Глава 7
Анна Вишневская
Дорога в загородный поселок была не легкой. Каждый километр казался вечностью, а боль в позвоночнике, от долгого сидения в автобусе, становилась всё острее. Я старалась не думать о ней, но её пульсирующие удары отдавались в висках. Холодное утро всё-таки не смогло унять ту жару, которая накрыла меня в этом душном, переполненном автобусе. Каждое движение было как медленное мучительное испытание.
Окна потели, но воздух был таким влажным и тяжёлым, что ничто не могло помочь. Лёгкие облака за окном пролетали мимо, но их серость лишь добавляла мне ощущение замкнутого пространства, как в консервной банке, в которой ты вот-вот начнёшь задыхаться от недостатка воздуха. Мне хотелось выйти, подышать полной грудью, но я лишь сидела и вглядывалась в пустую дорогу, стараясь не думать о том, как бы мне было лучше.
И ещё один странный момент: Роман... Я не заметила его в автобусе. Да и вообще, не было его нигде поблизости, и это вызвало лёгкое беспокойство. Я все-таки надеялась, что встречу его, и, возможно, в этом были мои ожидания. Но теперь, когда автобус, наконец, затормозил, я не могла понять, почему этот момент оказался таким пустым и тревожным. Романа не было, а это значило, что я опять останусь одна среди всего этого.
Девушка, сидящая рядом, не заметила, как её голова склонялась ко мне, и в какой-то момент её лёгкое дыхание стало почти слышным в тишине. Я пыталась оставаться неподвижной, боясь разбудить её, но когда автобус наконец остановился, это всё-таки стало неизбежным. Я наклонилась вперёд, готовясь к тому, что мне нужно будет выйти и справиться с этим.
— Простите! Простите ради Бога! — заговорила она, потрясённая, когда вдруг осознала, что заснула на мне. Я лишь тихо покачала головой, не желая её смущать, но сама чувствовала, как беспокойство снова возвращается.
— Ничего, — едва прошептала я, прилагая усилия, чтобы не показать своего напряжения. Я попыталась вылезти, не сильно мешая, но как только я освободилась, за мной из багажника вытянули сумку. А потом нас пересчитали... Трижды!
Я стояла и вглядывалась в лицо каждого, кто проходил мимо. Беспокойство нарастало, но я не могла понять, почему именно сейчас оно охватило меня так сильно.
— Какой прекрасный вид! — горячий шёпот возле самого уха заставил меня вздрогнуть, будто в позвоночник впился холодный ток. Но дело было не только в голосе. Скользкая, тяжёлая ладонь нагло легла мне на ягодицу, придавливая так, словно я — вещь, а не человек.
— Что вы себе… — слова застревали в горле, но я всё-таки прохрипела, пытаясь сбросить чужую руку. Внутри всё сжалось в комок тошноты и ужаса.
— Значит, Громову можно, а другим нельзя? — с мерзким самодовольством протянул он. Сердце ухнуло вниз. Неужели… Неужели он что-то слышал? Рассказал всем? Я почувствовала, как в животе поднимается липкая паника.
Его руки сомкнулись крепче, притянули меня к себе. Я задохнулась — запах дешёвого одеколона смешивался с ощущением чужой кожи, и меня буквально затошнило от нахальства. Вырвалась рывком, будто спасаясь от удавки.
— Девушка, нужна помощь? — резкий, но спокойный женский голос. Я обернулась и увидела Алену, одну из кураторов.
— Он… — слова слетели с губ почти шёпотом, горло будто пересохло.
— Идите за всеми на регистрацию, я разберусь, — уверенно сказала она, и её ладонь легко похлопала меня по плечу. Жест был одновременно ободряющим и отрезающим, как сигнал: «Не трать силы, уходи».
Я только кивнула и, не оглядываясь, поспешила к остальным. Сердце колотилось так сильно, что казалось — его стук слышен всем. Хотелось исчезнуть, спрятаться, лишь бы больше не ощущать на себе чужие руки, чужие слова, чужие взгляды.
