Зацелованный Солнцем

Эта ночь незря была тёмная, безлунная. В древности её избегали, не выходили из дома. Она была тревожным знаком. Все затихли, кроме Марла, который рассмеялся пуще прежнего.

- Марл, хватит уже... - сказал другу Гирус, скрестив свои длиннющие руки на груди.

- Угрожаешь, да? - поднял одну бровь Марл и встал в полный рост, отбросив тень на Гируса.

- Прекращайте, - строго сказал старший, преградив путь Ири.

- Не мешай, Рико... - она попыталась оттолкнуть старшего, но тот удержал её тонкую руку.

Застенчивая Лэй, до того сидевшая около «чёрной» в тени, тоже сделала себе факел и встала на сторону Ири. Они еле заметно кивнули друг другу.

- Не бойтесь, - миролюбиво сказала Лэй и ткнула факелом Хейши.

Та истошно закричала, но её крик затих в считанные секунды. Обессиленное тело в чёрном одеянии повалились рядом с костром. Ири в тот же момент выпустила из рук факел, он обжёг то ли рукав, то ли руку старшего. Он начал поспешно сбрасывать кофту на траву.

- Хейши! - закричал старший, подбегая к мёртвому тлеющему телу.

Дан решил спрятаться за деревом, чтобы не видеть как заживо сгорают подростки. Сердце его колотилось с громкостью предсмертных криков ребят. Чувство бессилия перед неизбежным сдавлило нутро.

Лэй поставила подножку старшему и он упал в огонь. Крики агонии заглушили все звуки в лесу. Его последний возглас навесгда застыл где-то между сумрачными кронами. Марл и Гирус перепугались и хотели пуститься наутёк, но горящий старший схватил их за ноги.

- Вместе умрём! - орал как в приступе психоза Рико.

Лэй подожгла последних жертв и мускулом не повёв. Её взгляд ликовал и она победоносно посмотрела на Ири. Девушка побледнела как белая простынь.

- Ты убила моего парня! - истерически завопила она, замахнувшись на девочку факелом.

Промах. Лэй ехидно усмехнулась и сунула огонь прямо в глаза Ири. Та кричала очень долго, кровавые слёзы красным морем катились по её щекам, будто пытались потушить огонь. Но смерти сопротивляться бесполезно.

- Наконец вы все посдыхали, - Лэй улыбалась как умалишённая.

Приятный холодок тёплой ночи окутал её тело и она в блаженном экстазе зажмурила глаза.

- Я готова умереть, о мой дьявол! - девочка-убийца посмотрела на чёрный свод неба.

С него глядела одинокая луна, которую вскоре заслонила вуаль тёмной тучи. Все звёзды погасли за одно мгновение. Монотонная музыка сверчков смолкла, будто и не начиналась. Сова тоже затихла. Живой дух покинул этот лес, как процветание покинуло Ворлаф. Дан сидел и трясся от страха и печали, сжавшись и обхватив колени руками. Его прерывистое тяжёлое дыхание теперь сменилось мёртвой тишиной. Он медленно, как будто душа отделилась от тела, выглянул из-за ствола и увидел Лэй. Застенчивая девочка с глупыми детскими бантиками оказалась жестокой убийцей. Её силуэт пропал как только мальчик моргнул. Всё снова то ли побелело, то ли почернело. Дан чувствовал падение, словно он летел с высокого дерева вниз, но в конце определённо знал, что плавно приземлиться и продолжит путь.

Перед глазами сверкнуло пламя костра. Вечер сменил ночь. Опустошённые взгляды бывших «орлят» смотрели прямо в душу мальчика. Жареная остывшая рыба валялась среди грязи и ломких сохлых листьев у его босых ног. Внезапно начало происходить нечто ужасающее: кожа ребят покраснела, покрылась волдырями, выпуклостями. Глаза вытекли и вместо них зазияли две кровавые дыры. Их головы эпилептически затряслись, волосы почернели и укоротились.

Дан как ужаленный кинулся бежать стремглав. Живые мертвецы тот час ринулись за ним. Мальчик перепрыгнул через метровый ручей, чуть не плюхнувшись в воду, подвёлся с корточек и погнался ещё быстрее. Старший бежал впереди всех, его шея была свёрнута, оттого голова безнадёжно наклонилась. Скоро его краснеющая, вся в ужасных ожогах, голова, совсем облысела.

Дан маневрировал меж непроходимым подлеском и гниющим хворостом. За ним уследила только Хейши - та самая девочка в чёрных одеяниях, которая пала первой. Её жажда крови по всей видимости была наиболее сильна. Мальчик заметил, что она его нагоняет, и на его счастье кубарем скатился по кочками в сырую болотистую канаву. Он задержал дыхание и погрузился в зыбкую топь с головой. Благо, в ней не было слишком глубоко.

