Палата.
Яркий свет ламп пробирался через ресницы к зрачкам, как осколки разбитого стекла. Стейн лежал неподвижно, все тело ощущалось как ком сплошной боли — то острая, словно удары ножом в рёбра, то глухая, пульсирующая, будто под кожей бились десятки крошечных молотов. Дыхание сбивалось, о чем не забывал сообщать аппарат, чьё монотонное шипение сливалось с гулом в ушах. Голоса вокруг плыли сквозь вату бреда: обрывки фраз, шаги, металлический лязг инструментов.
— Ушибы сильные, но лёгкие и селезенка целы... — доносилось откуда-то сверху, будто врачи говорили через толстое одеяло. — Повезло. Панцирь из мышц сработал как броня... Маску пока не снимать, пусть спит с ней.
Панцирь... Стейн мысленно усмехнулся, хотя даже мимика отзывалась болью. Годы тренировок, горы железа в спортзале — и всё ради того, чтобы стать живым щитом в тёмной подворотне. Теперь эти мышцы, изуродованные кровоподтёками, напоминали не доспехи, а разбитую стену. Он пытался вспомнить лица нападавших, но память выхватывала лишь вспышки: смех, блеск браслета часов в свете фонаря, удар, от которого мир погас.
Медсестра поправляла капельницу, заканчивая обрабатывать багровые кровоподтеки, её движения отдавались в его теле далёкими электрическими разрядами. Кто-то взял его руку — тепло, мягкость, почти невесомость. Он попытался повернуть голову, но шея не слушалась, закованная в жесткий воротник. Чьи это пальцы? Мысль уплывала, как дым.
"Может, это Карлос? Как он узнал что я тут? Или Тайлер?" – А может, это галлюцинация — мозг, истерзанный адреналином и обезболивающим, рисовал Скотта, главного раздражителя его жизни, чтобы не сойти с ума?
— Давление стабилизировалось, — произнёс мужской голос, и Стейн внезапно ощутил, как его веки наливаются свинцом.
Перед тем как провалиться обратно в чёрное болото забытья, он успел заметить тень у кровати — изящный силуэт с белокурой макушкой, мелькнувший в щели между сознанием и пустотой.
Руки всё ещё касались его запястья. Тепло... Как в детстве, когда мама гладила лоб во время гриппа. Аппарат запищал ровно, отсчитывая секунды, которые теперь снова принадлежали ему. Он разберется с этим позже...
Стейн, погруженный в медикаментозный сон, не слышал, как хлопнула дверь и не мог почувствовать как воздух в палате сгустился от ярости.
— Как ты посмел сюда прийти? Ты — человек, что приносит в этот мир только хаос! — взорвался голос Скотта.
Его кулаки сжались, ноги инстинктивно шагнули вперёд к Майку, застывшему на пороге.
Тот не успел ответить. Карлос, будто пантера, сорвался с дивана у стены, за секунду его руки обхватили Скотта за талию, пригвоздив к полу. Еще секунда и парень вцепился бы в лицо Майка, что посмел появиться перед ним.
— Нам надо поговорить, — бросил Майк, но в его интонации не было ни извинений, ни страха, только ледяная сталь.
Скотт вырывался, лицо исказила гримаса ненависти: — Ты думаешь, мы поверим твоим сказкам? Ты везде, где льётся кровь и боль! Ты сын дьявола! Ты сам дьявол! Убирайся!
Карлос, впиваясь пальцами в ткань рубашки Скотта, старался держаться спокойно: — Что вам надо? Сейчас не лучшее время устраивать разборки и приносить свои извинения. — В его голосе дрожала неуверенность: он помнил, как Майк провоцировал Стейна, как и тогда он видел сейчас лишь змеиную ухмылку на его лице.
Майк медленно подошёл ближе, тень от люминесцентной лампы скользила по его скулам, превращая улыбку в оскал.
— Это был не я, — прошипел он, упираясь взглядом в Карлоса. — Но тот, кто это сделал... он сыграл с вами в грязную игру и добился цели.
