Глава 9
Анна Вишневская
Шелк платья был таким невесомым, что обтягивал бедра едва ощутимым прикосновением, и от этого мне казалось, будто я иду по парку абсолютно голая. Каждый взгляд прохожего, реальный или придуманный, заставлял кожу покрываться мурашками. Спасала лишь одна точка опоры — его рука на моей талии. Она лежала там тяжело и уверенно, и это «мягко говоря» означало, что я под его защитой. Подчинение этой силе было одновременно душным и сладким.
Мы медленно скользили по старой дорожке, выложенной округлым, отполированным временем камнем. Я смотрела вниз, на мои ноги в удобных белых кроссовках, которые так плотно облегали щиколотку, словно боялись отпустить. И среди этой картины — его твердая рука, облегающие кроссовки, скользящая походка — во мне рождалось дикое, пульсирующее желание. Сбросить все это. Нагнуться, развязать шнурки и ступить босыми ногами на шершавую, солнечную поверхность. Вдохнуть полной грудью и ощутить не бутафорскую, а настоящую, колючую свободу.
Мысли неслись вихрем, но реальность вокруг была томной и знойной. День не просто был теплым; воздух струился густой медленной рекой, пахнущей нагретой пылью, сладкими цветами и собственной кожей. Солнце, все еще высокое и властное, заливало все вокруг золотым, слепящим сиянием, пробивалось сквозь листву и оставляло на земле кружевные тени.
И вот в этом мареве, под прикрытием его руки и этого ослепительного света, я понимала: платье было лишь красивой ловушкой. Оно было удобным, как вторая кожа, но именно это и вызывало глубочайший дискомфорт. Потому что, притворяясь одеждой, оно заставляло меня обнажаться — не тело, а саму душу, всю мою неуверенность и жажду сбежать, которую так легко было принять за желание почувствовать под ногами холодный рельеф камней.
Пройдя еще несколько метров под пристальным, почти осязаемым взглядом Романа, я не выдержала и встретилась с ним глазами. В его взгляде не было вопроса — было знание, будто он читал мои мысли о босых ногах и побеге. Я тут же отвела взгляд, точно пойманный на шалости ребенок, и почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. Это вызвало у него лишь тихую, глубокую ухмылку, от которой стало еще жарче.
Он мягко, но неуклонно повернул меня по тропинке, что вела в сторону от главной аллеи. Она петляла между цветущими кустами жасмина, опьяняющий аромат которого смешивался с предвечерней прохладой, и вывела к небольшому, уютному коттеджу. Домик был словно нарисованный — с резными ставнями, идеально подстриженным газоном и почтовым ящиком в виде скворечника. Но идиллическую картинку разрушала сцена у крыльца, на самом пороге, где разворачивалась яростная дискуссия, свидетелями которой мы невольно стали.
— Добрый вечер, Елена, Сергей! — Голос Романа прозвучал как выверенный аккорд, нарушающий какофонию ссоры. Он был спокоен, но в его бархатных тонах слышалась сталь, заставляющая насторожиться. — Вас слышно на всю базу. О чем спор?
Они обернулись, застигнутые врасплох. Елена, худая и порывистая, вся была сжата в один обиженный комок. Ее лицо пылало.
— Я не хочу жить с ним! — выдохнула она, и ее голос сорвался на высокой ноте. Она сделала шаг к Роману, ища защиты, и прошипела, глядя на покрасневшего Сергея: — Он… Он может извращенец!
Сергей, приземистый и широкоплечий, от нелепости обвинения лишь развел руками. Его простое, открытое лицо исказила гримаса отчаяния.
— Да не извращенец я! — прорычал он в ответ, но звучало это уже не как гнев, а как беспомощная мольба.
Роман не двигался, его рука по-прежнему лежала на моей талии, и я чувствовала легкое напряжение в его пальцах. Он наблюдал, как опытный дрессировщик, за внезапным выплеском дикой энергии.
Воздух звенел от высказанного вслух абсурда. И тут Роман поступил как истинный профессионал. Он не стал их разнимать или читать нотацию. Вместо этого он мягко, почти невесомо, подтолкнул меня вперед на полшага, выводя из тени. Его жест был ясен: Смотри. Учись.
— «Извращенец» — это очень сильное слово, Елена, — произнес он, и его голос был похож на острый скальпель, готовый вскрыть нарыв. — Оно, как кислота, разъедает все на своем пути. Оставляя только боль и грязь. Но оно не дает ответа. Давайте попробуем найти другие слова. Что именно в его поведении заставляет вас чувствовать себя... Оскверненной?