Хейши потеряла его из виду и, стоя над канавой, озиралась по сторонам. Была бы она сообразительнее, догадалась, что жертва прячется в воде, но не тогда, когда её над разумом взяли верх огненная ярость и звериный голод. Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Дан уже изнемогает: лёгкие настойчиво требуют наполниться воздухом. Но он опасается, что девочка ещё рядом, и не всплывает. Мальчик будто чувствует на себе испепеляющий взгляд. И он был прав. Чуть более минуты Хейши не сводила взгляд с канавы. Но потом отправилась искать его в другом месте, свернув в сторону.

Дан вынырнул. Просто уже не мог. Он всегда слыл среднячком среди деревенских ребят по задержке дыхания. Тут его осенило: вода! Мальчик начал пить из болота, как будто он только что вернулся из сотни километрового похода по знойной пустыне. Вода была горькая, вперемешку то ли со слякотными листьями, то ли с водорослями. Но что поделаешь? Другой нет. А метровый ручей Дан вряд ли снова найдёт. Он усиленно подавлял рвотный рефлекс от болотных зловонных миазмов и их вкусов, отплёвываясь кусочкам растений.

Дан понимал, что мертвецы где-то рядом, и решил по-быстрому выбираться из канавы. Он поднялся по корягам на три-четыре метра, но очередной прутик оказался непрочным, и рука мальчика сорвалась. В полёте вниз он ударился об какую-то кочку лбом. Свалившись в грязевую воду, Дан почувствовал как током прошибло лоб. Только вторая попытка вылезти увенчалась успехом.

Свежесть сменила затхлость и сырость канавы. Вдруг в сумеречном свете Дан увидел приближающийся тёмный силуэт. Никто иная как Хейши. Мальчик на всех парах помчался. Деревья замелькали на перефирийном зрении. Со лба стекала струя крови, застилая глаза тёмно-красной пеленой. Впереди ряды сосен редели и превращались в бурелом. Вырванные с корнем сухие деревья, выставив вперёд свои остроконечные сучки так, как будто ждали что на них насадиться живая плоть. Как только Дан юркнул в сухостой(а иного выбора не было), его тело, будто тысячи игл, пронзили ветки, оставляя алееющие жгучие следы. Это напоминало порку ветвями-розгами.

Даже на десятой минуте изнуряющего стремительного бега и царапин об ветки, Дан боялся останавливаться. Но он вдруг споткнулся. На большой скорости чуть не налетел на мощную ветку и не зарылся носом в землю. Окровавленный с ног до головы, мальчик после нескольких кувырков упал плашмя между грудами поваленных сохлых деревьев. Он тут же попытался встать, но его словно парализовало. Руки, ноги - ничего не слушалось. Замерцали разноцветные круги, картинка поплыла. Веки потяжелели, свет в глазах Дана померк. Наступила темнота.

Прошло как минимум несколько часов, прежде чем Дан очнулся. Долгое время без нормального здорового сна и пищи дали о себе знать. Он проснулся не под тоненькое щебетание птиц, не под нежное касание лучиков солнца, которые приходят ему во сне вместе с мамой и домиком с белыми стенами, увитыми розами. Он проснулся под гробовое молчание, разъедающее слух.

Как тишина может разъедать слух? Очень просто. На первый взгляд кажется, что тишина монотонна, одинакова. Но взаправду она многогранна. Когда ты пытаешься построить разговор, а он никак не клеется, слова застревают в горле, тогда тишина становится неловкой. Когда после долгого рабочего дня ты грызёшь в одиночестве на диване буханку хлеба, тишина становится приятной. Когда ты хочешь поддержать друга в сложной безвыходной ситуации, достаточно понимающе посмотреть в глаза и помолчать, тогда тишина становится спасительной. А когда ты днями находишься в одиночестве, когда тебя выгоняют из дома, ты видишь жестокие убийства и убегаешь от живых мертвецов, тишина становится твоим пленом. Она везде: сзади, на северо-востоке(если он вообще здесь существует), сидит на плече, витает между хвоей неподвижных сосен.

Дан кое-как подвёлся с места, смахнув облепившие щеку мелкие палочки и кусочки сухих листьев. Он порадовался, что очнулся, где и упал, а не где-нибудь в логове духов. Жёлто-зелёные, наполовину голые деревья стали ему настолько родными, что он и позабыл, что находится в буреломе. Если есть бурелом - значит, была буря. Факт существования ветра такой силы, который может выкорчевать исполинские вековые сосны с корнем, совсем не утешал Дана.

