Глава 8
Александр Громов
Она лежала на огромной, утопающей в мягких подушках постели, вся запыхавшаяся. Воздух в спальне был густым и сладковатым, пахнущим возбуждением, жаркими телами и едва уловимыми нотами геля для душа. Ее руки, разбросанные по шелковому покрывалу, едва заметно дрожали, будто по ним пробегали токи от только что пережитого напряжения или предвкушения.
Мне до одури нравилось касаться ее. Кожа — прохладная и шелковистая. Она была мягкой, тихой, податливой в моих руках, как котенок, ищущий тепла. Но в этой бархатной нежности таился стальной стержень. Внезапно, в самый неожиданный момент, она выпускала острые коготки, могла съязвить и ответить если что-то выходило за ее рамки дозволенного. Это молчаливое напоминание заставляло кровь бежать быстрее: я еще совершенно ничего не знал об этой загадке, что так доверчиво раскинулась передо мной.
— Нагишом? — выдохнула она, и ее глаза, и правда похожие на круглые бусинки, расширились от неподдельного шока. Вся ее расслабленная мягкость испарилась в один миг, уступив место напряжению дикой лани. Под тонкой кожей плеч заиграли упругие мышцы, готовые к бегству или защите. Я не смог сдержать улыбку — эта мгновенная, животная реакция меня заводила, я знал ее наперед и ждал, как маленького представления.
Дела были завершены. Кипа отчетов и планов лежала в аккуратно подшитой папке — формальности соблюдены. Теперь предстояло куда менее приятное: обход базы, встреча с новыми участниками программы «Грани чувств». Я мысленно уже видел их глаза — полные любопытства, недоверия, а у кого-то и скрытой агрессии. Шквал вопросов, возмущений и требований внимания был неминуем. Идти на эту казнь в одиночку не хотелось категорически, от одной мысли сводило живот тоской. Аннушка стала моим щитом, моим живым талисманом. С ней все казалось проще.
— Да, — твердо подтвердил я, и прежде чем она успела сформулировать новый протест, легко поднял ее на руки. Ее тело на мгновение обмякло от неожиданности, но тут же последовал резкий толчок — она выскользнула, как угорь, и метнулась в сторону ванной комнаты. Дверь захлопнулась с тихим, но решительным щелчком.
Я остался стоять посреди комнаты, и снова эта благодарность к старому домику наполнила меня. Здесь не было душных замков на дверях, кроме входной. Только свобода и полная шумоизоляция, позволявшая миру снаружи растворяться в ничто. Здесь можно было кричать, смеяться или молчать, и никто, абсолютно никто не услышит. Это было мое маленькое, личное убежище.
Я медленно подошел к своей сумке, щелчок застежки прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Из мягких глубин багажа я извлек сверток — приготовленное для нее платье. Шелк, холодный и струящийся, выскользнул у меня в пальцах. Он был цвета утреннего молока, белый с теплым, сливочным оттенком, обещая своей гладью ласкать каждую линию ее тела.
Не в силах ждать ни мгновения дольше, я вошел в ванную без стука, застав ее врасплох. Она стояла ко мне спиной, и в воздухе висело напряжение ее тщетной борьбы с крошечной застежкой бюстгальтера. Ее пальцы, такие изящные, сейчас заплетались в нервной спешке, и это зрелище вызвало в моей груди прилив нежности. Мой взгляд, против моей воли, пополз вниз, скользя по изящному изгибу позвоночника, тающему в тени, и замер, завороженный, на округлой, соблазнительной попке. Она была безупречным творением — такой идеальной формы, что сердце зашлось от смутного воспоминания о том, как ее выпуклость ложится в ладонь, созданная и для нежности трепетного прикосновения, и для игривого, звонкого шлепка. А эти белоснежные кружевные трусики, такие хрупкие на фоне ее загорелой, медовой кожи... Мое тело отозвалось мгновенно: член предательски дернулся в тесных штанах, посылая по жилам жгучую, огненную волну. Боже, какая же она была хорошенькая в этот момент — мой маленький, неповоротливый медвежонок.