Елена замерла, словно он плеснул в нее ледяной водой. Ее взгляд метнулся ко мне, к Сергею, и снова к Роману. Она искала спасения в обвинении, а он предлагал ей заглянуть внутрь самой себя. Это было в тысячу раз страшнее. Сергей же, услышав вопрос, смотрел на Романа с немой надеждой, словно тот был единственным, кто мог перевести его паре с языка истерики на язык фактов.
А я стояла, чувствуя, как жар собственного стыда и смятения сталкивается с леденящим интересом. Он не просто улаживал чужой скандал. Он демонстрировал мне на живых людях свою силу — силу, способную разбирать чужие души на части, чтобы потом собрать их заново. И по телу пробежала смесь из ужаса и странного, пьянящего облегчения: если он может так видеть других, значит, он уже давно видит насквозь и меня. И все же... Он держал меня за талию. Он не отпускал.
— Я... — Елена замерла, её пальцы бессильно сжались. — Он... Смотрит.
Роман мягко кивнул, как бы принимая это признание. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул к Сергею.
— А на что ты смотришь, Сергей? — его голос был лишен осуждения, звуча как спокойный инструмент диагностики. — Что ты пытаешься в ней разглядеть? Ты же почти не знаешь ее.
Сергей растерянно провел рукой по затылку, будто ища ответа в коротко стриженных волосах.
— Я не знаю... Она просто другая. Чужая. И от этого интересно. Я пытаюсь понять, что она за человек, просто глядя. А она...
— А она чувствует себя объектом для изучения, — безжалостно точно завершил Роман, переводя взгляд с одного на другого. — Вас свела вместе программа «Грани чувств», чтобы вы учились строить мосты, а вы даже не можете договориться о взгляде. Вы, Сергей, изучаете незнакомую женщину, как экспонат. А вы, Елена, вместо того чтобы установить границу или проявить интерес в ответ, кричите «извращенец», потому что это проще, чем признать неловкость двух чужих людей, вынужденных играть в близость. Так?
В воздухе повисла не просто тишина, а гробовая, унизительная тишь. Истерика Елены угасла, сменившись жгучим стыдом. Сергей смотрел в землю, осознавая всю нелепость и глупость ситуации. Роман одним взмахом сорвал с их конфликта дешевую театральную завесу, обнажив суть — мучительную искусственность их положения.
И в этот момент он медленно повернулся ко мне. В его глазах не было торжества — лишь плоская, утомленная ясность. Его пальцы слегка сжали мой бок, и это прикосновение вдруг показалось мне не защитой, а меткой. Я была следующей на его лабораторном столе.
— Идём, нам пора готовиться к вечеру.
Голос был ровным, почти бытовым, и от этого стало еще страшнее.
— Готовиться к чему? Что произойдет? — мой вопрос прозвучал чужим, сдавленным шепотом.
— Так как я выбрал тебя, — он уже вел меня, как марионетку, легким, но неоспоримым нажимом направляя к узкой тропинке, — Сегодня на вечере знакомств ты будешь… Несколько на особом положении. Наглядным пособием. Я буду показывать на тебе, как именно мы, все присутствующие, должны будем в течение недели устанавливать связь и доверие. — Он делал паузы, взвешивая слова. — Это будет включать тактильный контакт. Возможно, оголение некоторых участков кожи. Я буду комментировать процесс: твои реакции, мои ощущения, расшифровывать скрытые эмоции и выставлять их на всеобщее обозрение. Но перед этим, — он остановился, заставив и меня замереть, — Мы должны оговорить рамки. Мне нужно понимать, что для тебя неприемлемо. Какие слова, жесты, действия вызовут у тебя панику, недоверие, непреодолимый страх или…
— Но я… — вырвалось у меня, голос сорвался на полуслове, перекрытый волной ужаса от нарисованной им картины.
— Не перебивай меня. Я не закончил.
Эти слова не были сказаны громко. Они были произнесены с холодной, стальной интонацией, которая заставила все мое тело сжаться в комок. В груди что-то оборвалось и упало, а на смену пришла резкая, пульсирующая боль, будто сердце билось о ребра изнутри. В глазах заструилось тепло, мир поплыл, и я отчаянно заморгала, пытаясь втянуть предательские слезы обратно. Пальцы сами сжались в кулаки так, что короткие ногти болезненно впились в ладони, оставляя вмятины на влажной коже. Старый, детский рефлекс: заглушить невыносимую душевную сдавленность острой, понятной, физической болью.
