Глава 10
Роман Громов
Веранда. Сумерки сгущаются, пробираясь под воротник. Воздух колкий, но я почти не чувствую холода — все мое внимание там, где ее легкий вес давит мне на колени. Она завернута в старый шерстяной плед, лицом уткнулась в мою грудь. Дышит неровно, прерывисто. Каждый ее сдавленный всхлип отдается в моей грудной клетке тупым, жгучим уколом. Я не сожалею о ремне. Сожалею, что проглядел эту пропасть....
Её тело было тяжёлым, безвольным, словно она до сих пор не до конца вернулась сюда — в реальность, ко мне. Я прижимал её к себе осторожно, боясь лишним движением причинить ещё больше боли. Её кожа всё ещё пылала — багровая, горячая, болезненно чувствительная. Следы моего решения были слишком наглядными.
И всё же… Другого выхода я не видел.
Я не понимал, что именно загнало её в этот ступор. Что именно сломалось внутри неё в тот момент, когда она замкнулась, будто щёлкнул невидимый замок. Я пробовал говорить с ней — тихо, жёстко, уверенно. Пытался поймать её взгляд, удержать внимание, касался её рук, плеч, спины, но она словно окаменела. Упрямо молчала, не реагировала, не отвечала. Ни страха, ни сопротивления — пустота.
Чёрт.
Эта порка не доставила удовольствия ни ей, ни мне. Я ненавижу такие методы — когда приходится ломать защиту через боль, а не через доверие и игру. Я предпочитаю другое: контроль, который рождается из желания, а не из необходимости. Но в тот момент это был единственный способ вытащить её обратно, встряхнуть, вернуть чувствительность, заставить снова ощущать своё тело.
Теперь она тихо похныкивала у меня на плече, срываясь на неровное дыхание, ещё не отойдя от того, что я с ней сделал.
— Пусти… — прохрипела она, слабо дёрнувшись, пытаясь выбраться из моих объятий.
Я лишь крепче прижал её к себе, но без грубости.
— Нет. Ты ещё не сможешь стоять на своих ногах, медвежонок.
— Отпусти меня! — в её голосе была злость, почти отчаяние.
— Мы будем сидеть здесь до тех пор, пока ты не сможешь передвигаться самостоятельно.
— Тогда… — она судорожно вдохнула, — По крайней мере, отпусти меня.
— Нет.
Она нервно дышала, и я чувствовал, как её грудь поднимается и опускается слишком быстро. В ней клокотала ярость — глухая, обиженная, направленная скорее внутрь, чем на меня. Я видел это. Видел, как она злится, как ей больно — не только физически. Её рука, которую она раньше сжимала до крови, наконец перестала кровоточить. Но смотреть на неё всё равно было мучительно. До одури.
Самое страшное — она причиняла боль себе и при этом не видела никого вокруг. Ни меня. Ни моего страха за неё.
Я тяжело выдохнул, собираясь с мыслями.
— Я никогда не наказывал девушек чтобы вывести их из состояния замкнутости, — пояснил я тихо, но чётко. — Особенно тех, кто только начинает входить в Тему. Без доверия это невозможно. А доверие — ключ ко всему. — Я чуть наклонился, коснувшись щекой её волос. — Позволь мне утешить тебя. Просто посиди со мной, пока нам обоим не станет легче.
Она не ответила. Но через несколько секунд её голова медленно опустилась мне на плечо. Она сидела тихо, почти не дыша, будто боялась разрушить хрупкое равновесие. Я не шевелился, давая нам обоим время прийти в себя.
Иногда её тело сотрясали короткие всхлипы. Слёзы накатывали волнами, вместе с ними подступала истерика, но я удерживал её — не словами, а присутствием. Просто был рядом.
Когда её дыхание стало более ровным, глубоким, ритмичным, я осторожно дотянулся до бутылки с прохладной водой. Открыл её и поднёс к её губам.
— Я хочу, чтобы ты это выпила.
Она послушно кивнула и начала пить. Жадно, слишком быстро, будто организм сам требовал. За один раз она выпила больше половины бутылки, потом протянула её мне дрожащей рукой. Я убрал воду и тут же достал шоколад. Разломил плитку и дал ей две дольки.