Тишину разрезал резкий вскрик — Скотт, вывернувшись, ударил локтем в грудь Карлоса. Тот ахнул, ослабив хватку, и в следующий момент кулак Скотта уже летел в сторону Майка. Удар пришёлся в пустоту.
Майк отпрыгнул назад, его смех, низкий и скрипучий, заполнил палату: — Ты всегда был горячим, Скотт, слепым щенком. Думай лучше! Кто вам сказал, что это моих рук дело? Кто целый день удерживал Талера в университете? Кто позвонил в тот день Августину, и сообщил что я и Тайлер встретились? Кому нужно больше всего убрать меня с дороги?!
Карлос, прижимая ладонь к ушибленным рёбрам, встал между ними, как живой барьер. Его взгляд метнулся к Стейну — тот лежал неподвижно, веки подрагивали в искусственном сне.
"Как хорошо, что он этого не видит", — мелькнуло в голове.
— Вали отсюда, — прохрипел Карлос, указывая на дверь. — И передай Джеку: если они снова тронут Стейна, я найду их раньше, чем вы все успеете спрятаться.
— Вот видишь, хоть у кого-то в этом помещении есть мозг. Я узнаю все, что смогу и передам информацию с Тайлером, — говорил Майк его привычным уверенным тоном.
— Проваливай, — ринулся в сторону парня Скотт, но Карлос не дал ему совершить глупость.
Майк замер на мгновение, словно собирался что-то добавить, но лишь кивнул, развернулся и исчез в коридоре. Скотт, всё ещё дрожа от адреналина, упал на стул, уронив лицо в ладони.
А Стейн, в своём медикаментозном океане, слабо пошевелил пальцами. Ему снилось, что он бежит по тёмной подворотне, но на этот раз — не от боли, а за чем-то важным. За ответом, который ускользал, как тень за углом.
Глубокой ночью, тишину палаты рассекало лишь прерывистое шипение кислородного аппарата, теперь отключённого. Свет ночника распространялся желтоватыми пятнами, выхватывая из полумрака бледное лицо Стейна — кислородная маска снята, губы потрескавшиеся, но дыхание ровное, пусть и с хрипотцой.
Скотт двинулся к кровати раньше, чем за медиками захлопнулась дверь. Его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, дрожали, когда он коснулся пластыря на брови Стейна — грубого, как заплатка на изношенной одежде. Взгляд метнулся к тумбочке: ватные тампоны, разбросанные, как пух из порванной подушки, кувшин с водой, отливающей синевой в темноте. Льющийся звук наполнил комнату, словно он набирал не воду, а время — каплю за каплей, чтобы вернуть то, что украла подворотня.
— Держись, чёртов буйвол, — прошептал он, прижимая смоченный тампон к губам Стейна.
Жидкость стекала по подбородку, и Скотт вытер её рукавом, оставив влажную полосу на коже.
Карлос, застывший у стены, чувствовал, как гнев и что-то острое, колючее, впивается под рёбра. Он видел, как Скотт наклонился, как его спина сгорбилась, и вдруг — тихий звук, похожий на треск льдинки. Плач... Не рыдания, а тихие, прерывистые всхлипы, будто Скотт разучился дышать.
Пальцы Скотта скользнули по лицу Стейна, подушечками прикоснувшись к синякам, как к святыне. Первый поцелуй упал на губы — лёгкий, как дуновение, будто боялся разбудить. Потом — на ссадину у виска, на фиолетовое пятно под глазом, на царапину, пересекающую щёку. Каждое прикосновение было молитвой, каждое движение губ — признанием: «Это я недоглядел. Это я позволил тебе идти одному».
Карлос отшатнулся, будто его ударили. Он ждал от этого парня скандалов, криков, даже драк — но не этого... Не этой немой исповеди, от которой воздух стал густым, как сироп. Его собственные пальцы впились в подоконник, оставляя следы на пластике. Он должен был быть на этой кровати. Он, а не Скотт с его показным раскаянием.