Выбора не оставалось, кроме как дальше пробираться через колючий ветровал. Серые густые ветки деревьев иногда жалили мальчика, но ни в какое сравнение со вчерашним(?) бегом это ни шло. Дан вздрагивал от собственных шагов, когда наступал на корягу, с треском ломавшуюся под его весом. Он боялся духов как чёрт ладана. Чудовищная картина изуверского убийства «орлят» с каждым шорохом и скрипом возвращалась стрелой в его мозг, впиваясь с такой же силой, как и коварные сухие ветки. В такие моменты его зелёные глаза тускнели, а белая радужка становилась чёрной.

Сквозь несметный сгнивший лапник Дан увидел дом. Серые грязные стены, увитые мёртвыми чёрными розами насмешливо предстали его взору. Крыша - дырявая, осыпавшаяся. Искривлённые ломанные ветки заменили пестрящие красные, налитые солнцем, плоды яблочного сада. Дана охватил внезапный срах: кровь зашумела в ушах, сердце бешенно заколотилось. Он не мог даже вздохнуть. Прекрасный убранный дом из его сна оказался уродливой избой. Дан сразу вспомнил старую сморщенную бабку с бородавкой на носу, персонажа русских сказок - Бабу Ягу. Только бы не увидеть внутри этой хибарки зловещую печь и котелок с ядовито-зелёным булькающим зельем.

Сжав кулаки, Дан прошёл к избе через развалившийся тын. Окна были наглухо заколочены досками. Когда-то белое крыльцо покрылось толстым многолетним слоем нетронутой пыли. Как только Дан потянул за ручку двери, та с писклявым скрипом отворилась. Он нервно сглотнул. В длинный тёмный коридор заглянула полоса белёсого света, показав во всей красе облезлую штукатурку на потрескавшихся стенах со следами прежней охристой краски. Доски на окнах закоптились. Пахло плесенью. Природа(если этот жуткий лес можно так назвать) начала забирать к себе здание. Тут вряд-ли обитает хоть одна живая душа.

На облупленной стене Дан нащупал переключатель, щёлкнул по нему, и желтоватый свет озарил коридор и комнату, которая была в конце. Как тут может быть электричество? Снова чудеса. Мальчик медленно и беззвучно приближался к следующему помещению. Послышался женский бесцветный голос:

- Лита, это ты?

Дан будто прирос к полу. Он здесь не один.

- Лита? - вопрошал голос.

Этот голос так похож на голос его матери! У Дана просиял взгляд. Огоньки зажглись в зелёных глазах с яркостью рассветного солнца, освещающего луг.

- Мама! - воскликнул он и ворвался в комнату.

Это была кухня. В центре прямоугольный стол без скатерти. Слева и справа стоят закрытые шкафы, стол для готовки и умывальник. На стуле в центре сидит мама Дана в домашней кружевной пижаме. Её рыжие волосы спутанны, нечёсаны. Руки, ноги и шея скованы цепями.

- Ты умер? - мрачно спросила она, увидев чумазого мальчика, с запёкшейся кровью в царапинах по всему телу, одетого в потрёпанную заплатанную одежду.

- Н-нет, - улыбка Дана сошла с лица. - А ты?

- Уже как четыре года, сынок, - мать отвела грустный взгляд. - Зачем ты сюда пришёл? Это опасно.

- За тобой! Я хочу жить с тобой, мама, - мальчик подошёл к ней и хотел было обнять, но его руки прошли сквозь её нематериальное тело.

Женщина, всё ещё тридцатилетняя, отрицательно пошатала головой.

- Моя жизнь уже закончена. Скорее уходи. Честно, я даже не знаю как ты это сделаешь, - она закусила губу. - Духи могут тебя убить, и твоя душа навсегда останется здесь.

- А как же ты? - сдавленным голосом спросил Дан, - Я же пришёл к тебе! Отец меня выгнал...

- Ненавистная мразь... - вдруг сказала мама.

Дан не мог ничего ответить, ведь был слишком огорошен. Он еле-еле подавлял слёзы, выдающие его ранимую натуру.

- Эта тварь меня убила.

- Папа не...

- Ночью. Заколол ножом во сне. А потом попытался убить и тебя, перерезав горло, - она посмотрела на красный шарф сына. - Что-то спасло тебя.

- Папа бы никогда тебя не убил, - запротестовал Дан.

- Понимаю, тебе тяжело это принять, но когда ты выберешься из леса, прошу, не иди к нему.

- Я не буду отсюда выбираться. Я без тебя не уйду, - серьёзно сказал он, смотря куда-то в лоб, чуть выше глаз матери.

Ему казалось, что если он посмотрит ей в глаза, на месте разревётся.