— Ты очень устала. Съешь.
Она взяла шоколад, смущённо опустив глаза. В этот момент она выглядела удивительно хрупкой и милой — не сломанной, но уязвимой. И мне хотелось только одного: чтобы она снова почувствовала себя в безопасности.
— Мы можем начать разговор, Анна, — сказал я мягко, без давления, оставляя между словами пространство, в которое она могла бы шагнуть сама.
Она не ответила. Лишь тихо, почти механически теребила край пледа, скручивая ткань между пальцами. Её взгляд был прикован к этому движению, будто в нём было что-то успокаивающее, якорь, за который она держалась, чтобы не утонуть. В уголках глаз снова блеснули слёзы — не потоком, а предательским, сдержанным блеском.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается тревога, холодная и колкая.
Что мне делать?
Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться.
— Анна… — позвал я тихо. — Ты готова пойти на встречу?
Её взгляд резко метнулся вверх, прямо на меня. В нём было слишком много всего сразу — страх, растерянность, ожидание боли. И в тот же момент её пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь с такой силой, что побелели костяшки.
Я среагировал мгновенно.
Схватил её за запястье — крепко, но не грубо, перехватывая движение.
— Перестань, — сказал я низко, уверенно. — Перестань это делать.
Она дёрнулась, но я не отпустил, удерживая её руку между нами.
— Перестань причинять себе боль.
Она замерла. Дыхание сбилось, грудь поднялась в резком вдохе, будто мои слова ударили куда-то глубже, чем я рассчитывал. Несколько секунд она просто смотрела на наши сцепленные руки, словно не узнавая их.
— Я спрошу ещё раз, ты готова говорить со мной?
Её глаза снова устремились на меня. Она искала слабину, ложь, жалость. Я держал её взгляд, непоколебимый. Она смотрела минуту, две... Ответа я так и не услышал. Только упрямое, непробиваемое молчание.
Что ж. Значит, нужно разжечь огонь, чтобы увидеть свет. Её схема была в саморазрушении и тишине. Моя схема будет в провокации, выводящей всё это наружу. Если она не хочет говорить о боли, пусть почувствует другую, более сильную эмоцию — ярость, направленную не на себя, а вовне. На меня.
Я поднял ее на руки, и она бессильно обвилась вокруг меня, пряча лицо у шеи. Ее дыхание было горячим и прерывистым. «Нет, милая, — подумал я. — Ты никуда не пойдешь. Ты останешься здесь, пока мы не разберемся в этом вместе».
В ярком свете ванной я впервые детально рассмотрел следы. Багровые полосы на ее безупречно белой коже, несколько нежных ссадин. Вид этих отметин на такой хрупкой плоти вызвал во мне не волну удовлетворения, а тяжелый, давящий груз ответственности. Я сделал это. Чтобы помочь. Чтобы достучаться. Но зрелище было… Трудным для восприятия. Я не позволил этой слабости отразиться на лице, лишь мои пальцы слегка дрогнули, когда я провел ими рядом с самой страшной полосой, не касаясь.
— Мне жаль, медвежонок, — произнес я тихо, но твердо. — Но ты уходила слишком далеко. Туда, где я не мог тебя достать.
Я поставил ее на пол, продолжая поддерживать, чувствуя, как ее ноги подкашиваются. Вместо того чтобы просто толкнуть ее под ледяную воду, я вошел в душевую кабину первым, потянув ее за собой. Повернулся к ней, блокируя выход своим телом.
— Холодная вода снимет жар и боль, — объяснил я, глядя прямо в ее наполненные слезами глаза. А ещё есть вероятность, что ты, маленькая молчунья начнёшь говорить со мной или хотя бы ругаться, — Это будет неприятно, но необходимо. Доверься мне.
Я включил воду не резко, а постепенно, уменьшая температуру, давая ей привыкнуть. Когда первая ледяная струя коснулась ее кожи, она аж подпрыгнула. Вцепилась в меня своими руками и пыталась выйти.
