В ТЕНИ РОДНОГО ДОМА.

«... Блэк засыпал, чувствуя в волосах пальцы Таты. Мужчина ласково перебирал мягкие локоны, боясь дышать слишком громко, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент близости. Каждое прикосновение было для него священным ритуалом, возвращением к жизни после долгих дней агонии. Его внутренний зверь, что на протяжении этого времени умирал от тоски, сейчас тихо мурлыкал, покорившись повелителю своего сердца, признавая власть над собой того, кто был создан держать его душу в своих руках.

Время, проведенное вдали от истинной пары, безжалостно иссушало Тату. Некогда уверенный и жестокий взгляд потух. Под глазами залегли темные круги, следы бессонных ночей, наполненных раскаянием и болью. Его альфа-сущность, всегда такая непоколебимая и гордая, теперь склонилась перед единственной силой, способной её сломить... перед любовью к своему омеге.

Все ночи, что Блэк скрывался от него в спальне, Тата, как верный пес, ждал его перед дверью, превратившись в живую тень собственной гордости. Его не волновали ни сорванные деловые встречи, от которых зависело будущее компании, ни умоляющая сдаться мать, чьи слезы когда-то могли перевернуть его мир, ни шепот подчиненных за спиной. Всё это стало пустым, бессмысленным шумом в сравнении с тишиной, стоящей между ним и Блэком.

Он был готов ждать целую вечность, пока Блэк не примет его обратно, пока не поверит снова. И с каждым часом ожидания его сердце болело все сильнее, особенно когда он вспоминал о ребенке, растущем в животе Пхаи. Ребенке, что всегда будет живым доказательстве его предательства. Плод мимолетной слабости и отчаянного желания доказать свою независимость, теперь стал непреодолимой стеной между ним и единственным человеком, чье дыхание было для него важнее кислорода.

В глубине души Тата ненавидел себя за то, что поддался искушению, за то, что позволил животной части своей натуры взять верх, за то, что искал утешения в чужих объятиях, когда его сердце уже было отдано другому. Он ненавидел Пхаи с её холодной улыбкой и расчетливым взглядом, с её способностью манипулировать и пользоваться слабостью. Но больше всего он ненавидел мысль о том, что этот нерожденный ребенок, невинный в грехах своих родителей, мог навсегда разрушить его шанс на счастье с Блэком.

Пусть их отношения начались как призыв крови и внутреннего зверя, как неконтролируемое влечение двух половинок единого целого, Тата осознал, что Блэк, это его жизнь, его судьба и тот, кто будет в его сердце в этой и следующих жизнях. Каждый вздох, каждый удар сердца, каждая клетка его тела стремилась к Блэку, как река стремится к морю, как пламя тянется к небу.

И пусть он еще не пометил Блэка, не оставил на его шее священный узор, связывающий их судьбы навеки, но как только тот его простит, Тата будет молить об этом, встав на колени. Он будет умолять дать ему право называть Блэка своим, право защищать его от всего мира, право просыпаться и засыпать рядом с ним до конца своих дней.

Все, что его держало в этом мире, это тонкий, едва уловимый аромат мандарина, что Тата мог учуять, сидя на полу у двери спальни. Этот запах был его якорем, его надеждой, его единственной нитью, связывающей с реальностью. В нем была жизнь, в нем было обещание возможного прощения, в нем был Блэк. Вся вселенная Таты, держалась в дни разлуки на этом аромате.

Сейчас, глядя на засыпающего в его объятиях омегу, Тата чувствовал, как его надломленное сердце медленно, почти болезненно начинает срастаться. Каждый удар которого отдавался в груди острой иглой раскаяния и веры, смешанных в равных пропорциях. Он не смел надеяться на полное прощение, но готов был бороться за каждую крупицу доверия, которую Блэк мог ему даровать...»

Аэропорт Суварнабхуми встречал путешественников привычной суетой, смешением языков, культур и судеб под высокими потолками современного терминала. Сквозь панорамные окна лился золотистый тайский закат, окрашивая мраморный пол всеми оттенками золота. Люди спешили, тащили чемоданы, обнимались при встрече, махали на прощание, извечный и непрерывный круговорот прибытий и отправлений.