Очередь тянулась мучительно медленно. Я стояла почти час, и чем дольше ждала, тем сильнее в голове роились мысли. Улавливала обрывки разговоров: девушки позади громко возмущались тем, что с ними будет жить мужчина.
— Это что вообще такое? — бормотала одна. — Мы сюда зачем приехали, чтобы с незнакомыми мужиками в комнате ночевать?
— Да ещё неизвестно, кто он, — добавила другая, и её нервный смешок прозвучал так неприятно, что у меня по коже побежали мурашки.
И меня вдруг обдало холодом. Мысли, одна страшнее другой, рванули в голову. Как это — жить рядом с неизвестным мужчиной? Делить с ним пространство, стены, воздух… А если… Если он окажется извращенцем? Или тем самым нахалом из автобуса?
Я уже чувствовала, как дыхание сбивается, когда над ухом резко раздалось:
— Девушка, фамилия! — голос администратора выдернул меня из цепких лап моих фантазий.
— Вишневская, — почти шёпотом ответила я.
Женщина за столом что-то набирала на клавиатуре, потом нахмурилась и переглянулась с коллегой. Перешепталась, снова посмотрела на экран и позвала Алену.
— Её нет в списках.
— Это ошибка, погодите, — уверенно сказала Алена и стала лихорадочно перебирать листы поступивших.
Я смотрела на их руки, на эти бесконечные таблицы и цифры, и вдруг внутри всё оборвалось. Мысль, что про меня забыли, что я здесь лишняя, прорезала так остро, что к глазам подступили слёзы. Я упрямо моргала, но солёные капли всё же предательски скатились по щекам.
— Вы разбирайтесь, а я следующих начну оформлять! — раздражённо бросила администратор, стуча пальцами по столу. Ее голос звенел усталостью и недовольством, как будто подобные ситуации происходили здесь не впервые.
Я стояла чуть в стороне, чувствуя, как в горле встаёт ком. Воздух в холле был спертым, пахло бумагой, кофе и чужими духами. В глазах неприятно щипало — то ли от слёз, то ли от стыда.
— Какие-то проблемы? — низкий голос за спиной пронзил меня до мурашек.
Он был слишком знакомым. Таким, который однажды уже заставлял сердце сбиваться с ритма.
Я вздрогнула. Пальцы автоматически потянулись к лицу — вытереть щеки, стереть следы слёз, как будто можно было стереть и саму ситуацию.
Тёплые ладони легли мне на плечи, уверенно, властно. На секунду внутри всё сжалось, будто стало легче — но почти сразу ярость сменила слабость. Я резко сбросила его руки, сделав шаг в сторону.
Он, не отстраняясь, чуть нахмурился, потом осторожно, но настойчиво коснулся моих щёк, повернул мою голову к себе, заставляя встретиться взглядом.
Я ударила по его руке — не сильно, но резко, чтобы он понял.
Он отдёрнул её, и на лице мелькнула тень раздражения, сменившаяся короткой, почти ленивой усмешкой.
— Мы не можем разобраться, почему её нет в списке, — неуверенно произнесла Алёнка, озираясь между нами, словно не знала, с кем именно сейчас лучше не связываться.
— Потому что она со мной, — спокойно, но твёрдо произнёс он, обернувшись к ней. — Я же говорил — пометь. Забудешь!
— Я не буду жить с этим идиотом! — послышалось из очереди, и несколько человек повернулись. Аленка, нахмурившись, кивнула нам, потом торопливо скрылась среди людей, решив не вмешиваться.
Я стояла, стиснув ремень дорожной сумки, чувствуя, как внутри всё бурлит. Хотелось просто исчезнуть — раствориться, чтобы не чувствовать этого взгляда, не слышать его уверенного тона.
— Ты не в настроении? — он подошёл ближе, голос стал ниже, мягче, но от этого только хуже. — Дорога вымотала или что-то случилось?
Я молча отвернулась, нервно теребя ручку сумки.
— Нет, милая, — сказал он спокойнее, но в интонации прозвучала железная решимость. — Мы поговорим. Рассказывай.