— А-а-а! Роман, нет! Выключи, блин, выключи, холодно же, ёб твою мать! — ее крик был полон искреннего, детского возмущения и в нем прозвучало такое сочное, яростное ругательство, что я не смог сдержать короткий, хриплый смех. Он вырвался сам собой. Ее кулаки с силой врезались в мою грудную клетку, но моя рука держащая ее так крепко, не давала ей упасть или скользить по полу душевой кабины.
— Первый раз слышу, как ты материшься, медвежонок. Звучит… Бодро, — я мягко, но неумолимо притянул ее ближе, развернул спиной к струе. Она вырывалась, бормоча что-то несвязное, полное «сволочей» и «чёртов», и каждое ее новое крепкое словечко заставляло уголки моих губ подрагивать. В этом была жизнь. Грубая, настоящая, вытесняющая оцепенение. Я держал ее, направляя струю воды на воспаленную кожу ягодиц, мои движения были медленными, почти ласковыми, несмотря на ее протесты. Это был интимный акт ухода, где моя власть проявлялась не в грубости, а в терпеливом, неуклонном совершении необходимого, даже когда она сопротивлялась.
— Всё, всё, заканчиваем, — успокаивающе бормотал я ей в волосы, чувствуя, как ее дрожь от шока постепенно сменяется просто дрожью от холода. — Молодец. Всё позади.
Я выключил воду, завернул ее в большое, теплое полотенце и вывел из кабины. На коврике она стояла, съежившись, все еще всхлипывая, но уже тише. Я скинул с себя мокрые вещи, закидывая их в барабан стиральной машины, чувствуя на себе ее быстрый, украдкий взгляд. Я усмехнулся когда ее зрачки расширились изучая мое тело, я вышел, чтобы не смущать и без того покрасневшее личико Анны, а затем, уже в боксерках, вернулся к ней с ее мягкой футболкой.
Теперь настало время другого проявления власти — власти нежности. Я снял с нее промокшее полотенце и начал вытирать ее новым, сухим и пушистым. Каждое движение было медленным, осознанным, полным внимания. Я вытирал каждую каплю с ее плеч, спины, осторожно промокал волосы. Мои пальцы скользили по ее коже, согревая, успокаивая.
— Анна, — начал я тихо, пока мои руки работали. — Ты должна понять. То, что случилось… Это не было наказанием за какой-то проступок. Это был крик. Мой крик, пытающийся пробиться к тебе. Ты заперлась так глубоко, что обычные слова не доходили. — Я сделал паузу, давая ей услышать. — Что тебя туда загнало? Что за тобой закрылась та дверь?
Она молчала. Только ее плечи слегка вздрагивали. Я перевел полотенце на ее руки, бережно вытирая каждый палец и натирая до удовлетворительного розового цвета. Перейдя на сочную грудь, она ударила меня по рукам, прикрываясь, я проигнорировал данный жест, убрав ее руки за спину я вытер сначала одну грудь , а после и вторую. Я задержался на несколько секунд на ее сосках, что от перепада температур покраснели и затвердели, я едва смог удержаться, чтобы не оставить на ней пару багровых отметин.
— Со мной можно говорить. Я не буду судить. Я хочу понять. Ты можешь доверить мне свою боль. Любую.
Я спустился на ее живот, бока, нежно вытирая полотенцем, а после присел у ее ног. Она сдвинула их вместе и напряглись, я попытался раздвинуть ее ноги, но она не поддалась.
— Раздвинь ноги,— она замотала головой в разные стороны, но я не отвёл от ее лица взгляда, пока она добровольно не сдалась. Моя рука, покрытая полотенцем, погладила ее между ног, смущая и вгоняя в краску. Я бережно вытер ее ягодицы едва касаясь покрасневшей кожи, она всхлыпнула, а я продолжил, перейдя на ноги.
— Держись за меня,— сказал я вытерая ее ступни.— Анна, ты можешь говорить со мной?
