Разочарование.
Ночь опустилась на лагерь, окутывая его прохладой и тишиной, нарушаемой треском костра, тихой беседой и смехом компании студентов. Дети силами работников лагеря были уложены спать, и у волонтеров было время на отдых.
Вино, которое должно было стать символом примирения, быстро превратилось в катализатор новых обид. Вайт сидел от мужа на противоположной стороне, от чего Чок терял последнюю возможность контроля. И хоть парень старался отвлечься, разговаривая с сокурсниками, он постоянно чувствовал на себе тяжелый взгляд мужа. Чок же, сидевший с Каруном и Ананом, не мог отвести глаз от Вайта, особенно когда рядом с ним появлялся Пхобун.
Пхобун, как специально, сегодня проявлял особую активность, в заботе о Вайте. Он то подливал вина, то укрывал его пледом, то шептал что-то на ухо, вызывая у Вайта улыбку. Пхобун делал это все демонстративно, глядя Чоку прямо в глаза, от чего терпение парня лопалось с каждым его действием. Алкоголь, вместо того чтобы притупить злость и поднять настроение, только раздувал в Чоке огонь ревности и неуверенности. Он сжимал свой стакан, стараясь казаться равнодушным, но внутри все бурлило.
— Эй, Пхобун, — наконец, громко позвал парня Чок, перебивая общий разговор. Его голос был резким, с ноткой сарказма, который не предвещал ничего хорошего. — Ты, кажется, слишком увлекся ролью «лучшего друга». Может, пора уже дать Вайту отдохнуть? Он и без тебя прекрасно справляется.
Воздух вокруг костра накалился, смех стих, и все взгляды устремились на Чока. Пхобун медленно повернулся, его лицо оставалось спокойным, но в глазах отчетливо горело «Победа». Он слегка улыбнулся, стараясь сгладить напряжение Вайта.
— Чок, я просто забочусь о друге. Ты же не хочешь что бы Вайт замерз? Верно? — его голос был мягким, но с едва уловимой насмешкой.
— Забочусь о друге, — передразнил Чок, резко встав на ноги. Он покачнулся, вино давало о себе знать. — Я вижу, как ты на него смотришь. Думаешь, я идиот? Вайт — мой муж, и я не потерплю, чтобы кто-то вроде тебя крутился рядом.
Вайт, услышав это, почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он встал, стараясь сохранить самообладание, но голос дрожал от гнева и обиды.
«Какие три года, боже, он и вечера не продержался», — с горечью подумал Вайт, окончательно отметая мысли о счастливой супружеской жизни.
— Чок, хватит, — вмешался он, глядя мужу прямо в глаза. — Ты пьян. Нет повода для сцен. Пхобун просто друг, и в отличие от тебя, он был рядом, когда ты... Когда ты вообще перестал замечать меня. Да даже если у меня с кем-то что-то есть, тебя это как касается? Это моя вина, что я нравлюсь всем кроме собственного мужа?
Претензии Вайта задели Чока сильнее, чем он ожидал. Он не нашелся сразу что ответить, лишь усмехнулся, сделав еще один глоток прямо из бутылки, которую держал в руке.
— Конечно, я виноват! Всегда я! А ты, значит, бедный и несчастный, да? Может, тебе и правда лучше с Пхобуном? Он ведь такой идеальный, такой внимательный, — последние слова Чок орал на всю поляну, его голос был полон сарказма и злости.
Вайт смотрел на него, чувствуя, как внутри все сжимается. Обида, стыд перед друзьями и усталость от бесконечных ссор накрыли его с головой. Он с трудом сдерживал эмоции, не желая показывать перед всеми свою слабость.
— Если ты так думаешь, то, может, нам вообще не стоит быть вместе, — тихо сказал он, но каждое слово звучало как выстрел, отдаваясь эхом в голове Чока, — Я больше не могу так, Чок. Я подаю на развод.
С этими словами Вайт повернулся и быстро направился к корпусу лагеря. Вайт практически бежал, пытаясь скрыться раньше, чем его накроет истерика. Чок смотрел ему вслед, чувствуя, как алкоголь и гнев смешиваются с чем-то, что он не мог назвать — то ли виной, то ли страхом. Он хотел крикнуть, догнать, но вместо этого с силой швырнул бутылку о костревище, не обращая внимания на звон стекла.
— Отлично, Чок, — холодно произнес Пхобун, качая головой, — Ты хотел все наладить, а вместо этого опять довел до скандала. Когда ты уже научишься ценить то, что имеешь?
— Стоять! — прорычал Чок, когда Пхобун собрался идти за Вайтом, — Это все еще мой муж, и я сам его успокою.
Вайт не ожидал, что Чок явится ночевать в теперь уже их комнату, и немного расслабился, собираясь принять душ. Он стоял в одном халате, посреди узкой спаленки, когда дверь с грохотом распахнулась, а в проеме появился покачивающийся Чок.
— Ты? — запахивая полы халата, испуганно простонал Вайт.