Дверь захлопнулась с грохотом, вырвавшим из тишины эхо. Скотт даже не вздрогнул. Он продолжал шептать что-то в кожу Стейна — слова, которые растворялись в тиканье часов.
— Проснись, — голос Скотта треснул. — Проснись и убей меня, если хочешь. Только не лежи, как труп...
Стейн не ответил. Его грудь поднималась и опускалась под тонкой больничной тканью, рука безвольно упала с противоположного края кровати. Скотт схватил её, прижал к своему лбу, словно пытаясь вдохнуть в неё жизнь — или вытянуть собственную боль.
А за дверью Карлос шагал по пустому коридору: кулаки сжаты так, что ногти впивались в ладони. Он не плакал в отличие от Скотта. Он представлял, как найдет тех, кто это сделал, и тогда уже слёзы будут литься — но не его.
Карлос вернулся с двумя стаканчиками кофе — жестом перемирия, которое он сам не понимал. Скотт сидел на диване, его профиль вырисовывался на фоне ночного окна, где город мерцал чужими жизнями.
— Ты должен знать... мне нравится Стейн, — Голос Скотта прозвучал тише скрипа больничных дверей. Он не смотрел на Карлоса, будто слова были адресованы теням. — Более того, я уверен, что и я ему нравлюсь.
Карлос замер, стаканчики в его руках дрогнули, проливая каплю чёрной горечи на пол.
«Так вот как», — подумал он, — "Он даже не просит прощения. Он заявляет права..."
— И ты думаешь, я сейчас пожелаю вам любви и счастья, отдав его тебе, просто потому что ты испугался? — Голос Карлоса был гладким, как лезвие, готовое войти в плоть. — Мы встречаемся. И не тебе решать, с кем он будет.
Скотт, наконец, повернулся. В его глазах горел огонь— дикий, неконтролируемый. Такой взгляд обычно бывает у львицы, защищающей своих котят.
— Мне всё равно, — он пожал плечами, но в этом жесте не было безразличия, только вызов. — Я знаю, как он реагирует на меня. Как загорается его тело под моими прикосновениями. Как горят глаза... А как он смущается, боже... — Губы Скотта дрогнули, выдав слабость. — Я отдам всё на свете, чтобы видеть этот румянец.
Карлосу показалось, что воздух наполнился запахом гари. Он поставил кофе на подоконник, медленно, словно боялся раздавить бумажные стаканчики.
— У вас что-то было? — спросил он, и каждый слог резал горло.
Скотт замолчал. Внезапная тишина стала достовернее любого ответа. Где-то за окном пролетела машина скорой, мигая синим — отсвет заплясал по стенам, осветив лицо Стейна. Он дёрнул веком, словно в забытье видел этот разговор.
— Было, — выдохнул Скотт, поднимаясь с дивана. — Только один раз. После драки. Он был пьян, я — нет.
Карлос шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного. Его пальцы сжались в кулаки, но мужчина сдержался. Он не боялся ударить Скотта, он боялся собственной агрессии, боялся не остановиться.
— И что? Ты сказал это, чтобы похвастаться? Или решил, что теперь он твой?
— Он никогда не будет «моим». Но и твоим — тоже. Стейн... он как ветер. Попробуй поймать, — Скотт рассмеялся.
Внезапно Августин зашевелился. Губы его дрогнули, пальцы судорожно сжали край простыни. Оба мужчины замерли, будто пойманные на месте преступления.
— Скотт... — имя сорвалось с губ Стейна хриплым шёпотом, больше похожим на стон.
Карлос отпрянул, словно получил пощёчину. Он посмотрел на Скотта — тот стоял, бледный, с глазами, полными надежды и ужаса.
— Он зовёт тебя, — прошипел Карлос. — Может, пойдёшь? Завершишь то, что начал?
Но Скотт не двинулся с места. Он видел, как Карлос медленно разваливается внутри, как трещины расходятся по его броне. И понял, что зашёл слишком далеко.