В одном из уютных кафе зала ожидания, в стороне от основного потока пассажиров, сидел Вайт. Кафе было оформлено в минималистичном азиатском стиле: бамбуковые перегородки, мягкие кресла цвета слоновой кости, живые орхидеи на каждом столике. Негромко играла инструментальная музыка, перекрывая гул аэропорта.

Вайт был абсолютно поглощен экраном лазурного ноутбука. Его белокурая голова склонилась над клавиатурой, а лицо освещалось голубоватым светом монитора. Он выглядел не от мира сего, будто кто-то взял и поместил ангела посреди человеческого муравейника.

Анан заметил его издалека, замедлив шаг, невольно залюбовавшись. В черной футболке и светлых джинсах, с видавшим виды рюкзаком через плечо, Анан выглядел как обычный турист. Но его взгляд, устремленный на Вайта, выдавал нечто большее, чем просто дружеский интерес.

Белокурый парень как ангел выделялся на фоне пестрой толпы. Кремовый свитер с крупной вязкой делал его ещё более эфемерным, почти нереальным. Тонкие пальцы, выглядывающие из-под рукавов свитера, порхали над клавиатурой с изяществом пианиста.

Взгляд бриллиантовых глаз был необычайно сосредоточен, Вайт почти не моргал, вглядываясь в экран. Но легкая улыбка, та самая, которую так любил Анан, была венцом этого образа. Она придавала его лицу трогательную мягкость, контрастирующую с безупречной красотой его черт.

Анан неслышно подошел и остановился позади Вайта. Глаза его медленно сузились, когда он начал вчитываться в текст на экране компьютера. Строчки о любви, о прощении, о страсти. Имена героев были изменены, но сюжет... сюжет был болезненно узнаваем. Анан вспомнил Чока, его состояние на протяжении этих пяти недель, его потерянный взгляд, опущенные плечи, хриплый от недосыпа голос. Как брошенный щенок, Чок при любой возможности стремился домом, в надежде найти там белокурого ангела, что увез с собой в Сеул частичку его сердца.

— Ты так сильно его любишь, что готов простить? — вчитываясь в написанный текст, Анан спросил у Вайта, который пару часов назад прилетел из Сеула и ждал друга своего мужа, обещавшего встретить его, но задерживавшегося.

Вайт вздрогнул от неожиданности, но не обернулся. По напряжению в его плечах было видно, что он узнал голос.

— Это художественный вымысел, то, что ждут от меня читатели, — не отрываясь от монитора, пояснил Вайт, тяжело вздохнув.

Этот жест не скрылся от глаз Анана. Было понятно, что помимо личных чувств было что-то еще, что тревожило Вайта. Что-то скрытое за маской спокойствия и приобретенного в отъезде профессионализма.

— До премьеры мне нежелательно разводиться... — добавил Вайт тихо, словно говоря самому себе.

Анан, все это время стоявший около Вайта, медленно осел на стул напротив, потирая виски круговыми движениями. Официант бесшумно поставил перед ним чашку кофе, которую Анан, казалось, даже не заметил. Его мысли были далеко, он хорошо помнил тот разговор несколько недель назад, когда провожал Вайта на ночной рейс в Сеул.

Тогда, стоя у стойки регистрации, Вайт выглядел иначе, глаза покрасневшие от слез, руки дрожали, когда он передавал паспорт сотруднику аэропорта.

« Я не стану терпеть, — звучал в памяти Анана решительный, но надломленный голос Вайта. — Он всегда любил её и хотел быть с ней. По возвращению я отдам его семье все то, что они так хотят: деньги, что обещала моя мать как приданое, особняк, всё».

Теперь, глядя на внешне спокойного Вайта, сидящего в кафе аэропорта, Анан пытался найти в нем того раненого человека, которого провожал в Сеул. Но Вайт словно надел маску, такую же безупречную, как и его проза.

