Зацелованный Солнцем

Дан лежал на пыльной дороге, разбитый и угнетённый, безмолвной грустной статуей. Все мысли куда-то улетучились. Осталась только боль. По всему телу. Ноющая и щемящая. А сильнее всего болело в груди, словно на сердце опустили многотонный камень. Оно сжималось, тянулось в разные стороны. Вот-вот взорвётся, и тонкая нить жизни маленького брошенного мальчика оборвётся навсегда.

А солнце светило. То ли с насмешкой, то ли равнодушно. То ли бросало злорадные ухмылки негреющими лучами, то ли скучающе зевало. Освещённая этим неоднозначным светом, девчушка лет семи-восьми, пробежала меж двух низкорослых домиков. Светлые волосы, небрежно собранные в конский хвост, слегка развевались на ветру. Она спустилась с небольшого склона, поросшего квёлой травой цвета охры, и обернулась по сторонам, с полминуты постояв у пенька. Её любопытные глаза упали на рыжего мальчика, растянувшегося посреди отдалённой дороги. Она не раздумывая ринулась к нему и по пути чуть ли не споткнулась об въевшийся наполовину в грунт камень.

Девчушка была наивная и беспечная, смелая и любопытная, как обычные деревенские дети. Ничего не опасаясь, она подошла к Дану, не обратившего на её приход ровным счётом никакого внимания. Та, у которой было в этот день игривое настроение, немного расстроилась. Девочка спросила:

— Ты почему, мальчик, здесь лежишь? Ты болеешь?

Она вопросительно поморгала небесно-голубыми глазками, обрамлёнными густыми ресницами.

Дан посмотрел на неё только спустя несколько секунд. Вялым и опустошённым взглядом. Ему стало даже стыдно, что он выглядит таким слабым перед этой маленькой девочкой, но не найдя в себе сил даже повернуться всем телом к ней, мальчик отбросил мысль о том чтобы подняться с земли. Как будто сквозь сон, не слыша своих слов, он пробормотал:

— Есть такое.

Она задумчиво потёрла верхнюю губу о нижнюю и тогда её взгляд прояснился.

— Тогда лучше иди домой. Тебе надо съесть немного горьких лекарств, но можно заесть мёдом, — проговорила скороговоркой девочка, убрав за ухо непослушную прядь волос.

Дан сначала пытался включиться в её тараторенье, но потом будто потерял связь с реальностью — слишком устал. Когда звонкий высокий голосок затих, мальчик почувствовал на себе испытующий взгляд и поднял глаза на девочку. Она сосредоточенно осматривала его, как какой-нибудь доктор.

— Хорошо, что ты в шарфу, — заключила она, медленно кивая, — Я сейчас. Никуда не уходи.

Девочка поспешила в сторону склона и вскоре скрылась между домиками. «Никуда не уходи», полученное в данной ситуации, прозвучало бы в голове Дана как глумильная колкость. Но из уст невинной маленькой девочки всё казалось невинно и маленько. Таков закон человеческого восприятия. Плохо это или хорошо — никто точно не знает.

Через минут пять-десять, а может через больше, на вершине склона появилась полноватая женщина с цветастым платком на голове. За ней, с руками за спиной, широкими шагами маршировала девочка. Они о чём-то быстро и коротко переговаривались. Женщина подбежала к Дану и склонила над ним своё щебристое круглое лицо.

— Это твой же дом, да? — она указала на кряжистую хижину с перекошенной крышей, из которой мальчика сегодня выгнал собственный отец.

— Нет, — тихо ответил Дан.

— Скажи, где твой дом. Ты болен?

Она положила жилистую руку на его пылающей лоб и тут уже убрала её, будто притронулась к раскалённым углям.

— Скажи, — повторила она и её зрачки беспокойно расширились, — Мы недавно приехали сюда и никого не знаем.

Дан не знал что ответить, да и на разговор он совершенно не был настроен, так что решил промолчать. Сейчас он не был способен рассуждать здраво.

Старое лицо женщины искривило отвращение и страх, когда она случайно пальцами задела край красного шарфика и ощутила не гладкую кожу на шее мальчика, а грубую шрамистую поверхность. Она молниеносно отвернулась и тотчас закрыла глаза рядом стоящей девочке. Следы от порезов, рубцы — наискось, вдоль, поперёк — покрывали красно-бурую шею Дана. Пошатав головой, женщина зашевелила губами в немой молитве. Она взяла слегка удивлённую девочку за руку и повела её домой. Перед глазами Дана промелькнул лишь подол её длинного платья.

