В ТЕНИ РОДНОГО ДОМА.

« День 1318.

....Тата сидел на балконе своего кабинета, наблюдая, как Блэк копошится в цветнике. Его миниатюрный омега, с такой страстью увлеченный розами, представлял собой воплощение безмятежности. Белокурые волосы, что давно доросли до плеч, были собраны в небрежный пучок, но несколько непослушных прядей выбились и падали на лицо, уже успев запачкаться в земле.

Внутренний зверь Таты умиротворенно урчал, видя своего избранника таким счастливым. Еще недавно альфа не мог совладать с бушующими инстинктами даже при приеме самых сильных блокаторов, но сейчас это дикое пламя превратилось в мягкое, согревающее тепло. Тата, как и его внутренний зверь, полюбил Блэка всем сердцем, не представляя, как мог бы существовать без этого милого личика и любви своего омеги.

Те мучительные дни, проведенные под запертой дверью, навсегда изменили его. Они научили Тату ценить то, что даровано высшими силами — возможность любить и быть рядом с тем, кто стал центром его вселенной.

Мальчишка, что за годы их брака показал, насколько силен и мудр может быть, с высунутым от сосредоточенности уголком языка выдирал сорняки, наросшие после недели дождей. Его тонкие пальцы ловко извлекали непрошенных гостей из почвы, где царствовали его любимые розы. Всё в мире Блэка должно было быть идеальным, этот парень определенно заслуживал только лучшего.

Прошло несколько недель с той страшной ночи, и единственной задачей альфы стало обеспечение истинного всем, что только пожелает его омега. Если Блэку нравится рвать сорняки, садовник будет сеять эту чертову траву каждую ночь, лишь бы белокурый принц со следами земли на вспотевшей щечке вот так улыбался, открыто и искренне.

Тата заметил, как Блэк внезапно отвлекся от своего занятия. Омега почувствовал взгляд, обернулся, пробежался глазами вокруг, но не смог определить источник. Его изящные брови слегка нахмурились в недоумении. Забывшись, он потер грязными руками нос, оставив на нем темную полоску земли. Увидев это очаровательное зрелище, Тата не сдержался и разразился заливистым смехом, выдавая свое присутствие.

Блэк, заметив источник смеха, поднял голову, его глаза сверкнули озорством.

— Так весело сидеть без работы? — пробормотал обиженный Блэк, будучи уверенным, что для альфы не составит труда его услышать.

— У меня много работы, милый, просто немного увлекся, наблюдая за тобой, — оперевшись на перила балкона, ответил Тата.

Он выглядел сейчас таким расслабленным, темная рубашка с закатанными рукавами открывала сильные предплечья. Блэк невольно облизнул пересохшие губы, заметив оголенные участки груди любимого. Внутренний зверь альфы тут же отреагировал, глубокий, почти неслышный рык поднялся из глубин его груди.

— Хорошо, я попрошу кого-нибудь другого помочь мне, — прищурив сверкающие глазки, шепнул Блэк, чуть поправив невовремя напомнившее о себе возбуждение.

Это было слишком для Таты. Тонкий аромат мандаринов, исходящий от омеги, внезапно усилился, сигнализируя о его состоянии и внутренний зверь взял верх над разумом альфы. В одно мгновение Тата перемахнул через перила балкона, приземлившись рядом с Блэком с грацией хищника.

— Никого другого, — хрипло произнес он, подходя ближе к своему омеге. — Только я.

Блэк выпрямился, его лицо засияло от удовольствия. Он любил, когда альфа проявлял свою собственническую натуру, хоть никогда бы не признал этого вслух.

— Что ж, раз ты так настаиваешь, — Блэк притворно вздохнул, но в его глазах танцевали озорные искорки. — Тогда возьми вон те садовые ножницы и помоги мне с розами. Они требуют особого внимания.

Тата улыбнулся, подходя еще ближе, почти касаясь своего омеги: — Я думал, что особого внимания требует кое-кто другой.

Блэк рассмеялся, и этот звук, словно серебряные колокольчики, наполнил сад жизнью.

— Сначала розы, Тата. А потом посмотрим, заслужил ли ты награду.

Тата больше не слышал указаний Блэка о розах. Его альфа-натура, взбудораженная сладким ароматом омеги, требовала немедленного действия. Тата сгреб в объятия смеющегося и театрально возмущающегося Блэка, поднимая его над землей так легко, словно тот ничего не весил.