— Что милый муж, не меня ты ожидал увидеть? Сочувствую! А буду я! Вчера, сейчас и следующие долго и счастливо, тоже буду я, — загоняя в угол меж кроватей, Чок навис над Вайтом, его улыбка становилась все шире с каждым шагом.
Вайт отступал назад, чувствуя, как сердце колотится в груди. Запах алкоголя, исходивший от Чока, был таким резким, что перехватывало дыхание, несмотря на то, что сам он тоже выпил. Он пытался сохранить спокойствие, а когда спина уперлась в стену между кроватями, страх сковал тело. Отступать было некуда.
— Чок, ты пьян. Уйди, пожалуйста, — голос Вайта дрожал, он пытался говорить твердо, но все его тело выдавало панику, чем еще больше распыляло Чока, — Мы поговорим завтра, когда ты протрезвеешь.
— Завтра? — Чок хмыкнул, его голос был пропитан злостью и сарказмом. Он сделал еще шаг вперед, нависая над Вайтом, его глаза блестели от алкоголя и чего-то темного, пугающего. — А что завтра? Побежишь к своему Пхобуну? Или сразу бумаги на развод подпишешь? Нет, Вайт, ты останешься со мной, и сегодня ты получишь то, что так давно хотел.
Вайт попытался оттолкнуть его, но Чок был сильнее, его руки сжали запястья парня с такой силой, что тот невольно вскрикнул от боли. Халат, который он только что запахнул, соскользнул с плеч, и холодный воздух коснулся обнаженной кожи, усиливая чувство уязвимости. Вайт чувствовал, как слезы жгут глаза, но он не хотел плакать, не хотел давать Чоку увидеть его страх.
— Чок, остановись! Ты делаешь мне больно! — крикнул он, но голос сорвался на хрип, — Это не ты, это не должно быть так! Ты просто зол. Пожалуйста...
Но Чок не слушал. Его разум был затуманен, сейчас он видел перед собой только Вайта, который, как ему казалось, ускользал из его жизни. Это сводило его с ума. Даже если он не любит мужа, Вайт любит его, и только его. Нуждался в нем и спал с ним в одной кровати, был его спасательным кругом и Чок не собирается делиться Вайтом. Он толкнул мужа на кровать, не обращая внимания на его протесты, и попытки вырваться. Каждый крик, каждый удар, которым Вайт пытался защититься, только сильнее разжигал желание обладать.
— Ты мой, — повторял он, как мантру, не замечая, как Вайт под ним дрожит, как его сопротивление слабеет, — Никто другой не будет рядом с тобой. Только я.
Когда все закончилось, Чок отстранился, тяжело дыша. Его разум начал медленно проясняться, но было уже слишком поздно. Вайт лежал на кровати, свернувшись в комок, а его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Халат был разорван, а на запястьях и шее виднелись красные следы от засосов и грубых рук Чока. Он не смотрел на мужа, не мог. Глаза Вайта, полные боли и отвращения, были устремлены в пустоту, словно он пытался отстраниться от происходящего.
— Вайт... — начал было Чок, но голос его дрогнул, когда тот перевел на него взгляд.
Чок не понимал, зачем он так поступил с ним, как дошел до такой жестокости. Протянул руку, чтобы коснуться его, но Вайт резко дернулся, отползая подальше.
— Не трогай меня, — прошептал он, его голос осип и дрожал. — Никогда больше не трогай меня... Ты... ты омерзителен. Я ненавижу тебя...
Он смотрел на Вайта, на его заплаканное лицо, на дрожащие руки, которыми тот пытался прикрыться, но вместо того чтобы извиниться, вместо того чтобы уйти и дать Вайту пространство, он просто сидел, замерев, не в силах осознать масштаб того, что натворил.
Вайт, с трудом сдерживая рыдания, подтянул к себе остатки халата, пытаясь прикрыть тело. Его разум был пустым, а в груди разрасталась жгучая боль, не столько физическая, сколько душевная. Он смотрел на Чока, на человека, которого когда-то любил, и чувствовал только омерзение. Все воспоминания о нежности, о тех редких моментах счастья, которые у них были, теперь казались ложью. Перед ним был не его муж, а чужой человек, монстр, которого он не узнавал.
— Уйди, — снова выдавил Вайт, его голос был едва слышен.
Чок медленно встал, пошатываясь, и, не оглянувшись, вышел из комнаты, хлопнув дверью. Тишина, которая наступила после его ухода, была оглушающей. Вайт остался один, крепче обхватив себя руками, словно пытаясь удержать осколки разрывающейся души. Слезы текли по его щекам, он больше не пытался их сдерживать. Вайт чувствовал себя не просто униженным, опустошенным, вывернутым на изнанку и единственной мыслью, которая крутилась в голове, было то, что он больше не хочет возвращаться к прежней жизни. Никогда.
Вайт не слышал как его горящее в лихорадке тело, завернутое в одеяло, погрузили в машину, не помнил и шума, поднятого свекрами, когда Чок среди ночи вносил его в дом. И смутно помнил следующие пару недель после случившегося.