— Что из сказанного мной заставило тебя почувствовать себя плохо? Незащищенно? Уязвимо? — его вопрос прозвучал как клинический опрос.
Я молчала, стиснув зубы до хруста, полностью сконцентрировавшись на битве со слезами. Смотреть на него было невыносимо. Я уставилась в землю, на ярко-зеленую траву, которая казалась сейчас неестественно-кислотной.
Тишина затянулась. Потом его голос изменился, в нем появились искусственные, отрепетированные нотки мягкости.
— Я просто хотел закончить мысль. Я не люблю, когда меня перебивают. Но я не хотел тебя обидеть или напугать, тем более — расстроить. — Он сделал шаг ближе, его тень накрыла меня. — Давай поговорим. Почему ты так реагируешь?
Ответа не последовало. Он видел, как вздрагивают мои плечи, как я почти не дышу. И тогда его руки обхватили меня. Крепко, властно, заключив в объятия, из которых не было выхода. Я застыла, как столб.
— Все хорошо, — прошептал он мне в волосы, и его дыхание было теплым, а голос — медовым. Но это не растеплило лед внутри.
Я все никак не могла причинить себе достаточно боли, чтобы слезы отступили. Пальцы одной руки нервно теребили и скручивали край платья, другая рука была сжата в кулак, в ладони чувствовалась липкая влага — возможно, кровь. Зубы впивались в внутреннюю сторону щеки, и во рту появился привкус меди. И проиграла. Одна слеза, горячая и тяжелая, прорвала плотину и медленно скатилась по щеке. За ней — вторая. Третья.
— Ну-ну, медвежонок, — он приголубил, и его пальцы принялись нежно, методично поглаживать мою спину вдоль позвоночника, будто успокаивая испуганное животное. Это поглаживание было таким же контролируемым, как и все его действия. — Поговорим? Анна?
Он не стал ждать согласия. Крепко, почти болезненно, схватив мою руку выше локтя, он поволок меня к первой попавшейся каменной скамье. Усадил. Его взгляд упал на мою левую руку, все еще сжатую в кулак, с побелевшими от напряжения костяшками и красными полумесяцами на ладони. На секунду его лицо смягчилось — или сделало вид, что смягчилось. Он протянул руку и провел большим пальцем по моим сведенным судорогой пальцам, едва касаясь. Жест был подчеркнуто нежным.
Но на этом вся нежность закончилась. Его пальцы сомкнулись вокруг моего кулака, не разжимая его, а лишь фиксируя в этом положении — в жесте моей собственной боли, будто демонстрируя мне ее. И в его прикосновении теперь читалось не утешение, а утверждение власти. Контроль был установлен. Игру в диалог он начал с того, что физически захватил мою агонию.
Он резко, почти с раздражением, завертел головой, как бы сбрасывая невидимые оковы разговора. Это было неестественно, по-роботски резко. Прежде чем я успела осмыслить этот жест, мир перевернулся. Мои легкие с силой вытолкнули воздух от неожиданного удара его плеча в живот. Он поднял меня, как мешок с песком, и закинул на плечо. Голова свисала вниз, кровь прилила к вискам, в ушах застучал панический пульс. Я увидела мелькающие вверх ногами тропинку, корни деревьев, пятна солнечного света на земле. Все плыло, смещалось. Я не кричала. Во рту был ком ледяного ужаса, парализующий голосовые связки. Только короткие, всхлипывающие вдохи вырывались наруху, пока он длинными, размеренными шагами нес меня куда-то. Я зажмурилась, пытаясь отстроиться от этого унизительного положения, от жгучего стыда, который уже начинал пробиваться сквозь страх.
Казалось, прошла вечность. Он остановился. Меня грузно поставили на ноги на знакомый деревянный пол нашей веранды. Я закачалась, мир плыл перед глазами. Инстинктивно я затаила дыхание, сжалась, ожидая продолжения.
Он не смотрел на меня. Спокойно придвинул тяжелый стул из тикового дерева, поставил его в центре, с глухим стуком. Звук отозвался в тишине ледяной дробью по позвоночнику. Он скрылся за дверью дома на пару минут и вернулся уже с пледом, бутылочкой воды и черной горькой шоколадкой. Это все он небрежно кинул на скамью сплетенную ротангом.
Дальнейшие действия повергли меня в немой, абсолютный шок, который на секунду выжег все мысли и чувства, оставив только белый шум в голове.