Я прикусила губу, и прежде чем успела остановиться, слова вырвались сами:
— Когда мы вышли из автобуса, ко мне пристал тот мужчина. Начал лапать! А когда я оттолкнула его, сказал, что вам можно, а ему нельзя? Зачем вы ему рассказали? Вы всем рассказали? — последние слова сорвались почти на крик.
Он нахмурился, черты лица напряглись, но в его глазах не было удивления — только холодная сосредоточенность.
— Вот оно в чём дело, — произнёс он тихо, и от этого тона по спине пробежал холодок. — С Валентином я разберусь.
Он сделал шаг ближе, не спуская с меня взгляда, от которого хотелось и отступить, и остаться.
— А насчёт вопросов… — его голос стал почти шёпотом. — Я ничего не говорил. Всё, что было в комнате, — осталось в комнате.
Воздух между нами стал густым, как перед грозой. Я не знала, верить ли ему, но внутри боролись злость, страх и что-то ещё — слишком личное, слишком сильное. Он стоял напротив — спокойный, собранный, но в его тишине чувствовалась опасность.
Она витала в воздухе, как запах озона перед грозой. Его спокойствие только усиливало тревогу — в нём было слишком много силы и контроля.
— Идём, — сказал он коротко, не оставляя пространства для возражений. — Через пять часов у нас собрание и знакомство. А тебе, после дороги, явно нужно принять душ.
Прежде чем я успела ответить, он уже перехватил мою дорожную сумку, легко, будто она ничего не весила, и обнял меня за плечи. Его ладонь легла уверенно, тепло, но мне снова стало не по себе — то ли от усталости, то ли от того, как привычно он распоряжается мной.
Я попыталась вывернуться, но он лишь мягко, почти невесомо, подтолкнул вперёд, направляя.
— Не упрямься, — тихо сказал он. — Я просто помогу тебе добраться.
Мы вышли из холла, и шум голосов остался позади. Воздух снаружи был свежим, пахло сосной и влажной землёй. По гравийной дорожке, ведущей к домикам, лениво катились колёса чемоданов других участников.
Наш домик оказался неподалёку — в стороне от остальных, чуть в глубине соснового массива. Небольшой, аккуратный, но отличался от соседних: перед ним тянулась деревянная веранда с качелями и резными перилами, а по периметру стоял невысокий забор, словно кто-то заранее позаботился о личном пространстве.
Я замедлила шаг, чувствуя странное беспокойство.
— Почему именно этот? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Потому что здесь тише, — ответил он просто, отпирая калитку. — И ты сможешь отдохнуть.
Дверь скрипнула, когда он открыл её, и я вошла первой. Внутри пахло свежей древесиной и чем-то едва уловимым — его духами. На столе лежала папка с документами, аккуратно сложенные полотенца и бутылка воды. Всё выглядело так, будто он здесь уже побывал.
Я обернулась, не зная, что сказать. Он стоял у двери, наблюдая за мной. В его взгляде не было ни тени сомнения — только спокойная, уверенная власть.
— Можешь принять душ. Ванная — там, — он кивнул в сторону двери справа. — Потом отдохни. Я зайду через пару часов.
Я не двинулась с места.
— А если я не хочу, чтобы вы заходили?
Он чуть приподнял бровь, уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке.
— Тогда просто не открывай, — ответил он спокойно, но в голосе сквозила ирония, будто он прекрасно знал: я всё равно открою.
Он вышел, оставив за собой тишину, в которой звенел мой собственный пульс. Я осталась стоять посреди комнаты, всё ещё чувствуя на плечах тепло его рук — и не могла понять, чего во мне больше: злости, страха или того самого странного притяжения, от которого хотелось и спрятаться, и подойти ближе.
***
После душа я закуталась в мягкий махровый халат и зашла в комнату. Пар ещё висел в воздухе, оседая на зеркале и коже, а мысли — тяжёлые, липкие — не хотели утихнуть.