— Я ухожу, — сказал Карлос, направляясь к двери. — Но знай... если он выберет тебя, я не стану мешать. Но если нет...
Дверь закрылась тихо, на этот раз без грохота. Скотт остался один с тиканьем часов и прерывистым дыханием Стейна. Он подошёл к кровати, сел на край, осторожно, будто боялся раздавить хрупкое равновесие.
— Ты слышал, да? — прошептал он, касаясь руки Стейна. — Тебе нравится, когда за тебя дерутся, как псы?
Стейн не ответил. Но его палец дёрнулся — слабо, едва заметно. Скотт поймал это движение, словно утопающий — соломинку.
Было около семи утра, когда Августин очнулся. Он застонал, пытаясь приподняться, но тело отозвалось свинцовой тяжестью. Вчерашний день вспыхивал в памяти обрывками: темнота переулка, глухой удар, чужие руки, тащившие его...
А потом — тихий шепот. Мужской голос, незнакомый, произносивший что-то сквозь зубы. «Держись...» Или «Не смей...» Стейн сжал виски, но боль в затылке взорвалась звездой, заставив снова рухнуть на подушку.
Скотт, спавший на диване, свернувшись в позе эмбриона, дёрнулся от скрипа двери. Медсестра вошла бесшумно, её белый халат сливался с выцветшими стенами.
— Как себя чувствуете? — спросила она, набирая лекарство в шприц, ее голос звучал мягко и тихо — пропитанный заботой.
Стейн моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу.
— Пока не понимаю, — прохрипел он, и собственный голос показался чужим.
Медсестра кивнула к Скотту, который, проснувшись, замер, словно боясь, что это все еще сон: — Ваш парень не отходил всю ночь. Очень заботливый.
— Карлос? Он тут? — Стейн повернул голову, и мир поплыл.
Вместо ответа он увидел, как Скотт, застыл посреди комнаты — волосы всклокочены, рубашка помята, глаза красные от бессонницы.
Медсестра замешкалась, глядя то на Стейна, то на Скотта: — Он... недавно ушёл, — соврала она, торопливо выходя.
Дверь щёлкнула, оставив в палате гулкую тишину. Августин приподнял изголовье, осматриваясь. Небольшая комната с мебелью в пастельных тонах, кресло у окна, стеклянный столик у дивана — явно не обычная больничная палата. Значит, пришлось заплатить за тишину, мелькнуло в голове.
— Скотт... — позвал он, и тот рванул к кровати.
— Ты... Ты в порядке? Голова? Руки? — Скотт схватил его ладонь, проверяя пальцы на подвижность, торопливые прикосновения, сумасшедший взгляд. Его дыхание отдавало кофе и сигаретами. — Доктора сказали, возможно сотрясение, но...
— Где Карлос? — перебил Стейн, и Скотт отпрянул, будто обжёгся.
Пауза растянулась, наполнив комнату тиканьем часов на стене. Скотт отвернулся, глотая ком в горле. Вчерашние слова Карлоса — «Мы встречаемся» — резали как нож.
— Я... сейчас позвоню ему, — пробормотал он, доставая телефон. Экран треснул, Скотт не помнил, когда это случилось. — Хочешь воды?
Он потянулся к кувшину, но рука дрогнула, и стакан упал, разбившись о пол. Осколки брызнули во все стороны, словно метафора всего, что происходило между ними.
— Чёрт! — Скотт рухнул на колени, начал собирать осколки голыми руками. — Прости, я...
— Скотт, — Стейн наклонился сквозь боль, схватив его за запястье. Кровь сочилась из пореза на ладони блондинчика, алая капля упала на белый пол. — Хватит...
Они замерли, глаза Скотта поднялись на Стейна — в них читался немой вопрос: "Почему ты не спросил, как я? Почему не заметил, что я здесь, а не он?"
— Мне нужно... — Скотт встал, пряча окровавленную руку за спину. — Я принесу новый стакан.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Стейн откинулся на подушки, закрыв глаза. В ушах снова зазвучал тот чужой голос из обрывков памяти. Теперь он понял, чей это был шёпот.