— Может, не стоит так горячиться? — осторожно начал Анан, вертя в руках чашку с остывающим кофе. — Чок изменился по отношению к тебе, ты сам это говорил, это прослеживалось в твоем романе. Он страдает, я же вижу его... — Анан подался вперед, пытаясь поймать взгляд Вайта. — Неужели ты не хочешь побороться за свою любовь?

Вайт, наконец, оторвался от экрана, его бриллиантовые глаза, такие яркие на фоне бледного лица, встретились с глазами Анана. В них плескалась боль и усталость, которые не могла скрыть даже самая совершенная маска.

— Чок страдает? — горько усмехнулся Вайт, закрывая ноутбук, — Чок, который на годовщину свадьбы сообщает, что никогда не говорил, что любит меня? Что ребенок от любимой женщины, это лучшее, что может быть в его жизни? Да он, черт возьми, столько времени насиловал меня от большой любви?

Его голос дрогнул, и Вайт опустил взгляд, рассматривая свои руки. Тонкие пальцы, украшенные серебряными кольцами, сжались в кулаки.

— Анан, неужели я так плох, что не могу быть лучшим в его жизни? — тихо спросил он, и в этом вопросе прозвучало все его отчаяние, вся боль отвергнутого сердца, — Я не заслуживаю любви? Я так много хочу? Кусочек, малюсенький кусочек его любви! Не ври ни себе, ни мне.

Последние слова повисли в воздухе, невыносимо тяжелые, разрывающие сердце. Шум аэропорта, голоса людей, объявления о вылетах, всё это отступило на второй план. Мир сузился до маленького столика в кафе, где два человека сидели в окружении недосказанности и боли.

В глазах Вайта блеснули слезы, но он быстро моргнул, загоняя их обратно. Анан потянулся через стол и накрыл его сжатый кулак своей рукой, молчаливый жест поддержки, значивший больше, чем любые слова утешения.

***

Просторная гостиная, с высокими потолками и тиковыми колоннами, купалась в мягком свете вечерних ламп. Окна от пола до потолка, обрамленные тяжелыми шторами цвета слоновой кости, отражали фигуры присутствующих, создавая впечатление, что в комнате их вдвое больше. Классического стиля белоснежная мебель, украшенная пледами с тайскими орнаментами, контрастировала с современным плазменным телевизором на стене, из которого доносились взрывы смеха и аплодисменты популярного шоу.

Анан осторожно поставил тяжелый чемодан на мраморный пол, и этот звук прозвучал как выстрел, внезапно заполнивший пространство между вошедшими и находящимися в комнате. Он инстинктивно отступил на полшага назад, чувствуя себя лишним в этой семейной сцене, готовой перерасти в драму.

Кхун Павина и Анчали сидели на длинном диване. Перед ними на низком столике были расставлены изящные фарфоровые чашки с чаем и тарелка с почти нетронутыми традиционными тайскими сладостями. Они смеялись над чем-то в телевизоре, но их смех оборвался, когда они заметили вошедших. Кхун Павина выглядела растерянной, будто не знала, радоваться ли возвращению Вайта или опасаться предстоящего конфликта. Анчали же, молодая девушка в модном европейском платье свободного кроя, смотрела на Вайта с плохо скрываемым вызовом. Её рука инстинктивно легла на живот в защитном жесте.

Вайт застыл в холле, его силуэт, подсвеченный лампами из прихожей, был словно высеченный из мрамора: четкий, неподвижный, несокрушимый. Месяц отсутствия изменил его, исчезла былая мягкость и скромность, уступив место стальной решимости, которая читалась в его виде. В прямой осанке, в четкой линии подбородка, в спокойном, оценивающем взгляде. Даже его бледность теперь казалась не признаком слабости, а скорее сдержанным гневом, который он контролировал с холодной, расчетливой точностью.