Они ушли. Будто и не приходили. А ведь так всегда. Незапятнанные чистые души, коей обладала эта семилетняя девочка, всегда пытаются помочь в силу своей доброты и беспечности. А те души, которые успели прожить десятилетия, набрались эгоизма, осторожности, параноидальной недоверчивости, пройдут мимо. Вид изуродованной шеи Дана разбудил беспокойство в женщине, и та ушла, несмотря на болезненное состояние абсолютно безобидного мальчика. Да, так всегда. Значит, это не есть плохо?

Дан же не думал у кого какая душа. Для него все люди были равны. Он обращал внимания на их достоинства, а не на недостатки. В этой женщине он увидел доброту, ибо ей явно было тяжело передвигаться из-за лишнего веса и, по всей видимости, больных ног, но тем не менее, она же в конце-концов подошла к нему. А оправданием ей будет то, что она уже успела поведать предательство и боль, которую привносят нехорошие люди в этот мир.

Оправдания. Сколько же лет Дан оправдывал гнусные поступки своего отца? Четыре года. А сколько лет он будет их вновь и вновь прощать? Всю жизнь. Но теперь лишь мысленно. Отец сам, в этот осенний день, выбрал путь полного одиночества, выгнав сына из дома. Лёжа здесь, на грязной дороге, мальчик пытался переварить все события и осознать что отец для него фактически умер.

Дан впервые почувствовал ненависть. И то, это чувство было больше похоже на обиду. Точно. Это обида с нотками ненависти. Наверное, только так можно описать его отношение к отцу. Но что ещё странно: Дан ощутил облегчение. Какой нормальный человек будет испытывать облегчение, когда тебя выставили из дома, как побитую собаку, и тебе больше некуда идти? Но Дан наконец выбрался из этого плена бесконечного насилия и боли. Ему теперь не придётся каждый день просыпаться с чувством усталости по утрам, терпеть удары тяжёлой руки, лихорадочно бежать за алкоголем каждый день, несмотря на болезнь, вести борьбу с собственными чувствами, печалиться, надеяться на исправление отца в лучшую сторону, оправдывать все его действия. Отныне Дан был свободен. Его судьба полностью в его руках.

Он снова вспомнил о лесе, из которого никто не возвращался. Мама могла ждать его только там. Дом с белыми стенами, увитыми алыми розами и запах кофе до сих пор стоял у него перед глазами. Дан очень боялся вдруг забыть этот чудесный сон, натолкнувший на мысль о походе в лес. Он хранил его как самую большую драгоценность на свете.

Дан попытался встать, но ноги тут же подкосились, будто забыли как ходить. Ладно. Тогда мальчик решил ползти. Как только он предпринял попытку лечь на живот, его рёбра соприкоснулись с камешком и это касание отдалось стреляющей болью в грудной клетке. Туда пришёлся один из безжалостных ударов отца. Дан скрутился эмбрионом на земле и обнял себя руками чуть выше живота. Он походил сейчас на птицу со сломанным крылом, пытающуюся взлететь. Когда боль прекратилась, мальчик встал на четвереньки, и, руками опираясь на колени, наконец встал на ноги. Коленки тряслись и дрожали. Дан раз и навсегда решил пойти в лес и наконец обрести счастье. А счастье всегда даётся тяжёлым трудом. Сквозь боль, падения, голод, словно разрывающий желудок на части и пересохшее горло от жажды, он уверенно шёл к своей цели. Босые ноги уже давно все были в грязи и занозах. Слава Всевышнему, что хоть головокружение прошло.

Дан стоит, чуть не валиться с ног, в одном шаге от крепости угрюмых сосен, брюзгливых, прямо как плюгавый Дэгги. Затаив дыхание, Дан вступил под неприветливые своды деревьев. Солнечный свет мгновенно растворился в тени. Этот лес отличался от обычного соснового леса только мраком. Неизвестная сила блокировала лучи вселенского светила. Мрак не был таким тёмным, как ночью, но и не был светлым, как днём. Можно сказать, что здесь царили сумерки. Запах хвои и смолы врезался в нос мальчика. Таких диких ароматов он ещё никогда не ощущал.

Дан обернулся и сделал пару шагов в сторону, где должна была быть деревня. Но её не было. Она пропала. Лес обступил мальчика со всех сторон. Зелёные глаза Дана потускнели. Жители деревни не возвращались не потому, что в лесу исполнялись их желания, а потому, что лес не отпускал их. В голову мальчика полезли дурные мысли, но он их тут же отбросил. У него больше нет дома, ему некуда вернуться. Он был рад исчезнуть для всех, включая отца.

Дан обошёл лес в радиусе пятидесяти метров от места, где он очутился впервые. Ничего интересного разведчик не нашёл, так что решил просто двигаться вперёд. Дан только сейчас заметил, что вся боль, мучающая его уже несколько дней, прошла, а усталость как рукой сняло. Головная боль, вызванная болезнью, полностью прошла, синяки и царапины от несметных ударов отца затянулись, будто на их месте всегда была гладкая мальчишеская кожа.