Не дав ей опомниться и обернуться, я осторожно положил платье на прохладную столешницу рядом. Но не ушел. Шагнув ближе, я погрузился в ее ауру, втянул носом теплый, сладковатый запах ее кожи — аромат, сводящий с ума. Коснувшись губами и кончиком носа ее шеи, я оставил там влажный, горячий поцелуй, вложив в него всю накопившуюся страсть. Реакция была потрясающей, мгновенной. Словно табун диких мурашек проскакал под ее кожей, заставив мельчайшие, едва заметные волоски встать дыбом. По ее шее и зоне декольте разлился румянец — пылающий откровенный след возбуждения, который она была не в силах скрыть.
Мои пальцы нашли непослушную застежку. «Дай мне», — будто проговорило это прикосновение. Я расстегнул ее и забрал бюстгальтер, освобождая вид, от которого у любого мужчины перехватило бы дыхание. Мой стояк, и без того болезненный, тут же отозвался новым пульсирующим приливом. Ее розовые, нежные вершинки наливались и твердели на прохладном воздухе, а дыхание участилось, стало прерывистым. По ее телу пробежала мелкая дрожь, словно удар крошечной молнии.
Не в силах устоять, я притянул ее к себе, обняв, а ладонь моя легла на ту грудь, что так нуждалась в ласке. Мой твердый стояк уперся в упругую мягкость ее попки, и из ее губ вырвался звук, нечто среднее между визгом и стоном, заставив ее инстинктивно встать на цыпочки, прижаться ко мне еще сильнее.
— Это платье... Его лучше носить нагой, — прошептал я ей в самое ухо, горячее дыхание смешиваясь с дрожью ее тела. Рука моя сжала ее грудь — такую мягкую, такую отзывчивую и невероятно живую в моей ладони. Она была воплощением самого сладкого искушения.
С почти болезненным усилием воли я разомкнул объятия и сделал шаг назад, к двери, в намерении оставить ее одну — ошеломленную, пылающую и невероятно прекрасную.
Она резко развернулась, одним движением накинула на плечи висевший на крючке халат и запахнула его так плотно, будто это была кольчуга. Грудь ее высоко вздымалась, она жадно вдыхала воздух, пытаясь совладать с бушевавшими внутри эмоциями. От нее буквально исходил жар — не страсти, а чистейшей, неподдельной ярости, смешанной с моим нахальством. Ее глаза, блестящие и огромные, метнули в меня молнию, но я лишь ухмыльнулся.
Я едва сдержал себя чтобы не наброситься на нее. Подойдя ближе, я легонько взял ее за подбородок, склонился и оставил нежный, быстрый поцелуй на ее лбу, прямо у линии волос. Она замерла, вздрагивая от прикосновения. Затем я поднял и вложил платье ей в руки, разжал ее пальцы, чтобы она не отшвырнула его.
— Я буду ждать у двери, — сказал я, выходя из ванной и прихватывая с собой ее сумку, что лежала на полу. Легкий, но безошибочный жест, который она поняла мгновенно: теперь у нее не было выбора, кроме как надеть то, что я купил для нее. Дверь я закрыл не до конца, оставив небольшую щель — мне хотелось побыстрее увидеть ее, снова коснуться, вдохнуть запах ее волос...
Дверь ванной отворилась беззвучно, и на пороге возникла она. Застыв в нерешительности, будто делая первый шаг по краю обрыва. Платье, которое я для нее выбрал, сидело на ней идеально, как вторая кожа, и в то же время — как доспехи, в которые ее облачили против воли.
Глубокое V-образное декольте открывало смуглую кожу, подчеркивая соблазнительную линию груди. Каждый ее вздох был теперь виден, каждое движение — игрой света на шелке. А короткая юбка заканчивалась так высоко на бедрах, что, когда она сделала робкий шаг вперед, я увидел опасную, манящую тень между ее ног. Она чувствовала эту наготу, эту выставленную напоказ уязвимость. Ее руки инстинктивно потянулись вниз, чтобы потянуть подол, но, встретившись с моим взглядом, замерли в воздухе и опустились.