Вместо ответа она лишь опустила голову еще ниже. Ее молчание было не упрямым, а… Безнадежным. Как будто сами слова застряли где-то так глубоко, что их уже не достать. В ее покорной позе, в отсутствии даже попытки ответить, я прочитал то, что искал, но не хотел найти.
Осторожно, с нежностью, которая все же не скрывала моей решимости, я натянул на нее футболку, помог продеть руки. Ткань скрыла ее тело, но не изменила тишины вокруг нас.
Мое решение созрело тихо и ясно, как лезвие.
— Хорошо, — сказал я, и мой голос, хотя и потерял исследовательскую мягкость, сохранил ту же неумолимую, берущую на себя ответственность твердость. — Сейчас ты пойдешь и ляжешь отдыхать. Тебе нужно восстановить силы. Они понадобятся для нашего разговора.
Я видел, как в ее глазах промелькнула тень недоумения, почти испуга. Какого разговора? Разве не всё кончено? Нет, милая. Все только начинается. Начинаеться настоящее разбирательство.
— Я позабочусь, чтобы к тебе пришла специалист. Психолог. Она побудет с тобой, пока меня не будет рядом. — Моя рука непроизвольно сжала ее плечо, прижимая ее к моей груди, в этом жесте было и обещание защиты, и метка собственности. Ты под наблюдением. Моим. — Она опытная, деликатная. И она позвонит мне, если заметит, что с тобой что-то не так. Сразу же.
Я снова поднял ее на руки. Она уже не сопротивлялась, ее тело обмякло в капитуляции, полной усталости. Это была покорность изможденного тела. Я отнес ее в спальню, в полумрак, где пахло чистым бельем и ее духами — сладкими, цветочными, такими не подходящими к грубой реальности происходящего.
Мягко, но без лишних церемоний, я положил ее на широкую кровать, сначала на бок, а после повернул попкой вверх. Она ахнула от неожиданности и боли, когда воспаленная кожа коснулась прохладной ткани. Ее пальцы вцепились в простыню. Я сел на край кровати, достал из своей сумки флакон с охлаждающим и заживляющим лосьоном, который всегда носил с собой. Знакомый щелчок открывающейся крышки прозвучал в тишине комнаты громко, как выстрел.
— Это поможет заживлению. Снимет воспаление, — произнес я деловито, выдавливая прозрачный гель на ладонь. — Но будет жечь. Первые несколько секунд. Приготовься.
Прежде чем она успела что-либо понять или запротестовать, моя ладонь, покрытая прохладным гелем, легла плашмя на самую середину багровых полос.
Реакция была мгновенной и оглушительной.
— А-А-АЙ! Бляяяять! — ее визг сорвался с такой силой, что, казалось, задрожали стекла. Она дернулась, ударила кулаком о простыню, пыталась отползти, но моя другая рука уже легла ей на поясницу, тяжелая и неподвижная, как плита. — Придурок, больно же! Отпусти! Нет-нет-нет, не надо, пожалуйста, хватит, придурок, как же больно!
Я не стал торопить события. Моя рука с лосьоном двигалась медленно, методично, втирая средство в пылающую кожу. Каждое круговое движение, каждый проход по ссадинам вызывал новый взрыв брани и слез. Она кричала, ругалась, била кулаками по матрасу, ее тело выгибалось и дергалось под моей рукой. А я… Я слушал. В ее криках теперь не было того леденящего молчания. Здесь была вся ее ярость, вся боль, вся непрожитая обида на мир, которая, возможно, и заперла ее внутри. Она выплескивалась через край, грубо, некрасиво, отчаянно.
— Вот сукин сын… Конченый садист… Ааай, мамочки! — рыдала она, захлебываясь слезами и матом.
Я не смеялся открыто, но в уголках моих глаз собрались лучики морщинок. Это был не смех злорадства, а странное, горькое облегчение. Вот она. Настоящая. Живая, кричащая, неидеальная. Ее брань была музыкой после тишины. Каждое «блять» и «пиздец» было кирпичиком, выбитым из стены ее внутренней крепости.
— Почти закончили, — сказал я, и мой голос, низкий и спокойный, должен был доноситься до нее сквозь шквал ее собственных воплей как что-то незыблемое. — Молодец. Терпи. Дыши глубже.