Два часа Дан шёл не меняя направления. Одна только надежда найти мать вела его по бестропному лесу. Но пейзаж не менялся: только бесконечные сосны и гниющий валежник у стволов. Колючий подлесок цеплялся за одежду и оставлял на ней дырки, хотя она и так была заплатанной. Иногда Дану попадались очень тонкие и молодые сосенки, либо особенно широкие, порой согнувшиеся, как Пизанская башня. Им он выделял особое внимание: обходил их со всех сторон, рассматривал, но ничего примечательного не обнаруживал.

Пару раз его голые ступни натыкались на острые ветки, затаившиеся в ворохе опавших листьев, и теперь ноги словно горели. Если бы не эта напасть, его бы пятки были в идеальном состоянии — Дан ещё с детства привык бегать босым по сельским дорожкам, поэтому кожа на его стопе отличалась твёрдостью и грубостью.

В животе уныло заурчало. Есть хотелось невообразимо. Ну или хотя бы попить — горло пересохло и начало побаливать. Хоть бы глоточек живительной жидкости! Сейчас ведь осень — сезон дождей. Почему бы дождю не пойти прямо сейчас? Или в этом странном, безмерном пространстве, уставленном соснами, не бывает дождей? Дан заметил, что освещение не поменялось в течении нескольких часов, хотя по его расчётам солнце в деревне уже должна была сменить луна, а лес, учитывая, что в начале его пути здесь смеркалось — окутать ночь.

Мальчик решил взобраться на дерево и посмотреть на лес с высоты птичьего полёта. К слову, ни одной птицы он ещё не повстречал. Наконец Дан заприметил сосну с крепкими низкими ветками. А это было непросто, ведь в основном все пруты оказывались старыми и сухими. Многие сосны вовсе были лишены каких-либо отростков, разве что пара-тройка у самой верхушки, и тем самым они походили на бездушные столбы, похожие на колонны в провинциальных церквушках.

Единственная крепкая ветка находилась на пару десятков сантиметров выше метра над землёй. Дану, со своим низким ростом в полтора метра, пришлось поднапрячься, чтобы задрать туда ногу. Он подпрыгнул, схватил сучок рукой и хотел было уже подтянуться, но на рёбра тут же надавили множество маленьких веточек. Дан не ожидал внезапного напора боли и отстранился. Установив причину неприятного ощущения, он предпринял ещё несколько попыток, и почти сразу смог встать на толстую ветку. Тут мальчик проявил беспечность: не проверив предварительно следующую ветку на прочность, он поставил на неё ногу, под весом которой она треснула надвое. Мальчик свалился с двухметровой высоты набок. Приземление оказалось удачным, лишь на плече выступила кровь от небольшой царапины.

Лёжа на продрогшей земле, усеянной сохлыми шишками, Дан вдруг вспомнил о хищниках. Водятся ли они здесь? Лес выглядит таким мёртвым. Только сейчас мальчик понял, что его окружает гробовая тишина, ведь ранее её заглушали шарканье ногами о листья. И она испугала его. Мальчик посмотрел на дерево, с которого только что свалился. С такого ракурса оно казалось особенно зловещим: ветки — ломкие худые пальцы ведьмы, трещины и изгибы чешуйчатого столба — изуродованное лицо, а широкая, но короткая, ветка посередине, будто она когда-то была длинной, но её переломали — нос.

Не дыша, Дан оперативными резкими движениями поднялся с земли и полез на сосну, сбегая от незримого монстра. Теперь он постучал несколько раз по ветке, прежде чем вступить на неё, и та оказалась пригодной. Дальше карабкаться было значительно легче: ветки были крепче. Только одна из них оказалась сухой, хотя на первый вид не вызывала подозрений.

Дан знал, что лучше не смотреть вниз и даже не оглядываться. И пока ему легко удавалось следовать своему же наставлению. Последняя ветка и — о чудо! —Теперь Дан видел раздолье зелёного моря верхушек сосен во всём его величии. Среди застывших в безмолвии деревьев ютилась прогалина — там не было ни единого хвойного деревца. Что же там? Может быть, река, полная рыбы? Или хижина доброго лесника с развешенными сушёными грибами по углам и травяным чаем? Дан очень хотел верить своим предположениям.

Слазить было страшно: высота достигала десяти или пятнадцати метров. От пота руки стали скользкими, но это не мешало держаться за шершавые ветки. Только дрожь в ногах заставляла спускаться крайне медленно. Ближе к земле Дан всё-таки умудрился упасть из-за неосторожного движения носка, однако на этот раз твёрдо приземлился на две ноги, как умелый руфер.