А в коридоре Скотт прислонился к стене, сжимая рану. Боль была приятной — наказанием за глупую надежду. Он достал телефон, набрал номер Карлоса.
— Приезжай. Он проснулся.
Ответа не последовало, лишь тихое дыхание выдавало, что собеседник еще на линии.
— Спрашивает тебя.
Скотт бросил трубку, не дожидаясь ответа... Сегодняшний день обещал быть долгим.
Карлос приехал спустя пару часов, накормив парней завтраком, он расспросил Стейна о том, как тот себя чувствует и что помнит о вчерашнем дне. Немного поболтав, мужчина вышел к врачу. К моменту как он вернулся Скотта не было в палате. Он исчез — то ли из-за стыда, то ли давая им пространство для личного общения. Палата пахла лекарствами и недосказанностью. Карлос стоял у окна, снова сжимая подоконник так, будто хотел вырвать его из стены.
— Стейн... ты уверен в своих чувствах? — Карлос повернулся, опершись о стену. Голос звучал спокойно, но пальцы нервно теребили манжету. — Что тебя вчера так тревожило? Поцелуй со Скоттом?
Стейн попытался приподняться, но боль в груди вернула его обратно. Он зажмурился, пытаясь собрать мысли в кучу. Обрывки вчерашнего разговора Скотта и Карлоса всплывали в памяти, как туман: «Мы встречаемся», «Он мне нравится».
— Ты знаешь? — прошептал он и это прозвучало как признание вины.
Карлос подошёл и опустился на край кровати. Его движения были неестественно плавными, будто он боялся, что резкий жест разорвёт что-то хрупкое.
— Тише, всё хорошо, — он придержал Стейна за плечо, укладывая обратно. Улыбнулся, но глаза оставались пустыми. — Скотт рассказал.
Стейн потянулся к нему, но Карлос отстранился, словно боясь обжечься.
— Прости, я не хотел скрывать... — Стейн замолчал, глотая ком в горле. — Ты мне нравишься. А чувства к Скотту... не знаю, как описать. Думаю, это просто алкоголь. Этого... не должно было случиться.
Карлос кивнул, будто соглашаясь с доводом парня. Его рука легла на голову Стейна — жест утешения, который больше напоминал прощание.
— Возможно, тебе изначально надо было начинать отношения с ним? — спросил он, и в голосе прозвучала горечь, которую Карлос не смог скрыть.
— Но ты мне нравишься! — Стейн схватил его руку, сжал так, что кости хрустнули, Карлос поморщил нос от боли, но не отнял ладонь. Он смотрел в потолок, где трещина расходилась лучиками, словно паутина.
— Как человек? Как друг? — Он наклонился ближе, и Стейн увидел в его глазах то, что Карлос прятал всё это время: боль от осознания, что он — лишь временная гавань. — Насколько ты искренен с остальными — судить не мне. Но я хочу, чтобы ты был честен... с собой.
Стейн отпустил его руку, уставившись в простыню. Молчание повисло тяжким грузом. Где-то за дверью раздавались шаги — быстрые, нервные.
— Он тебя любит, — вдруг сказал Карлос, вставая. — По-своему. Глупо, истерично, но... искренне. А ты... — он замялся, поправляя одеяло, — ты сможешь быть с ним счастлив.
— Я не хочу терять тебя.
— Мы можем остаться друзьями, — с видом, словно оглашая себе приговор, говорил Карлос.
Стейн хотел возразить, но Карлос уже был у двери. Перед тем как выйти, он обернулся:
— Я не стану давить на тебя. Но если останешься... — он не закончил, резко повернувшись.
Дверь закрылась тихо. Стейн остался один с гулом в ушах и щемящим чувством, что только что потерял что-то важное. А за окном, на парковке, Карлос сел в машину, долго крутил ключ в замке зажигания, не решаясь уехать.
«Дай ему шанс сделать выбор самостоятельно», — отправил он сообщение Скотту.