Одним резким, профессиональным движением он взялся за хрупкие бретели моего платья. Раздался короткий, рвущий звук. Нежный шифон и кружева не оказали никакого сопротивления. Платье, мой последний кокон, покинуло мое тело, бесшумно сползло к ногам холодной шелковой лужей. Я вскрикнула — коротко, глухо, как раненая птица — и инстинктивно прикрылась скрещенными руками, пытаясь спрятать внезапную, обжигающую наготу от прохладного вечернего воздуха и, что страшнее, от его взгляда. Кожа покрылась мурашками.
Он сел на стул, и его поза была ужасающе обыденной. Затем его руки схватили меня за талию. Я попыталась вырваться, но это было жалкое, беспомощное дерганье, мои протесты, даже слова в данный момент ничего не для не значили. Его действия были холодными и рассчитанными до мелочей. У меня не было возможности вырваться. Он перекинул меня через свое колено так легко, будто я не весила ничего. Взрослая женщина, превращенная в непослушного ребенка. Поза была унизительна до содрогания. Сердце не просто пропустило удар — оно, казалось, остановилось, замерло в ледяной пустоте. Потом рванулось в бешеной, хаотичной гонке, колотясь где-то в горле.
Я повисла вниз головой, ахнув, увидела перевернутый мир веранды и зелень парка за ней. Мои руки беспомощно уперлись в прохладный пол. Его руки спустили мои трусики, открывая вид на мои ягодицы, он нежно провел рукой по ним, будто поглаживая... И тогда пришло ожидание. Самое страшное — эта тихая, пульсирующая секунда перед…
ШЛЕП!
Первый удар обрушился не на кожу, а прямо на сознание. Звук был ужасающе громким, плоским, влажным, разрывающим тишину парка. Он эхом отозвался у меня в костях. Боль была нестерпимо острой, жгучей, разливаясь кроваво-алым пятном. Я вскрикнула, закусив губу до крови.
ШЛЕП! ШЛЕП!
Удар за ударом. Его огромная ладонь опускалась с методичной, нечеловеческой силой. Казалось, это бьют не по живой плоти, а отбивают кусок мяса — жестко, безжалостно, чтобы разрыхлить волокна. Боль перестала быть серией ударов, она слилась в одно сплошное, пульсирующее море огня. Я сдерживалась, стискивая зубы так, что челюсти свело судорогой. Он что-то говорил мне но я не слышала, я будто была не здесь. Где-то в другом измерении. Воздух выходил из легких короткими, хриплыми всхлипами. Слезы текли ручьем, смешиваясь с пылью на полу, но я не издавала звуков. Не дам ему этого. Не дам.
Но сдержаться, когда твое тело превращается в сплошную боль, когда каждый новый удар вбивает тебя глубже в пол отчаяния — невозможно. После особенно сильного, оглушающего шлепка, от которого все тело вздрогнуло как в лихорадке, из горла вырвался сдавленный, дикий стон. За ним — еще один. Я больше не могла. Плач, тихий, безутешный, полный унижения и боли, вырвался наружу, а вмести с ним и крик.
Он остановился. Я чувствовала, как моя задница пылает, будто ее облили кипятком. Ладони, которые я до боли сжимала в кулаки, наконец разжались, оставив на коже глубокие, багровые отметины от ногтей. Во рту был металлический, теплый вкус крови — я прокусила губу.
Затем он перевернул меня. Мир снова встал с ног на голову. Прежде чем я успела осознать свою наготу, ощутить новый приступ стыда, он крепко, почти грубо, прижал меня к себе. Мое лицо уткнулось в жесткую ткань его рубашки, пропитанную запахом его кожи и холодного воздуха. Я рыдала, сотрясаясь в немых конвульсиях, тело било мелкой дрожью. И только сейчас, сквозь пелену слез и шока, я почувствовала тяжесть и тепло на спине и плечах. Он накинул на меня плед, грубой шерстью прикрыв мою оголенную, пылающую кожу.
И самое странное, самое страшное — меня в этот момент совершенно не смущал тот факт, что он выпорол меня прямо на улице, на глазах у потенциальных зрителей за деревьями. Весь мир сузился до этого клубка боли, стыда и неожиданного, обманчивого тепла его объятий и колючего пледа. Стыд за наготу, за выставленное напоказ унижение, оказался слабее животной потребности спрятаться, уткнуться в хоть какую-то опору, даже если это опора твоего палача. Это была полная капитуляция. И в этой капитуляции была своя извращенная, горькая безопасность...