасаясь, что гнев Нитии обрушится и на неё.
— Алекс, — только одно слово, но в нем была вся сила приказа.
Нития коротко кивнула мужчине, и тот с нескрываемым удовольствием поднялся с дивана. Его крупная фигура развернулась с неожиданной для такого большого человека грацией. В два широких шага он оказался рядом с Чоком и, не дав тому времени отреагировать, с размаху вонзил кулак прямо в солнечное сплетение.
Воздух со свистом вырвался из легких Чока. Его лицо исказилось от боли, глаза широко распахнулись, а ноги подкосились, словно из них разом вынули все кости. Алекс, заметив, что при падении Чок может удариться головой о угол журнального столика, великодушно протянул руку, прикрывая острый угол своей широкой ладонью.
Чок рухнул на пол, сворачиваясь в позу эмбриона, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Анчали вскрикнула, бросаясь к нему, но замерла на полпути, наткнувшись на испепеляющий взгляд Кхун Нитии.
— Что такое СЫНОК? — язвительно спросила Нития. — И это только начало, Чок. Только начало.
Она медленно опустилась обратно в кресло, поправив идеальные складки своего костюма. Её лицо снова стало бесстрастным, лишь в глазах плескалось что-то темное, древнее — материнская ярость, не знающая границ и законов.
— А теперь, — произнесла она, обводя взглядом всех присутствующих, — Я хочу услышать полную версию происходящего. И клянусь всеми богами, если кто-то солжет мне, последствия будут непоправимыми.
Алекс вернулся на свое место, но его поза изменилась, теперь он сидел на самом краю дивана, готовый в любой момент вскочить по первому знаку Нитии. Его глаза не отрывались от Чока, который все еще корчился на полу, пытаясь восстановить дыхание.
В гостиной воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь хриплыми вздохами Чока и тихим тиканьем напольных часов, отмеряющих секунды до неминуемой расплаты.