Я опустилась на кровать, машинально проведя пальцами по влажным волосам. В голове вспыхивали образы — нереальные, пугающие, слишком живые. Его голос, низкий, властный. Его шаги, приближающиеся из темноты. Прикосновения, которых не было, но тело будто помнило их.
Щёки вспыхнули жаром.
Я сжала пальцы, заставляя себя выдохнуть. Всё это — просто фантазии. Всего лишь след пережитого напряжения, усталости и странной связи, которую я не могла ни понять, ни оборвать.
Закрыв глаза, я попыталась прогнать образы, но чем сильнее сопротивлялась, тем настойчивее они возвращались — обещанием чего-то запретного, опасного… и пугающе желанного.
Жар под кожей стал проводником, и моя рука, повинуясь его зову, спустилась вниз. Пальцы нашли сокровенное место — не как чужие, а как часть меня, знающая дорогу к источнику дрожи. Каждое движение было выверенным ритуалом, отточенным в тишине многих ночей. Я не просто хотела этого — я тосковала по тому электрическому короткому замыканию, что стирает мысль и растворяет тело.
Я погрузилась в танец пальцев, в нарастающий ритм. Дыхание порвалось, превратившись в частые, горячие вздохи. В висках стучало, мир сузился до марева за закрытыми веками и волны тепла, что сжималась внизу живота, готовясь выплеснуться. Из горла вырвался приглушенный, животный звук, и тут же —
Стук.
Он прозвучал как удар льдом по разгоряченной коже. Но тело, пойманное на полпути к обрыву, взбунтовалось. Оно не желало останавливаться. Я не смогла остановиться. Позор, острый и обжигающий, залил меня, но пальцы, предатели, все еще были там, в самой гуще трепета, цепляясь за ускользающие спазмы наслаждения. Я впилась лицом в подушку, пытаясь задавить в себе последнюю судорогу, подавить стон, который рвался наружу. Легкие горели, требуя воздуха, а я пыталась дышать в бархатную ткань, втягивая запах собственных волос и этого мига сладостного падения.
— Анна, ты в порядке?
Голос за дверью прозвучал как приговор к реальности.
— Д-да! — выдохнула я, и мой голос прозвучал тонко, срывающеся, пропитанно той самой дрожью, которую я так отчаянно пыталась скрыть. Это был не ответ, а признание.
Повисла тишина — густая, звенящая, будто наполненная невысказанными вопросами. Каждая секунда ощущалась как удар пульса в висках. Я лежала, прикованная к постели влажным пятном на простыне и свинцовой тяжестью стыда, впитывая в себя каждый звук из-за двери.
— Можно войти?— голос Романа прозвучал тихо, но уверенно, словно проверяя границы, не нарушая их. Я замерла, ощущая, как сердце вдруг сжалось в груди, будто пытаясь спрятаться от собственного стука.
Пауза. Потом тихое скрежетание дверной ручки. Дверь медленно приоткрылась, и в просвете показалась его тень. Она казалась больше, чем просто силуэт — вместилищем контроля, силы и какой-то странной заботы, которая одновременно пугала и манила.
Он сел рядом, матрас тихо прогнулся под его весом. Воздух дрогнул — от тепла его тела, от напряжения между нами. Его рука скользнула по моей — не спеша, будто проверяя, насколько я жива после всего. Кожа вспыхнула под этим коротким касанием, но я инстинктивно сильнее подтянула к подбородку плед, стараясь спрятаться в нём, как в панцире.
— Одевайся, — голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась та особая твёрдость, против которой бессмысленно спорить. — Пройдемся по базе.
Я опустила глаза. Плед дрожал в моих руках.
— Не хочу, — выдохнула я тихо, но упрямо.
Он чуть наклонил голову, как будто прислушиваясь. На лице мелькнула тень усмешки, холодной и равнодушной.
— Я уговаривать не буду, — произнёс он негромко. — Нагишом, так нагишом.
Сердце ухнуло вниз. Я не сразу поняла, что он сказал. А когда дошло — дыхание перехватило....