На противоположной стороне гостиной появился Чок. В первое мгновение его лицо осветилось такой искренней радостью, что стало очевидно, он действительно ждал и скучал по Вайту. Но затем его взгляд упал на фигуру Анана за спиной мужа, и радость сменилась подозрением, а затем откровенной яростью.

Однако было и что-то еще в глазах Чока, это была растерянность, граничащая с ужасом. Он смотрел на Вайта так, словно видел перед собой незнакомца. Куда делся его податливый, мягкий супруг, готовый прощать всё и вся? Перед ним стоял человек, который, казалось, уже не боялся потерять его и забыть свою любовь. Эта внутренняя трансформация Вайта пугала Чока больше, чем угрозы или скандалы. Его челюсти сжались, желваки заиграли на скулах, а в глазах появился опасный блеск защитной реакции хищника, почувствовавшего опасность.

Между фигурами в комнате словно протянулись незримые нити напряжения, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Телевизор продолжал транслировать веселое шоу, создавая сюрреалистический контраст с происходящим.

— Вайт? — удивленный голос Кхун Павины нарушил молчаливый бой взглядами супругов, — Надо было сообщить, что приедешь. Мы бы тебя встретили.

— Ну что вы, мама, — Анчали сделала акцент на слове «мама», глядя Вайту в глаза, как подтверждение ее нового статуса в этом доме, — Вы же видите, у Вайта есть доблестный рыцарь, он не нуждается в помощи семьи.

Вайт медленно перевел взгляд на Анчали. Бледность его лица сменилась легким румянцем, но не смущения, а гнева. Его тонкие губы изогнулись в саркастичной улыбке, но при этом глаза остались холодными и оценивающими.

— Как трогательно, — произнес он тихим, но отчетливо слышным голосом. — Моя семья и... домашний питомец моего мужа так уютно устроились в моем доме. — Он сделал паузу, оглядывая комнату, словно ища кого-то. — Интересно, Анчали, какой именно частью тела ты думала, когда решила, что статус беременной любовницы Чока даёт тебе право называть Кхун Павину «мамой»?

Анчали вздрогнула, как от пощечины. Кхун Павина ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Как ты смеешь так разговаривать с матерью нашего ребенка? — прорычал Чок, но в его голосе под яростью скрывалась нотка неуверенности. Этот новый Вайт выбивал почву из-под ног. — И где ты был все это время? Почему не отвечал на звонки? Решил поразвлечься с моим «другом»? — он бросил полный ненависти взгляд на Анана. — А ты? Ты говорил, что не знаешь, где он! Предатель! Я доверял тебе!

Чок выплевывал несдержанные обвинения, но каждое слово звучало, как попытка защититься от растущего внутреннего ужаса. Он видел в глазах Вайта отстранённость, словно тот уже мысленно попрощался с ним. Это порождало в нем неконтролируемый страх, который он мог выразить только через злость. Где-то в глубине души он понимал, что должен просить прощения, умолять Вайта дать ему ещё один шанс, но гордость и страх толкали его в противоположном направлении.

Вайт не отступил под упрёками мужа, вместо этого он расправил плечи и сделал шаг вперед. Анан заметил, что-то изменилось в его позе, он больше не выглядел хрупким и растерянным как в аэропорту. Теперь он был как самурайский меч, отточенный, безупречно сбалансированный, смертельно опасный в своей тихой уверенности.

— Поразвлечься? — переспросил он с леденящим спокойствием. — Ты обвиняешь меня в измене? — Он горько рассмеялся, и этот смех прозвучал как треск ломающегося стекла. — Какая ирония, Чок. Ты, человек, который не был верен мне с первого дня нашего договорного брака. Ты, чьи «деловые встречи» всегда заканчивались запахом чужих духов на твоей рубашке. Ты, кто как недавно сам заметил, что никогда, — голос его дрогнул, но тут же обрел прежнюю силу, — никогда не говорил мне, что любишь меня.

Вайт сделал ещё шаг вперед, и теперь они с Чоком оба стояли в свете гостиной, физическим разделенные лишь парой диванов, но эмоционально целыми галактиками.