— Тата! Я же весь в земле! — воскликнул Блэк, но его руки уже обвили шею альфы, противореча собственным словам.

— Мне все равно, — прошептал Тата, впиваясь жадным поцелуем в мягкие губы своего омеги.

Их поцелуй был нетерпеливым, жадным и требовательным, словно они не виделись недели, а не пару часов . Пальцы Блэка запутались в темных волосах Таты, пока тот прижимал его к себе еще крепче. Земля с рук омеги оставляла темные следы на безупречной рубашке альфы, но ни один из них не обращал на это внимания.

За этой идиллией с окна гостевой спальни наблюдала Пхая. Ее рука машинально легла на округлившийся живот. Вопреки беременности от Таты, она понимала, что ей нет места в этой семейной гармонии. Каждый взгляд, которым обменивались истинные, каждое прикосновение, всё это было напоминанием о ее временном положении в этом доме.

Пхая прекрасно осознавала горькую правду, ее пребывание здесь закончится, как только ребенок Таты издаст свой первый крик. Она будет отодвинута на второй план, оставшись лишь биологической матерью наследника, в то время как настоящей семьей для её ребенка станут эти двое. Влюбленные, что внизу страстно целуются в саду среди цветущих роз.

Тата оторвался от губ Блэка лишь на мгновение, чтобы прошептать: — Ты мой мир, знаешь об этом? Весь чертов мир.

Блэк улыбнулся, его глаза сияли от переполняющих чувств. Его белокурые пряди совсем растрепались, Тата нежно стер большим пальцем полоску земли, что оставалась на щеке.

— Я знаю, — просто ответил Блэк, снова притягивая альфу для поцелуя, не подозревая о завидующем свидетеле их счастья за окном второго этажа...»

В углу спальни, погруженной во мрак, сидел Вайт. Лишь свет ноутбука освещал его осунувшееся лицо с отеком под правым глазом и рассеченной губой, отбрасывая призрачные тени на стены. Его опухшие пальцы с темными следами синяков двигались по клавиатуре медленно, с трудом, каждое движение отзывалось глухой болью. Он набирал текст новеллы — истории о счастливой паре, о любви и взаимопонимании. Истории, которая так сильно контрастировала с его собственной жизнью.

Он описывал нежные объятия влюбленных, их смех в саду, их поцелуи, все то, что когда-то казалось возможным и для него. Вайт горько усмехнулся, вздрогнув от боли в треснувшей губе. Если бы сейчас кто-то спросил его, что бы он выбрал: стать пленником боевиков или Чока, он бы без колебаний выбрал первый вариант.

Воспоминания о том дне, когда всё изменилось окончательно, обрушились на него с новой силой. По бледной щеке потекли слезы, которые Вайт уже не пытался сдерживать. В тот роковой день, когда он решился сообщить о своем намерении подать на развод, Чок превратился в чудовище.

— Ты никогда не подашь на развод. Я пожертвовал ради твоей жизни своей, и ты должен вернуть мне каждый день, — зашипел Чок, резко вскакивая с места.

Его ноздри раздувались от ярости, а пальцы сжались в кулаки так сильно, что сквозь кожу выступали вены. Он даже не заметил, как с силой оттолкнул беременную Анчали, которая попыталась его остановить, схватив за рукав.

Вайт помнил это так ясно, словно это произошло вчера, а не недели назад. Некогда собранный, умолявший еще накануне о разговоре Чок внезапно схватил его, перекинул через плечо, как мешок, и понес в спальню. В глазах Чока пылала такая ярость, такое безумие, что Вайт почувствовал, как холод ужаса пронзает его до костей.

Если бы только Кхун Павина знала, что ждет Вайта в их спальне, она бы не кинулась на помощь Анчали, а со всех ног бежала успокаивать своего сына, который уже перестал быть тем человеком, которого она знала.

Закрыв дверь ногой с громким стуком, Чок сбросил Вайта на пол и нанес первый удар, наотмашь, тыльной стороной ладони по лицу, так сильно, что Вайт ударился затылком о деревянный край кровати. В глазах потемнело, перед взором заплясали красные пятна, но следующий удар, теперь уже кулаком в скулу, вернул его в жестокую реальность.

— Ты думаешь, я позволю тебе уйти? — кричал Чок, нанося удар за ударом, его лицо исказилось до неузнаваемости, вены на шее вздулись, а глаза налились кровью. — Ты мой! Моя собственность! Твоя мать продала тебя мне, когда назначила меня своим наследником, и теперь командует как чертовой псиной у своих ног!