Молчаливые сосны уже не казались Дану такими зловещими. Он практически не замечал их, и только шёл вперёд, стараясь не откланяться от выбранного маршрута. Внезапно ухо мальчика уловило медленное и жалобное пиликанье скрипки. На фоне кладбищенской тишины оно прозвучало как майская гроза среди бела дня. Глаза Дана просияли — здесь есть живые люди! Он не один! С каждым его шагом, перерастающим в бег, звуки становились громче и неистовей.

Лес кончился неожиданно. Строгая ровная линия отделяла лужайку от чащи. Она выглядела очень неестественно. Ведь лес казался бесконечным, а тут — раз — и пустое место, словно выжженое осторожным пламенем пожара. Посреди поляны стояла девушка со скрипкой в руках. Она была настолько увлечена игрой, что не заметила приход Дана. Её опалое лицо с ввалившимися щеками выражало глубокую печаль. Скрипачка неустанно орудовала смычком своими невероятно тонкими руками. Судя по нездоровой худобе, она не ела как минимум дней пять. Из-под смычка полились тоскливые ноты. Скрипка заплакала. И её обладательница тоже. Её тёмные ресницы увлажнились, слёзы засияли в уголках глаз.

Дан решил подойти ближе. Уже когда его и девушку разделяли пять-семь метров, он наступил на палую ветку и хруст сильно напугал скрипачку. Звук затих и мёртвое безмолвие леса воскресло, будто и не пропадало. Оторопевшая девушка побледнела и скрипка покинула её руки. Она упала на смешавшиеся с грязью листья и, судя по зычному звуку, повредилась или небось разбилась.

— Из-звините, — заикаясь проговорил испуганный не меньше её Дан.

В растерянности скрипачка громко всхлипнула, отстранившись от своего обидчика. Страдалица явно планировала разразиться в истерике: по её щеке прокатились ещё несколько слёз, а нижняя губа задрожала. Она закричала так, что Дан чуть не оглох. От неожиданности он зажмурился. А когда раскрыл глаза, не обнаружил ни скрипачки, ни  скрипки. Что за наваждение? Мальчик в недоумении протёр глаза и стал озираться по сторонам.

— Здесь кто-нибудь есть? — негромко спросил он.

— Есть! — ответил хитрый мужской голос.

Дан, словно оцепенев, не мог выдавить ни единого словечка в ответ.

—Ну и зачем ты её напугал? Такой концерт испортил! — укоризненный тон отчётливо слышался в хрипловатым теноре и ещё пуще напугал Дана. — Ты что, окаменел?

Собрав всю волю в кулак и отбрасывая здравый смысл, Дан посмотрел на источник голоса. Это была поваленная прелая сосна, сухие ветки которой скрепляли серые от грязи и пыли сети паутины. Рядом с говорящим деревом стоял трухлявый пенёк.

— Простите, Вы — дерево? — голос мальчика дрогнул.

— Не-е-ет! — протянул голос. — Не совсем. Я здесь заперт. Ммм... Я имею ввиду — мой дух здесь заперт. — он выдержал сценическую паузу и пролепетал: - Бедная Лита!

Его голос был таким нормальным, что казалось прямо сейчас, совсем рядом, появиться мужчина, и округлит глаза от удивления. Но этого не происходило. Голос шёл из поваленной сосны.

— Извините, но я слегка не понимаю о чём вы... — Дан пытался говорить спокойно.

— Как о чём? Ты что, с луны свалился? — удивилась сосна.

— Не совсем. Я заблудился в этом лесу.

Робкий и тихий голос Дана резко контрастировал на фоне какого-то грубого и развязного, но при этом старческого, как бывает у добрых дедушек и бабушек, тона.

—А ты разве не умер?

Даже не успев удивиться странности вопроса, Дан на автомате дал отрицательный ответ.

— Так ты живой?! — воскликнул голос.

Дан не был уверен, вопрос это или нет, поэтому мялся на месте. Может он хотел что-то ответить, но слова застревали в горле.

— Закончишь также, как та музыкантка, Лита... А так красиво играет! Я бы ей текст написал к песне. — мечтательно протараторил голос.

— А что с ней случилось? — мальчик напрягся, не замечая, как сжимает от нервов ладони в кулаки.

— Она пришла ко мне, такая же живая как ты. И померла с голоду. Бедняга, бедняга! — он заревел как раненная собака.

— Как так? — с грустью спросил Дан, — Почему она не вернулась домой?

— Вернуться? — на выдохе произнёс дух.

В мыслях Дан тут же увидел перед собой качающего головой, склонённой в печали, мужчину.

— Эх, если бы это было возможным... — сокрушительно промолвил он.