— Ты говоришь об измене? Ты? Человек, чей ребенок растет в животе женщины, которую ты привел в НАШ дом? Которую ты посадил на МОЙ диван, рядом с МОЕЙ свекровью? Которому твоя мать мечтает дать МОЮ фамилию? Серьезно? — глаза Вайта сверкали ярче самых дорогих бриллиантов, в них плескалась сила человека, который, наконец, освободился от иллюзий и увидел жестокость правды, что годами старался игнорировать.

— Вайт, сынок, ты не понимаешь... — Кхун Павина привстала, протягивая руку Вайту, о существовании которого почти забыла за этот месяц. Чок выглядел этот месяц почти домашним, спокойным и женщина ошибочно решила, что тот сделал свой выбор.

— Нет, Кхун, — Вайт покачал головой, не сводя глаз с Чока. — Я все прекрасно понимаю. Я всегда все понимал. Я просто надеялся... — Вайт глубоко вздохнул, но он быстро взял себя в руки, — Я просто надеялся, что однажды стану для него тем, кем он всегда был для меня.

Чок отступил, его гнев на мгновение сменился чем-то похожим на смятение. Кто этот человек перед ним? Где его Вайт, смотрящий с обожание в глаза, находящий ласку, даже в самом жестоком прикосновении, где тот, кто поддержит даже если он предал его? Перед ним стоял человек, который, казалось, видел его насквозь, и это было невыносимо. Смятение трансформировалось в агрессию, и Чок вновь натянул на себя маску праведного возмущения.

— К чему слова любви, ты знаешь, что между нами всегда было нечто большее, чем просто...

— Чем просто что, Чок? — перебил его Вайт, и в его голосе звучала не истерика, не отчаяние, а спокойная уверенность человека, который уже принял решение. — Чем просто договорной брак? Чем просто твои обещания? Чем просто секс? Чем просто три года моей жизни, отданных человеку, который видел во мне лишь ступеньку к богатству моей семьи? Игрушку для вымещения неудовлетворенности собственной жизнью? Но как оказалось, это не я виноват в этом браке! Ты предал меня и мои мечты! Ты предал мою любовь! Ты тот, кто облажался, не я!

— Ты бросил меня, когда я нуждался в тебе больше всего! Ты улетел, не сказав ни слова! Что мне ещё думать? — Чок побледнел, его кулаки сжались.

Он видел, как Вайт смотрит на него, спокойно, оценивающе, словно на насекомое под микроскопом, и это разжигало в нем еще больший гнев. Куда делась его покорная марионетка, его удобный, податливый муж? Этот чужак с глазами, полными холодной решимости, пугал его до глубины души.

— Что ты должен был думать? — Вайт горько усмехнулся. — Может быть, вспомнить, какой ты мне сделал подарок на нашу годовщину? Хотя, какое это имеет сейчас значение, всё скоро закончится.

В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как за окном шелестят листья. Даже телевизор, казалось, приглушил свой звук, как невольный свидетель семейного краха.

— Вот и сидел бы такой обиженный в своем Сеуле, — тихо проворчала Анчали, надеясь, что осталась неуслышанной, — Че приперся то...

— Я вернулся домой, — произнес Вайт тихо, но твердо, глядя на неё в упор. В его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, знающего свою силу и свои права. — В МОЙ дом. И если это кого-то не устраивает, — он перевел взгляд с Анчали на Чока, — Выход все ещё там же, где вы зашли. Чтобы этой... — он кивнул на девушку, — здесь не было к утру.

— Как ты смеешь! Это не только твой дом! Чок имеет такое же право... — Анчали вскочила, инстинктивно прикрывая живот рукой.

— У Чока нет никаких прав на этот дом, — холодно прервал её Вайт. Его голос звучал не громче обычного, но каждое слово отпечатывалось в воздухе. — Ни юридически, ни морально. Этот дом принадлежит мне, это подарок бабушки. И я — единственный наследник семьи Нидж. Говорю это на случай, если кто-то питает иллюзии по поводу этого ребенка.