Вайт сидел в изголовье кровати в своей спальне, уставившись в одну точку на стене. Его взгляд был пустым, словно он смотрел не на свежеокрашенную стену, а в какую-то бездну, куда провалилась вся его прежняя жизнь. Руки безвольно лежали на коленях, а тело, завернутое в тонкий плед, казалось хрупким, почти неживым. Он не ел, не пил, не говорил. Даже когда Лаона, с тревогой в голосе, уговаривала его поесть, он лишь слегка поворачивал голову, но не притрагивался к еде изредка делая пару глотков воды. Его молчание было громче любых слов, оно кричало о боли, которую никто в этом доме не мог понять или исцелить.
Физически Вайт восстановился быстро. Синяки на запястьях и шее побледнели, тело больше не ныло от боли, но душа его оставалась разорванной. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывали те минуты в узкой комнате лагеря, запах алкоголя, грубые руки, чувство беспомощности. Он не мог заставить себя забыть. Один только вид Чока вызывал дрожь и отвращения. Даже звук его шагов за дверью заставлял Вайта сжиматься, ожидая нового нападения.
Чок, в свою очередь, так же был на грани безумия. Он не знал, что делать, как исправить то, что натворил. Каждое утро он стоял у двери спальни, надеясь услышать хоть слово, хоть намек на прощение, но его встречала тишина. Он видел, как Вайт угасает, и это разрывало парня изнутри. Чок был готов в ногах валяться и вымаливать прощение, но не смел, подойти ближе, боясь, что его присутствие только усугубит состояние мужа. Кхун Павина, пыталась говорить с Вайтом, но каждый раз уходила из комнаты с глазами, полными слез, упрекая сына: «Он никогда не будет прежним». Она боялась, что Вайт обратится к своей семье, расскажет правду, и это разрушит репутацию их семьи. Вайт молчал, и это молчание пугало еще больше.
В отчаянии Чок перебирал старые дневники мужа, что хранились в кабинете, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть кого-то, кто мог бы помочь. В одном из старых ежедневников Кхун Нитии, он наткнулся на номер телефона Профессора Нампана — психотерапевта, которого Вайт знал еще со школьных времен. Чок до конца не верил, сработает ли это, но доктор стал его последней надеждой. Он позвонил, с трудом объясняя ситуацию, умалчивая о самых страшных деталях.
Когда Профессор Нампан вошел в спальню Вайта, воздух в комнате словно стал тяжелее. Доктор, мужчина средних лет с мягким взглядом и спокойным голосом, поставил свой портфель у двери и сел на стул напротив кровати. Вайт даже не повернулся к нему, продолжая смотреть в ту же точку на стене. Кхун Нампан не торопился, не пытался сразу заговорить. Он просто сидел, давая Вайту время почувствовать его присутствие.
— Вайт, — наконец тихо начал доктор, его голос был теплым, и не навязчивым. — Я знаю, что ты сейчас в таком месте, куда сложно добраться даже самым близким. Но я здесь, чтобы просто быть рядом. Ты не обязан говорить, если не хочешь. Я никуда не тороплюсь.
Вайт не ответил. Его лицо оставалось неподвижным, но в уголках глаз блеснула влага. Он не хотел говорить, не хотел вспоминать, не хотел чувствовать. Все, что он мог, это сидеть и ждать, когда боль станет чуть менее острой, хотя с каждым днем она только глубже въедалась в его тело. Кхун Нампан заметил эту слезу, но не стал комментировать. Он знал, что Вайт не готов, что его травма — это не просто рана, а целая пропасть, через которую не переступить за один день.
Чок, стоя за дверью, подслушивал. Он сжал кулаки, слыша тишину, которая длилась невероятно долго. Ему хотелось ворваться, накричать на Вайта, чтобы тот посмотрел на него, чтобы хоть как-то показал, что еще есть надежда. Но Чок знал, что его присутствие сделает только хуже. Он был причиной этого молчания, этой опустошенности Вайта. И впервые в жизни Чок осознал, он потерял его навсегда, не из-за развода, не из-за ссор, а потому что сломал его, и казалось Вайта уже нельзя починить.
Профессор Нампан провел с Вайтом больше часа, но не добился ни слова. Когда он вышел из комнаты, его лицо было серьезным. Он посмотрел на Чока, который ждал в коридоре, и тихо сказал: — Ему нужно время, Чок. Много времени. И пространство. Он пережил нечто, что не заживает быстро. Если ты хочешь помочь, начни с того, чтобы не давить на него. И подумай, что ты можешь сделать, чтобы он почувствовал себя в безопасности. Потому что сейчас для него нет в реальном мире такого места, особенно рядом с тобой. Чок, тебе есть что мне рассказать? Ты ведь знаешь, что с ним случилось?
Эти слова были ударом. Чок опустил голову, чувствуя, как в груди разрастается холод страха. Он знал, что доктор прав, но не знал, как жить с этим чувством вины. А в комнате Вайт продолжал сидеть, глядя в пустоту, не слыша мира вокруг. Его душа была где-то далеко, в месте, куда никто не мог добраться, и он не знал, вернется ли когда-нибудь обратно.