Когда последний сантиметр воспаленной кожи был обработан, она лежала, без сил, всхлипывая в подушку. Дрожь медленно отступала, сменяясь просто глубокой, прерывистой усталостью. Я вытер руки салфеткой, а затем, почти не задумываясь, наклонился и мягко, едва касаясь губами, поцеловал ее межлопаточную впадину — место на ее спине до которого поднялась футболка из-за ее ёрзанья. Поцелуй был легким, как дуновение, но полным невысказанной сложности: сожаления, утверждения, странной нежности.
— Всё, — прошептал я ей в кожу, и мои губы на мгновение прилипли к теплой, солоноватой от слез поверхности. Движение было инстинктивным — смесь сожаления, утверждения и этой странной, колющей нежности, которую она во мне пробуждала. Я поправил сбившуюся ткань футболки, скрывая часть багровых полос.
Не вставая с края кровати, я достал телефон. Набрал номер Вероники. Голос психолога был спокойным, профессиональным, как всегда.
— Вероника, это Роман. Мне нужна твоя помощь. Здесь новичок. Ситуация... Была интенсивной. Порка, выход из ступора. Сейчас она в постели, обработана, но в шоке и истощении. Ей нужен присмотр. — Я говорил тихо, четко, пока моя свободная рука продолжала медленно, ритмично гладить ее спину и ноги, обходя самые чувствительные места. Чувствовал, как под моей ладонью напряжение понемногу тает. — Да. Спасибо. Десять минут — идеально.
Положив телефон, я вздохнул. Достал с ящика мини аптечку. Налив на ватный диск немного антисепка, а взял ее руку и повернул ладонью вверх. Аккуратно обработав раны и нанеся крем я перевязал ее ладонь.
Пора было выходить. Но... Я задержался. Набрал сообщение кураторам программы, своим друзьям и коллегам: «Задерживаюсь. Неотложная ситуация с подопечной. Буду позже. Подробности при личной встрече.» Отправил. И снова вернул руку к ней. К этой хрупкой, сломленной, такой живой спине. Мои пальцы выписывали бессмысленные успокаивающие узоры.
И тогда она заговорила. Голос был таким тихим, придавленным, что я едва расслышал.
— Не оставляй меня... — прошептала она в подушку. А потом, еще тише, словно стыдясь самой этой мысли, но не в силах ее сдержать, добавила: — Ублюдок.
Это не было злостью. Это была горькая, детская констатация факта, смешанная с парадоксальной мольбой. Во мне что-то дрогнуло — остро и глубоко. Я наклонился, оставил легкий, почти невесомый поцелуй на ее плече, там, где начинался рукав футболки. Затем аккуратно натянул край простыни, прикрыв ее наготу, — жест одновременно практичный и полный бережности.
— Ты восхитительная, — прошептал я ей прямо в ухо, так близко, что мое дыхание шевельнуло прядь ее волос. Голос был низким, интимным, но в нем звучала сталь. — Но на будущее — не советую так со мной обращаться. Потому что у тебя для наказаний есть не только эта прелестная задница.
Моя рука, все еще лежавшая на ее спине, скользнула чуть ниже, едва наметив контур под тканью, а затем вновь вернулась к плечам.
— Есть спина. Грудь. И твоя маленькая, сочная киска... — я произнес последнее слово на пределе слышимости, растягивая согласные, вкладывая в него всю грозную, властную нежность. — ...Которую тоже можно исполосовать. Флоггером. Стеком. Или однохвостой плетью. Выбор будет за мной. Если ты снова решишь спрятаться за хамство.
Она громко сглотнула. Затем медленно, с трудом повернула ко мне голову. Ее глаза в полумраке были огромными, полными слез, страха и какого-то нового, щемящего понимания. Я не стал ждать. Наклонился и оставил еще один поцелуй — не на губах, а рядом, в уголок ее рта, где еще дрожала обидная складка.