— Я думаю, нам всем нужно успокоиться. Вайт только что вернулся, он устал с дороги... — Кхун Павина медленно поднялась с дивана, её лицо выражало глубокую усталость и разочарование.

— Нет, Кхун Павина, — мягко, но решительно сказал Вайт. В его глазах промелькнул намек на вежливость, когда он посмотрел на женщину, но она быстро исчезла, когда его взгляд вернулся к Чоку. — Я не устал. Я прозрел. И больше не позволю никому указывать мне, как жить в моем собственном доме.

— Ты обвиняешь меня в изменах? А сам? С ним? — Чок кивнул в сторону Анана, который, всё это время стоял неподвижно, будто стараясь слиться со стеной. Он шагнул вперед, его глаза потемнели от гнева, который был лишь тонкой маской для нарастающего страха.

Вайт посмотрел на Анана с легкой улыбкой, первой искренней улыбкой с момента входа в дом. В этом жесте не было ни вины, ни смущения только безмолвная благодарность.

— Анан — твой друг. Единственный, кто остался с тобой, когда ты разбил мое сердце. Единственный, кто поддержал тебя, тот, кто всю дорогу сюда убеждал, что ты любишь меня, — голос Вайта звучал мягче, но в нем появилась новая сила, не агрессия, а непоколебимая уверенность в своей правоте, — И если ты не способен понять разницу между дружбой и предательством, то мне жаль тебя, Чок.

Чок отшатнулся, словно от удара. Он ожидал криков, слез, мольбы, всего того, к чему привык за годы манипуляций Вайтом. Но этот новый Вайт смотрел на него с пугающим спокойствием человека, который уже сделал свой выбор и не собирается от него отступать. Чок чувствовал, как земля уходит из-под ног потому что понял, что больше не имеет над ним власти.

— Я не имею ничего против твоего ребенка, — продолжил Вайт, обращаясь к Анчали, и в его голосе не было злости, только холодная решимость, — Он ни в чем не виноват. Но я не позволю тебе занять место в моей семье, которое ты не заслужила. И он не станет ребенком семьи Нидж. Ты, как и хотела, получишь Чока, только после развода, надеюсь, это произойдет до рождения ребенка.

Слово «развод» повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Чок открыл рот, собираясь что-то сказать, но вместо слов с его губ сорвался лишь хриплый вздох. Он смотрел на Вайта, и в его глазах мелькало что-то похожее на осознание, он действительно потерял его. Не сейчас, не в этот момент, а гораздо раньше, убивая шаг за шагом в нем любовь своими собственными действиями. И теперь, когда он видел не безвольную марионетку, а человека с внутренним стержнем и достоинством, что-то в нем дрогнуло, возможно, то понимание ценности того, что он так легкомысленно разрушил, что он осознал пока Вайта не было.

Затем Вайт подошел к своему чемодану и взял его за ручку: — Анан, спасибо тебе большое. А теперь, если позволите, я поднимусь в свою комнату. Один, — он подчеркнул последнее слово, глядя на Чока. В его взгляде не было ни мольбы, ни боли, лишь спокойная констатация факта. — Завтра мы поговорим о будущем. О нашем раздельном будущем.

С этими словами Вайт направился к лестнице, и его шаги эхом отдавались в гостиной, погруженной в тяжелое, звенящее молчание. Анан беспомощно посмотрел на Чока, но тот отвернулся, избегая его взгляда, словно не мог вынести в нем отражения собственного поражения. Кхун Павина опустилась обратно на диван, закрыв лицо руками.

Только Анчали продолжала стоять, её лицо исказилось от смеси обиды и ярости. Глядя на удаляющуюся фигуру Вайта, даже она ощутила укол сомнения, этот человек с прямой спиной и решительной походкой казался куда более опасным противником, чем тот слабый, уступчивый муж Чока, которого она знала раньше.

Телевизор продолжал показывать комедийное шоу, смех из которого теперь звучал как злая насмешка над осколками разбитой семьи, рассыпанными по гостиной.