Вайт закрывался руками, сжимаясь в комок, но удары были слишком сильными. Кровь из рассеченной брови заливала глаза, застилая мир красной пеленой.

— Если ты хочешь кого-то винить в своем положении, то Кхун Нитию! — Чок схватил его за волосы, запрокидывая голову назад с такой силой, что Вайт почувствовал, как отдельные пряди вырываются с корнем. — Она выбрала статус вместо тебя! Она знала, что я могу сделать с тобой, и ей было плевать!

Вайт вздрогнул, услышав шаги, и резко вернулся в настоящее, на секунду оторвав взгляд от светящегося экрана ноутбука. Рука невольно коснулась заживающего синяка на щеке, жёлто-фиолетового следа, который до сих пор болезненно отзывался на прикосновение. В темноте спальни каждый звук казался угрожающим. Судя по времени, это мог идти Чок.

Словно призванный его мыслями, дверь спальни открылась с тихим скрипом. На пороге стоял Чок с бокалом виски, янтарная жидкость плескалась в тусклом свете ночника. Не говоря ни слова, он медленно прошел к креслу в углу комнаты и сел, закинув ногу на ногу, наблюдая за Вайтом, как хищник наблюдает за раненой добычей.

— Анчали была на УЗИ, — произнес он после долгого молчания, делая медленный глоток, облизывая губы, его глаза странно блестели. — У нас с тобой будет сын.

Последнее слово он произнес с таким упоением, с таким торжеством, что у Вайта всё сжалось внутри. Он сглотнул комок в горле, пытаясь унять дрожь в голосе.

— У вас с ней. Я не имею к этому отпрыску никакого отношения, — тихо огрызнулся Вайт, стараясь не смотреть на мужа, крепче прижимая ноутбук к груди, словно тот мог защитить его.

— У него уже есть руки и ноги, и голова... — Чок подался вперед, в его голосе звучало почти детское воодушевление, лицо озарилось каким-то болезненным счастьем. Он протянул руку, пытаясь коснуться колена Вайта. — Давай выберем имя?

Вайт отдернулся, вжимаясь в стену, его глаза расширились от страха и отвращения.

— Ты даже не знаешь, твой ли это ребенок! И еще раз говорю, как только я отсюда выйду, я сразу подам на развод, — Вайт отодвинулся дальше в угол, прижимая ноутбук к груди как последний барьер между ними.

— Я сделал ДНК-тест, ребенок точно наш, — как будто не слыша слова Вайта, говорил Чок. Его голос был тих и сух, словно под гипнозом он произносил «наш», не желая принимать решение Вайта. Его взгляд стал отсутствующим, как у фанатика, уверовавшего в свою истину.

— Я никогда не приму этого ребенка! — Вайт поднял взгляд, в его глазах блестели слезы отчаяния и злости, кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони.

— Значит, ты никогда отсюда не выйдешь, — пожал плечами Чок, как будто это было самым логичным выводом. Его лицо внезапно стало спокойным, почти безмятежным, что пугало еще больше.

— Просто убей меня! — выкрикнул Вайт, захлопнув крышку ноутбука с такой силой, что треск пластика эхом разнесся по комнате.

— Решил уйти от сложностей как твоя сестра? — Чок усмехнулся, покачивая бокал с виски, его губы изогнулись в жестокой улыбке. — Нет, милый, ты обещал мне «долго и счастливо», значит, я получу хотя бы половину клятвы. Счастливо уже не получится, будет просто долго!

Вайт смотрел на человека перед собой и не узнавал того, кого когда-то любил. В его взгляде на Чока больше не было ни тепла, ни нежности. А в глазах Чока он видел только одержимость, которая превратила любовь в тюрьму без стен.

Чок допил виски одним глотком и поставил бокал на прикроватный столик с глухим стуком. Его взгляд изменился, став тяжелым и голодным. Он медленно облизнул губы, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.

— Пора отдавать супружеский долг, — произнес он, медленно поднимаясь с кресла, каждое движение было размеренным, как у хищника перед прыжком.

Вайт инстинктивно вжался в угол, его руки задрожали так сильно, что ноутбук соскользнул на пол с глухим стуком. Он знал, что будет дальше, знал и ненавидел это всеми фибрами своей души.