— Через три минуты придет Вероника, — продолжил я, уже отстраняясь, но не выпуская ее из поля зрения. — А я... Я опаздываю на встречу знакомства. Она продлится часа два. — Я сделал паузу, позволив тяжести этих двух часов лечь между нами. — Знай одно: если бы у меня был хоть малейший шанс ее отменить я бы остался. Оставлять тебя одну в таком состоянии — последнее, чего бы я хотел.
Я встал, последний раз провел взглядом по ее фигуре под простыней, по вздрагивающим плечам. Моя власть, моя забота и мое сожаление висели в тихом воздухе комнаты, как неразрешимое обещание. Затем я развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы слышать, как она дышит, пока не придет Вероника.
Одевая строгий костюм в полумраке спальни, я ловил каждый звук из-за приоткрытой двери. Ее рыдания — уже не истеричные, а глухие, уставшие — доносились из комнаты и обвивались вокруг сердца холодной проволокой. Каждый всхлип был укором. Я не мог облегчить эту боль сейчас. Любое мое присутствие лишь подлило бы масла в огонь стыда и смятения. Ей нужно было время. И правильные руки.
Ника пришла ровно в срок, как и обещала. Тихая, как тень, в мягком свитере и с профессиональным, спокойным выражением лица. Жена моего лучшего друга. Сабмиссив до кончиков пальцев, прошедшая через всё со своим Даниэлем. Она знала. Знала и цену наказания, и глубину послекатарсисной пустоты, и ту особую хрупкость, что наступает после бури.
— Сделай ей холодный компресс, чтобы снять остаточный жар, — тихо проинструктировал я, уже стоя в прихожей. — И попытайся быть с ней в тактильном контакте. Держи за руку. Гладь по спине или по руке. Без слов, если она не заговорит первой.
Ника лишь кивнула. Кивок был покорным, но в ее глазах читалось полное понимание и сосредоточенность. Она была здесь не как гость, а как инструмент в моих руках, продолжение моей воли и моей заботы. Я слегка провел большим пальцем по ее щеке — жест благодарности и передачи доверия.
— Мне ее покормить? — спросила она так же тихо. — Есть ли какие-то ограничения?
Заботливая Саба. Значит, замечательный человек. Глубокое удовлетворение и облегчение теплой волной разлились у меня внутри. Я не сдержался и обнял ее, чувствуя, как ее хрупкое тело на мгновение полностью расслабляется в этом объятии, принимая и одобрение, и возложенную ответственность.
— Покормить будет правильно. Ограничений нет. Просто… она не была готова. К таким методам. Да и я, честно говоря, переоценил ее устойчивость. Позаботься о ней, маленькая Саба.
— Хорошо, Мастер, — ее ответ был шепотом, полным преданности.
Я зашел в комнату на минуту. Анна лежала, уткнувшись лицом в подушку, ее плечи еще вздрагивали. Воздух был густым от пережитых эмоций. Я наклонился и оставил легкий, почти неосязаемый поцелуй на ее горячем, влажном от слез лбу. Сердце сжалось в тисках острой, почти физической боли. Как же невыносимо тяжело сейчас уходить.
— Я не задержусь. Обещаю, — прошептал я, не знаю, кому — ей, себе или тишине комнаты. Затем обернулся к Нике, стоявшей в дверях: — Она под твоей ответственностью до моего возвращения.
Ее кивок был безмолвной клятвой.
Я покинул дом с душой, налитой свинцом. Холодный вечерний воздух обжег легкие, но не смог рассеять тяжесть в груди. Каждый шаг отдавался эхом в висках. Я пытался убедить себя, что волноваться не о чем. Что с ней Ника. Что Ника найдет к ней тот самый контакт — тихий, бережный, лишенный моей устрашающей власти — который сейчас нужен Анне больше всего. Я был в этом более чем уверен.
Но уверенность была холодной. Она не грела. Она лишь оставляла горький привкус собственного бессилия — того, что в самый трудный момент мне пришлось делегировать заботу о своей подопечной другой женщине. Да, лучшей из возможных. Но все же — не мне...
Як вам ця глава?
Пишіть
свої
відгуки у коментарях!
З любов'ю, ваша Автор ❤️