Она стояла, пылая от стыда и гнева. Щеки ее полыхали румянцем, а во взгляде читался немой, но яростный укор. Вся ее поза кричала о протесте, но платье, мое платье, превращало этот протест в немой спектакль соблазна. Она была ошеломляюще красивой в этой вынужденной откровенности — хрупкий, ядовитый цветок, сорванный мной и поставленный в вазу на всеобщее обозрение.
Подойдя ближе я коснулся ее оголённых плеч, смотря в ее чистые глубокие глаза обхватил одной рукой ее талию, а второй поднял за подбородок заставляя смотреть мне в глаза.
Мысль о том, что именно она — та, кого я так долго искал, пронзила меня с новой силой. В ее скованности, в этой трогательной неуверенности, была особая, горько-сладкая прелесть. Да, порой ее зажатость мешала той страсти, о которой я грезил, но парадоксальным образом именно это сводило меня с ума. Мне до жути нравилась ее реакция — эта чистая, незамутненная эмоция, которую она не в силах была скрыть. Ее отклик на мое присутствие был самым честным признанием, какого я только мог желать.
— Ты до невозможности красива, — сорвалось у меня, но я тут же понял, что сказал не то. Не просто констатация факта, а нечто большее, что ранило ее в самое сердце. Блеск в ее глазах, только что игривый и смущенный, угас, сменившись тенью печали. Мне показалось, что она вот-вот заплачет, и это открытие сжало мое сердце ледяной рукой.
— Ты — само совершенство, медвежонок. Я бы хотел лицезреть твою обворожительную улыбку, — прошептал я, пытаясь исправить оплошность. Но ее губы лишь задрожали, а веки сомкнулись, словно скрывая боль. Я резко, но без грубости, приподнял ее подбородок, заставив встретиться с моим взглядом, впитывая каждую черточку ее выражения.
— Я сказал что-то, что тебе неприятно?
Она замотала головой, отчаянно отрицая, но когда ее глаза вновь встретились с моими, по ее щекам, одна за другой, скатились две тяжелые слезы. Солевые дорожки пролегли по ее горячей коже, и я почувствовал, как во мне закипает ярость на всех, кто когда-либо заставлял ее чувствовать себя недостойной.
— Я... Мне просто...
Она не договорила, но мне не нужны были слова. Я все понял. Понял ту бездну неуверенности, что оставили после себя те, кто считал комплименты излишними, а ее красоту — не стоящей восхищения. Ее душа, хрупкая и ранимая, была исполосована шрамами от чужих равнодушных слов.
— Некоторые узколобые существа мужского пола, — проговорил я тихо, но с металлом в голосе, — Просто слепы. Они не способны разглядеть сияние, которое исходит от тебя. Но поверь мне, ты — самая привлекательная девушка, которую я когда-либо видел. — Я нежно убрал непослушную прядь волос с ее влажной щеки и большим пальцем смахнул слезы. — Тебе придется привыкнуть к комплиментам, милая. Потому что я намерен осыпать ими тебя каждый день, потому что ты — идеальна.
Она усмехнулась — коротко, почти истерически, и в этом звуке было столько наболевшей боли, что я не выдержал. Я коснулся ее лба губами, намереваясь оставить мимолетный поцелуй, но не смог оторваться. Я чувствовал биение ее крови под тонкой кожей, вдыхал ее запах — смесь шампуня и чего-то безвозвратно своего. И тогда ее теплые ладони робко легли мне на спину, а голова уткнулась в мою грудь, доверчиво и беспомощно. Мне оставалось лишь сдерживать нахлынувшую волну желания, мягко поглаживая ее дрожащую спину, ощущая под пальцами каждый позвонок.
— Идем, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, выдав то возбуждение, что пульсировало во мне горячей волной. В этом одном слове было и обещание, и терпение, и предвкушение того, что все только начинается.