— Нет, пожалуйста, — прошептал он пересохшими губами, но Чок уже был рядом, хватая его за плечи цепкими пальцами и швыряя на кровать с такой силой, что Вайт ударился затылком о спинку кровати.

Вайт кричал и плакал от боли, пока Чок брал от него то, что хотел. Грубые руки сжимали запястья обновляя еще не сошедшие синяки, горячее дыхание, пропитанное алкоголем, обжигало шею. Губа Вайта вновь треснула, кровоточа в поцелуй, который Чок жадно впитывал, словно вампир, питающийся не только телом, но и страданиями своей жертвы. Этот кровавый поцелуй так сильно разнился с тем, как Тата целовал Блэка в его новелле. Там нежность, здесь насилие. Там любовь, здесь безумие.

— Ты мой, — шептал Чок, прикусывая до крови нижнюю губу Вайта, упиваясь металлическим привкусом и беспомощностью мужа. — Только мой.

С каждым толчком, с каждым болезненным проникновением Вайт чувствовал, как его душа словно отделяется от тела. Физическая боль отступала перед душевной агонией предательства. Человек, которому он доверял, которого любил и поддерживал, превратился в монстра, получающего удовольствие от его страданий.

В какой-то момент Вайт научился отключаться, когда Чок насиловал его. Сознание уносило его в придуманный мир, куда не могли дотянуться жестокие руки мужа. Он уходил всё глубже и глубже в свои фантазии, и иногда, а последнее время всё чаще, Вайт не знал, где заканчивается реальность и начинается вымысел.

Он представлял себя Блэком, бегущим по пляжу, свободным и счастливым. Представлял, что ветер треплет его волосы, а не жестокие руки мужа касаются его головы. Воображал солёные брызги океана на лице вместо горячих слёз, стекающих по щекам. Чувствовал песок под босыми ногами, а не тяжесть тела Чока, вдавливающего его в матрас.

Странно, но постепенно, когда транс становился глубже, боль уходила, сменяясь каким-то извращенным удовольствием, которое пугало Вайта еще больше, чем жестокость. Чок замечал эти изменения и считал их знаком своей победы, своего полного господства над телом и душой Вайта. Его улыбка становилась еще более хищной, когда невольные стоны срывались с губ Вайта.

— Видишь, — шептал Чок в самое ухо, прикусывая мочку, — твое тело знает своего настоящего хозяина.

Чок был как животное, не замечающее боли и страданий Вайта. И после подобного супружеского долга Вайт по несколько дней мог лежать в агонии жара, в испачканных кровью и спермой простынях. Его тело горело от боли, душа от унижения и осознания собственной беспомощности.

В такие дни он действительно мечтал больше никогда не проснуться. Закрыть глаза и раствориться в темноте, как исчезают утренние кошмары. Но каждое утро реальность возвращалась, и вместе с ней и Чок, который иногда приносил завтрак в постель, гладил по волосам, словно не помня о вчерашнем, а скорее всего не считая его чем-то неправильным.

Родители были Вайта не лучше. Когда он однажды осмелился позвонить матери с просьбой о помощи организовать развод, её единственным вопросом было: «А кто будет наследником? Семья Нидж наконец-то получила нормального продолжателя рода, не глупи, у всех бывают сложные периоды». Словно Вайт был всего лишь инкубатором для чужих амбиций, а не человеком, переживающим ад.

И только новелла давала ему возможность дышать. Странно, думал Вайт, глядя на строчки текста на экране, как человек, никогда не знавший настоящей любви, мог так точно описывать её в своем произведении. Возможно, именно поэтому он так боялся перестать писать, это был его единственный способ помнить, что где-то существует другой мир. Мир, в котором его не превратили в вещь, не лишили права быть человеком. Мир, где любовь не означает боль и унижение.

Пальцы Вайта скользили по клавиатуре, создавая реальность, в которую он мог сбежать от кошмара своей жизни. В мир, где Блэк и Тата могли любить друг друга так, как никогда не смогут Вайт и Чок. В этот выдуманный мир Вайт вкладывал все свои несбывшиеся мечты, все чувства, которым не нашлось места в его разрушенной жизни.

Чок закончил своё дело, тяжело дыша, его тело, покрытое тонкой плёнкой пота, блестело в тусклом свете ночника. Он скатился с Вайта и лёг рядом, глядя в потолок с выражением странного удовлетворения на лице.