Женщина задумчиво отвела взгляд. В зелёных, как и у Дана, глазах, полыхал огонь горькой обиды и злобы, граничащей с отчаянием.

- Ещё кое-что, - сказал мальчик, есть ручка и листочек?

- Поищи на полках, - блеклым тоном посоветовала мама.

Дан открыл несколько ящиков, и на одной из полок оказались нужные предметы. Снова как по волшебству. Он начал что-то писать, выводя буквы как можно аккуратнее, чтобы маме было легко прочесть. Это был стих Поэта. Дан протянул листок маме. Когда она пробежалась глазами по по половине первой строфы, её лицо стало удивлённым, а на последней строчке потемнело.

- «И самый первый дождь в апреле»... Иронично, что мы с Майроном познакомились именно под апрельским дождём, - она грустно, с нотками безумства, приулыбнулась. - Это ты написал?

- Нет, Поэт... Дух в поваленной сосне.

- Лита рассказывала мне о нём. Она скрипачка, - безучастно прокомментировала она.

Дан кивнул в знак того, что видел и её. Потом вдруг выпрямился, посмотрел маме прямо в глаза и наотрез, как говорят взрослые, приказным тоном сказал:

- Я обещаю, что мы выберемся отсюда вместе!

Он быстро побежал на выход, мама даже не успела ничего сказать в ответ. Как только он покинул дом и присел у разрушенного тына, из глаз хлынули долго сдерживаемые слёзы. Они туманили взор. Но Дан даже был рад хоть на секунду забыться, не видеть весь этот кошмар - этот безграничный странный лес, полный печальных и обозлённых живых мертвецов, который хранит и искажеет его сны, обманывает, путает, ломает волю, манит, норовит оставить его здесь взаперти навсегда, пока не настает конец света. А может даже после него, духи, заточённые в лесу, не смогут выбраться и обрести покой в загробном мире. Кто или что устроил такую ужасающую пытку? Дан единственный здесь живой человек, совсем один, даже мама не поддержала его. Она совсем сбрендила от отчаяния и думает, что её убил собственный муж.

Дан хотел крушить всё вокруг, ломать, раскидывать листья, кричать во всё горло, бить кулаком по земле, пусть только беда обойдёт его стороной. Он всего-то хочет жить с мамой! Почему она вся в цепях? Кто её убил? Всё кипело и бурлило внутри Дана, что-то разжигалось, давило и скручивало его изнутри. Полнейшая чертовщина.

Вдруг острая боль пронзила его желудок. А вот и спазмы. Неужели ему суждено погибнуть мучительной голодной смертью? Боль усилилась и он скукожился на земле, сжав руками живот. Ощущение, будто желудочный сок разъедает внутренности. Минуло минут десять-пятнадцать, пока регулярные, неожиданно воспламеняющиеся боли прекратились. У Дана звенело в ушах так, как будто кто-то играл на барабанах в ушной раковине.

Дан осёкся: с чего это он тут нюни распускает?! Его мать и другие души страдают, сходят с ума, а он - живой, а значит счастливый - ревёт. Раскисать одназначно нельзя. Это равносильно смерти: сначала моральной, потом физической. Взять себя в руки, встать... Мальчик решил, что ему жизненно необходимо снова взглянуть на мать. Она выглядела равнодушной и грустной. Она сломлена. Она болтается между тонкой гранью рассудка и сумасшествия. Дан хотел стереть печаль с её нежного лица, расчесать спутанные волосы... Нужно поспешить. Но обернувшись, он не обнаруживает дома. Смотрит по сторонам - тын тоже пропал. Вокруг снова непроходимый, сплетённый ветками поваленных деревьев, бурелом. Из-под гнилого корневища выростает тёмная фигура.

- Мама? - спрашивает Дан, пугаясь звучания собственного голоса, нарушевшего священную немоту.

Человеческий силуэт трясётся как в припадке. Живой мертвец! Дан не теряя времени бежит. Дух за ним. Это оказалась снова Хейши. Теперь она рассвирепела пуще прежнего. Злоба придала её ногам силу гепарда. Девочка без труда нагнала обессиленного Дана, которого так не вовремя повалили на землю спазмы.

Обугленное лицо Хейши предстало перед ним. Искажённые языками пламени руки, сжимали его, подавляя жалкие попытки вырваться. Спазмы в желудке снова дали о себе знать. Девочка открыла рот и впилась чёрными редкими зубами в плоть Дана. Нестерпимая боль, возникшая в ноге, поплыла по сосудам к мозгу. Всё это происходило как не с ним. Дух мальчика вышел из тела и наблюдал за начинающимся растерзанием.