— Когда-нибудь ты полюбишь меня снова, — пробормотал он, поворачивая голову к Вайту. Его рука, ещё минуту назад причинявшая боль, теперь ласково убрала прядь волос с окровавленного лица мужа. — Я знаю, что полюбишь.

Вайт не ответил. Он уже был далеко, в своём внутреннем мире, где никто не мог до него дотянуться. Его глаза смотрели в пустоту, из уголка рта стекала тонкая струйка крови, смешиваясь со слезами на подушке. В его воображении Блэк и Тата сидели на берегу океана, держась за руки, и встречали рассвет.

«... Солнце медленно поднималось из воды, окрашивая мир в нежные розовые тона. Блэк прижимался к плечу Таты, чувствуя его тепло, и знал, что никогда не будет один.

— Я буду защищать тебя всегда, — шептал Тата в его воображении, и эти слова эхом отдавались в сознании Вайта, заглушая жестокую реальность...»

— Я знаю, о чём ты думаешь, — прервал его фантазию Чок, сжимая его подбородок пальцами и поворачивая лицо к себе. Его глаза сузились, изучая отсутствующий взгляд Вайта. — Ты думаешь о своих альфах, да? О том мирке, который ты создал, чтобы прятаться от меня.

Вайт моргнул, возвращаясь в реальность против своей воли. Боль вернулась мгновенно, пронзая его тело, как тысячи раскалённых игл.

— Ты можешь писать сколько угодно, — продолжил Чок, его губы изогнулись в жестокой улыбке, — Но в конце дня ты всё равно окажешься здесь, подо мной. Это твоя настоящая жизнь, Вайт и единственная.

Он наклонился и поцеловал Вайта в лоб с почти нежной заботой, которая контрастировала с жестокостью предыдущих действий.

— Спи, — прошептал он, — Тебе нужны силы. Завтра Анчали хочет обсудить детскую. Без тебя, рабочие не приступят к работе.

Вайт закрыл глаза, не желая видеть лицо человека, которого боялся больше смерти. Как только дыхание Чока стало ровным и глубоким, Вайт осторожно, превозмогая боль во всём теле, вернулся к упавшему на пол ноутбуку.

Экран засветился, возвращая его в мир, где он всё ещё мог контролировать происходящее. Где любовь не была оружием, а становилась спасением. Его пальцы снова начали танец по клавиатуре, создавая слова, строки, абзацы, как кирпичики нового мира, в котором он мог укрыться от бури своей реальной жизни.

« ...Блэк проснулся от лёгкого поцелуя. Тата наклонился над ним, его глаза светились нежностью и заботой...»

Вайт писал, и с каждым словом боль отступала, уступая место чему-то, что давно исчезло из его жизни — надежде. Пусть даже эта надежда существовала только на страницах его новеллы, только в сердцах его выдуманных героев. Иногда даже иллюзия свободы лучше, чем никакой свободы вовсе.

Он посмотрел на спящего Чока, чьё лицо во сне казалось почти невинным, и не мог поверить, что за этим спокойным фасадом скрывается монстр, способный на такую жестокость. Вайт вспомнил, как впервые увидел Чока, красивого, уверенного в себе и готового его защитить. Как поверил его красивым словам, его обещаниям.

Ирония судьбы, он искренне любил этого человека, но никогда не был нужен Чоку. Вайт отдал ему своё сердце, а теперь Чок превратил в его собственность, в вещь, не имеющую права на собственные желания и чувства.

Физическая боль от насилия была мучительной, но душевная ранила гораздо глубже. Каждый удар, каждое унижение разрушали что-то внутри Вайта, превращая некогда яркого, полного жизни человека в тень, в пустую оболочку. Но где-то в глубине души ещё теплился огонёк сопротивления. Пока у него был его ноутбук, его история, его воображение — у него оставался кусочек себя, который Чок не мог контролировать. И пока этот огонёк не угас, Вайт мог выдержать всё, что уготовила ему судьба.

С этой мыслью он продолжал писать, погружаясь всё глубже в мир, где герои строили жизнь, свободную от страха и боли. Мир, в котором любовь была не цепью, а крыльями. Мир, в котором Вайт мог быть свободным, пусть только в своих мечтах.

И пока Чок спал рядом, не подозревая о тайном бунте, происходящем в душе его пленника, Вайт продолжал создавать своё тихое убежище из слов и надежды, строчка за строчкой, абзац за абзацем, уходя всё дальше от жестокой реальности в единственный мир, где он всё ещё мог быть собой.